Текст книги "Восхождение Лордов Тени (ЛП)"

Автор книги: Сара Сэмюэлс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц)

– Я думала, что потеряла тебя, – прошептала она. – Думала, они утащили тебя во тьму. Думала, что больше никогда тебя не увижу.

– Так и было, – тихо ответил я. – Они пытались.

Она вздрогнула, прижавшись ко мне, и заговорила неровным, дрожащим голосом.

– Когда они забрали тебя и Сальваторе, они вернулись за мной. Сказали, что я соучастница. Что я помогла вам убить твою мать.

Мир остановился.

– Ты тоже заключённая, – тихо сказал я.

Она медленно и устало кивнула.

– Заключённая. Целительница. Инструмент с бьющимся сердцем.

Мои колени подогнулись. Боль в позвоночнике вспыхнула с новой силой – яростная и беспощадная, но я почти не чувствовал её. Меня уничтожило эхо её слов.

Её ладони коснулись моего лица. Они были грубыми, покрытыми засохшей кровью и грязью, но дрожали так, словно она боялась, что я исчезну.

– Ты весь в крови, – прошептала она. – Боги, Лазарус… что они с тобой сделали?

Я попытался ответить, но слова застряли у меня в горле – словно осколки костей там, где должна была жить надежда.

Поэтому я ничего не сказал.

Я просто обнял её.

На короткое мгновение я позволил её теплу вытеснить холод.

На один удар сердца я поверил, что это место не сможет нас коснуться.

– Амара, – прохрипел я, и её имя нарушило тишину. – Любимая… я вступил в Испытания Лордов Тени. У меня не было выбора. Я сделал это, чтобы получить свободу.

Мы держались друг за друга так, словно сама земля уходила из-под ног, – две души, не желающие отпускать друг друга в небытие. Мои ладони лежали у неё на спине, ощущая каждый вдох, каждый удар сердца, доказывавший, что она жива. Её руки крепко обвивали мои рёбра, словно она могла удержать меня и не дать снова исчезнуть во тьме.

Она немного отстранилась, чтобы посмотреть на меня. Её лицо побледнело, осунулось от усталости, но в глазах всё ещё горел тот самый неугасающий свет.

– Зачем ты это сделал? – прошептала она дрожащим от ярости и горя голосом. – Для них это всего лишь игра. Северен наблюдает за твоими страданиями… и улыбается.

– Это единственный выход, любимая, – сказал я, стирая пепел и слёзы с её щёк потрескавшимися, содранными пальцами. – Я переживу это. Я одержу победу. И когда это случится, я заберу тебя домой. Я сожгу каждого, кто бросил нас в этот ад.

Её губы приоткрылись, словно она хотела возразить или о чём-то попросить, но слова так и не сорвались с них.

Я поцеловал её.

Этот поцелуй не был ни нежным, ни отчаянным. Он был всем сразу – потребностью, обострённой болью, и любовью, истерзанной борьбой за выживание. Наши губы встретились, словно столкнулись буря и пламя. Мир вокруг нас – камень, свет факелов, дым – перестал существовать. Остались только тепло между нами, рваное дыхание и дрожь, пробегавшая по её телу.

Она прижалась ко мне, дрожа, но оставаясь живой, и её ладони снова коснулись моего лица, будто она боялась, что я исчезну. Поцелуй стал жёстче, болезненнее, отчаяннее, словно мы пытались доказать друг другу, что всё ещё существуем. Её дыхание срывалось у моих губ, смешивая ярость и тоску. Она пахла солью, пеплом и сладостью всего, что мы потеряли.

Поцелуй стал глубже – одновременно жадным и неторопливым, таким, который отнимал и дыхание, и ощущение времени. Это была не похоть. Это было выживание. Узнавание, существовавшее задолго до слов. Как прилив, который снова и снова возвращается к берегу, даже спустя столетия разлуки.

Когда мы наконец отстранились друг от друга, наши лбы всё ещё соприкасались, а дыхание смешивалось.

– Если я умру здесь, – прошептал я, – то хотя бы мой последний вдох коснётся твоего.

– Тогда не умирай, – тихо ответила она. – Пока я ещё дышу.

Эти слова повисли между нами, словно клятва, более древняя, чем мы сами, произнесённая не богам, а тьме, которая пыталась нас поглотить.

Я провёл большим пальцем по её челюсти, стараясь запомнить её лицо в дрожащем свете факела. Она казалась одновременно хрупкой и вечной – последним прекрасным, что осталось в разрушенном мире.

На это короткое мгновение тюрьма перестала казаться гробницей и стала похожа на сердцебиение – один хрупкий, непокорный удар сердца посреди пустоты.

Мы целовались не для того, чтобы вспомнить любовь.

Мы целовались потому, что это было единственное, чего тьма ещё не могла у нас отнять.

Потом Амара посмотрела мне в глаза. Дым щипал её ресницы, но огонь в её взгляде не дрогнул.

– Ложись, – тихо сказала она. – На живот.

Её голос был спокойным, но пальцы дрожали.

Я без раздумий подчинился. Гордость сгорела вместе с моей плотью. То, что от меня осталось, уже не умело сопротивляться.

Под ладонями холодил известняк – грубый и влажный. Когда я опустился на него, боль пронзила всё тело – резкая, мгновенная, живая. Кожа цеплялась за неровный камень, и из моей груди вырвался хриплый вдох.

Амара опустилась позади меня. Я услышал тихий звон стекла, шелест льняной ткани, хруст трав, которые она растирала между ладонями. Их запах постепенно наполнил воздух – мята, мирра, кедровое масло и лёгкий цветочный аромат, пробивавшийся сквозь запах дыма.

Она осторожно сняла с меня остатки туники, её пальцы двигались с той осторожной точностью, с какой прикасаются к священным руинам. Во время Испытания ткань присохла к ранам, и, когда она оторвала её, вместе с ней сошла и кожа. Боль вспыхнула ослепительно ярко, пронзив мне спину, словно оживший огонь. Я крепко стиснул зубы, заставляя стон остаться внутри.

Потом её ладони коснулись моей спины – бережно, несмотря на страшные раны, осторожно, несмотря на дрожь в собственных руках, и с тем неповиновением, с которым она осмеливалась дарить милосердие в месте, созданном для жестокости.

Её руки двигались с точностью человека, который делал это слишком много раз, человека, научившегося делать милосердие похожим на повиновение. Она окунула полоску льняной ткани в целебную мазь и осторожно наложила её мне на спину.

Сначала мазь показалась холодной, потом начала. Тихое шипение, с которым она соприкоснулась с плотью, заполнило маленькую камеру.

– За мной постоянно наблюдают, – тихо, ровным голосом сказала она. – Мне разрешают выходить только для того, чтобы лечить. Не больше и не меньше. Я лечу тех, кого они выбирают, и только тогда, когда они этого хотят.

Её голос звучал ровно, но под этим спокойствием скрывалась едва заметная дрожь усталости.

Она сильнее прижала ткань к ожогу, и я не смог сдержать звук, сорвавшийся с моих губ, – наполовину стон боли, наполовину вздох облегчения.

– Я сплю на лежанке для целителей, – продолжила она тем же ровным голосом. – Но там холодно, а камень под ней не даёт мне забыть, где я нахожусь. Я ем из ржавой миски. Никакого света. Никаких голосов. Только цепи и тишина.

Пока она обрабатывала мои раны, запах трав становился всё сильнее. Боль притупилась, сменившись медленно разливающимся теплом, которое постепенно охватывало всё моё тело. Дышать стало легче, но совсем немного.

– Иногда, – прошептала она, – я забываю, какого цвета небо.

Её слова повисли между нами – тихие, хрупкие, поглощённые тьмой.

Я слегка повернул голову, чтобы посмотреть на неё в дрожащем свете факела. Её коса растрепалась, и одна прядь прилипла к щеке. Запястья были перепачканы кровью и пылью. Под глазами залегли тёмные тени – такие, которые уже никогда не исчезнут до конца. Кожа побледнела и натянулась на заострившихся от голода скулах.

Но она всё ещё была Амарой.

Всё ещё оставалась собой во всём, что действительно имело значение.

Всё ещё была той женщиной, которая когда-то увидела человека под моими шрамами.

Я взял её за руку и поднёс к губам. Её кожа была сухой, мозолистой и настоящей. Я уже успел забыть, что значит чувствовать что-то настоящее.

– Я обещаю тебе, Амара, – сказал я, и голос с трудом пробивался сквозь сорванное горло. – Я вытащу нас отсюда. Чего бы мне это ни стоило.

Она улыбнулась – едва заметно, тепло и так же мимолётно, как свет факела.

– Лазарус… – Моё имя тихо дрогнуло на её губах. – Ты нужен мне живым. Не умирающим ради надежды.

– Я должен пройти Испытания, – тихо сказал я. Эти слова казались чужими, тяжёлыми, словно их произносил кто-то другой. – Это единственный выход. Если я одержу победу, мы оба будем свободны.

Выражение её лица изменилось. Свет в её глазах померк, уступив место чему-то более холодному – страху, скрывавшемуся под маской понимания.

– Если они поймут, что ты мной дорожишь…

Её голос дрогнул, но она не договорила.

Наступившая тишина оказалась тяжелее окружающего нас камня. Она давила так, что заглушала даже потрескивание факела.

– Они уничтожат меня, – наконец прошептала она. – И заставят тебя смотреть.

Мои руки сжались в кулаки. Я закрыл глаза, пытаясь прогнать образ, который породили её слова, но было уже поздно – он уже выжег себя у меня под рёбрами и пульсировал с каждым ударом сердца.

– Я найду способ защитить тебя, – тихо сказал я дрожащим голосом. – Даже если ради этого мне придётся разорвать Северена голыми руками.

По её щеке скатилась слеза, блеснув в свете факела. Она ничего не ответила. Лишь наклонилась вперёд, пока её лоб не коснулся моего. Наше дыхание смешалось – хрупкое, неровное, но живое вопреки всему.

Долгое мгновение весь мир сузился до этой тишины. Два изломанных человека в недрах Дредхолда, глубоко погребённого под городом Угаритом. Нас окружали сырой камень и въевшийся в стены запах всего, что перенесло страдания в этом месте.

Дредхолд мог стереть людей в костяную пыль.

Мог выпить из них надежду, медленно истекая их кровью.

Но он не мог уничтожить это – это маленькое, невозможное милосердие, которое мы вырвали из его голодной пасти.

Наконец я отпустил её руку.

Через несколько мгновений железная дверь со скрежетом открылась.

На пороге появился стражник, и свет факела блеснул на бронзовых заклёпках его кожаного панциря. Моё сердце сжалось, но он не стал присматриваться. Лишь мельком взглянул на умирающего заключённого на лежанке, схватил меня за руку и вытащил в коридор.

Снаружи воздух был холоднее и влажнее – словно само дыхание земли. Факелы шипели в настенных держателях, а их дым стелился по известняковому потолку.

Хвала богам.

Нас не заметили.

Пока.

Единственным свидетелем того, что произошло, был умирающий человек, уже одной ногой стоявший в могиле.

Я покинул эту камеру не до конца исцелённым, не до конца целым.

Но с одной истиной, горевшей во мне.

Они могли сломать моё тело.

Могли содрать с меня кожу и назвать это искуплением.

Но они не сломают мою волю.

Пока Амара жива.

Я пройду Испытания Лордов Тени.

Я проползу через любые мучения, которые сможет породить подземный мир Угарита.

И когда доберусь до конца, когда упадёт последняя цепь и тень Северена встанет передо мной…

Я не просто выживу.

Я заставлю землю вспомнить, что значит дрожать.

И начну с Северена.

А закончу самим Дредхолдом.

Пусть тьма готовится.

Потому что я иду.

Не как человек.

А как возмездие, которое она сама создала.

ГЛАВА 13

САЛЬВАТОРЕ

Смрад вырвал меня из сна ещё до того, как сандалия стражника ударила по железной двери. Звук прорезал темноту, словно лезвие, скользнувшее по камню. Где-то дальше по коридору кто-то закричал – хрипло, надрывно. Так было всегда. Потом послышалось волочение, глухой скрежет тела, которое тащили к погребальным кострам, – ещё один труп для горы мертвецов.

Моя спина словно приросла к холодному каменному полу. Ни подстилки. Ни соломы. Только скользкий слой старой крови и обгоревшей плоти. Каждый вдох снова разрывал кожу на спине. Целитель, к которому меня привели вчера, – старик с дрожащими руками и почти ослепшими глазами – сделал всё, что мог. А мог он немногое. Он бормотал себе под нос молитвы, намазал ожоги какой-то зловонной мазью и велел мне поспать, если получится. Помню, тогда я подумал, что уже не проснусь. Возможно, ещё и не проснулся.

Запах масла всё ещё преследовал меня. Я чувствовал его – прогорклый, кислый, глубоко въевшийся в раны. Под ним моя плоть буквально сварилась. Я чувствовал, как огонь медленно ползёт по моей спине, пожирая меня дюйм за дюймом. Тогда я решил, что это конец, что боги решили: спасать меня не стоит.

Потом появились змеи.

Боги.

Эти ебаные змеи.

Они выползли из теней – сотни чёрных, скользких змей, чешуя которых поблёскивала в тусклом свете. Они ползли по камням, по моим ногам, груди, взбирались к самому горлу. Я чувствовал их тяжесть, ощущал, как раздвоенные языки касаются моей кожи, как клыки впиваются в плоть. Боль была невыносимой, словно огонь ожил и научился ползать.

Но никаких ран не было.

Ни яда.

Ни крови.

Ничего настоящего.

Только боль.

Во время Испытания нас с Лазарусом сковали одной цепью. Шея к шее. Запястье к запястью. Я даже не мог пошевелиться, чтобы сбросить их с себя. Не мог закричать – горло было обожжено, лёгкие забиты дымом. Я едва дышал. Я думал, что умираю. Я хотел умереть.

Потом появился огонь.

Я не знаю, как он это сделал. Я так и не увидел. В одно мгновение змеи были рядом – извивались, шептали, шипели наши имена, – а в следующее уже горели. Волна жара снова накрыла нас, сжигая наваждение и оставляя после себя лишь запах дыма и пепла. Когда всё закончилось, я всё ещё был жив.

Едва.

И только благодаря Лазарусу.

Что бы ни делал со мной отец – его кулаки, плети, бесконечные уроки боли, – ничто не могло подготовить меня к этому. Дредхолд не просто пытал. Он изучал тебя. Узнавал, что именно тебя ломает, а потом заставлял переживать это снова и снова.

Резкий металлический грохот вырвал меня из воспоминаний. Железная дверь с силой распахнулась, стены задрожали, а с потолка посыпались пыль и пепел.

– На ноги, грязные ублюдки, – рявкнул стражник.

Я не пошевелился.

Не смог.

Даже малейшее движение ощущалось так, словно с меня заживо сдирали кожу.

Он схватил меня за руку и рывком поднял на ноги. Перед глазами всё поплыло, боль вспыхнула ослепительной белизной.

– Рабочая смена, – прорычал он. – Испытания начнутся только в полночь. До этого у тебя ещё будет время истечь кровью в другом месте.

Я промолчал.

Его хватка усилилась.

Кости в моей руке затрещали.

– Ты что, не слышал, что я сказал?

Я повернул голову, и мой голос прозвучал тихо и хрипло.

– Я тебе не ебаный вьючный осёл.

Он замер.

Его рука потянулась к клейму, висевшему на поясе. Кончик всё ещё светился после чужой плоти.

Раскалённый прут опустился мне на плечо с треском, расколовшим воздух.

Боль взорвалась внутри меня – ослепительная, всепоглощающая.

Камеру наполнил запах моей собственной горелой кожи – резкий, с привкусом железа и палёного жира.

Но я не закричал.

Я не собирался дарить ему это удовольствие.

– Думаешь, стал воином только потому, что выполз после одного ебаного Испытания? – выплюнул он. – Посмотрим, надолго ли тебе хватит этого языка.

Я поднял голову, тяжело дыша.

Через камеру я увидел Лазаруса.

Он лежал лицом вниз на каменном полу, а сандалия стражника упиралась ему в спину. Над ним возвышался другой надзиратель, смеясь, пока снова и снова бил Лазаруса кулаком по рёбрам. Глухие удары и сбившееся дыхание сливались в болезненный ритм.

Дредхолду не нужны были причины.

Боль была их религией.

А жестокость – их ебаной молитвой.

Один из стражников присел рядом с Лазарусом, растянув губы в ухмылке, обнажившей гнилые зубы. Лазарус так сильно стиснул челюсти, что я услышал скрежет его зубов.

– Ну надо же, – усмехнулся стражник. – Похоже, целительница неплохо тебя подлатала. Жаль только, что с ней может случиться, когда тебя не будет рядом. Может, я заберу её себе. Покажу ей, что такое настоящий трах.

Лазарус бросился на него, словно зверь, сорвавшийся с цепи.

– Только тронь её, и я вырву тебе ебаные глаза зубами!

Я едва успел схватить его, когда он рванулся вперёд. Плечо горело после удара клеймом, но я крепко удержал его и оттащил назад.

– Какого хуя происходит? – процедил я сквозь зубы. – Какая ещё целительница?

Он не ответил.

– Лазарус! – рявкнул я, встряхнув его. – Какая, блядь, целительница?

Он замешкался, потом опустил взгляд.

– Амара, – прошептал он, словно само её имя могло причинить боль.

Это слово ударило меня прямо в сердце.

– Она здесь? – мой голос сорвался. – Она действительно здесь?

– Они забрали её, когда схватили нас, – пробормотал он, бросив взгляд на стражников, будто тайна всё ещё могла её защитить. – Я не знал, как тебе сказать.

Я толкнул его, чувствуя, как внутри закипает ярость.

– Ты даже не подумал мне сказать? Ты скрывал это от меня?

Стражники уже ухмылялись – широко, зло, словно падальщики, питающиеся нашими чувствами.

– Сальваторе, я не думал, что это имеет значение, – огрызнулся Лазарус, толкнув меня в ответ. – После вчерашнего Испытания я был не в себе. Когда я снова увидел её, то даже не понял, настоящая она или нет. И до сих пор не уверен.

– Может, для тебя она любимая женщина, – холодно сказал я, – но для меня она тоже друг. Северен дёргает за ниточки, как кукловод, – подсовывает нам разных целителей, разное утешение, разные пытки. – Я сделал шаг ближе, и цепи между нами звякнули. – Неужели ты не понимаешь? Он пытается нас рассорить.

Лазарус сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели.

– Ты вообще слышишь себя? Северен выбирает любимчиков? Да ты, блядь, с ума сошёл.

– Тогда объясни мне вот что, – прорычал я. – Почему, блядь, к тебе отправили Амару, а меня бросили к какому-то умирающему старику, который даже не мог удержать руки? Тебе досталась она – опытная целительница, которая дорога мне не меньше, чем тебе.

Наступившая тишина была тяжелее цепей, сковывавших нас. Стражники наблюдали, ожидая, когда один из нас сорвётся, чтобы насладиться этим зрелищем.

Среди запаха горелой плоти, эха криков и звука нашего собственного дыхания я понял, чего на самом деле добивается Северен. Он хотел не просто испытать наши тела. Он хотел отравить всё, что ещё осталось от нашего братства.

Мои кулаки сжались.

Дыхание стало обжигающим.

Меня отделял всего один удар сердца от того, чтобы врезать Лазарусу кулаком в лицо.

Но прежде чем я успел это сделать, стражник схватил меня за запястья и вывернул их так, что руки пронзила острая боль. Из лёгких будто выбило весь воздух. Ревность, предательство, ярость – всё обрушилось на меня одной сокрушительной волной.

– Она здесь, чтобы использовать её против нас! – прорычал я, вырываясь из хватки ублюдка. – Неужели ты этого не понимаешь? Они хотят нас разделить. Хотят, чтобы мы дрались друг с другом. Если мы не будем держаться вместе, нам конец в этой ебаной дыре!

– Прибереги этот спектакль для Испытаний, – усмехнулся удерживавший меня червь. – Пошёл.

Нас выволокли из камеры, словно мешки с мясом, и погнали по коридору. Факелы разбрасывали искры, а их свет вырезал тени на лицах, измождённых голодом и болью. Вдоль стен лежали тела – одни едва дышали, другие уже не двигались. Кровь стекала в трещины камня, будто была частью самого здания. Воздух густел от мух, и их непрерывное жужжание превращалось в сплошной белый шум.

Я наступил на что-то мягкое и опустил взгляд.

Тело.

Глазницы были выедены, а во рту копошились личинки.

Меня чуть не вырвало.

К горлу подступила горячая желчь.

– Уберите это, – приказал червь. – Оба.

Я посмотрел на труп у своих ног, представляя человека, который назвал меня вьючным ослом, представляя, как голыми руками вырываю ему глотку. Вместо этого я заставил себя спокойно спросить:

– Что нам с ними делать?

Улыбка стражника стала шире – медленная, довольная улыбка человека, давно забывшего, что такое милосердие.

– Видите тех, что сохнут на стене? – Он кивнул в сторону тел, висевших, словно туши на бойне. – Подвесьте свежих рядом с ними. Чтобы всё выглядело как положено.

К нашим ногам со звоном упали железные крюки – острые, покрытые ржавчиной. Один, скребнув по камню, остановился в нескольких дюймах от моей ноги, словно предупреждение.

Это была не тюрьма.

Это было кладбище, которое так и не научилось переставать пожирать мёртвых.

Весь остаток дня мы с Лазарусом не разговаривали.

Нам больше нечего было сказать.

Мы работали бок о бок, скованные одной цепью за запястья, но между нами словно лежали многие мили. Ни слов. Ни взглядов. Только бесконечный ритм нашего наказания.

Работа была простой.

И жестокой.

Отскребать камни, покрытые засохшей кровью.

Поднимать тела, остывшие за ночь.

Подвешивать их за рёбра, пока железные крюки разрывали плоть, словно перезревший плод.

Позади меня что-то сорвалось.

Тело.

Оно упало.

Глухой удар о камень эхом прокатился по коридору, словно захлопнулась дверь.

Я вздрогнул прежде, чем успел себя остановить.

И возненавидел себя за то, что всё ещё способен вздрагивать.

Я убеждал себя, что худшее уже позади. Что Испытания выжгли из меня всё, что ещё могло чувствовать. Но правда была проще: смрад, жара и повсюду ползущая гниль постепенно проникали внутрь. Они обдирали тебя до тех пор, пока ты не начинал слышать, как собственное сердце шепчет: «Уходи».

Когда я вытер лицо, кровь размазалась от щеки до челюсти. Я не знал, чья она – моя, Лазаруса или мертвецов.

Это уже не имело значения.

Ничто больше не имело значения.

Стражники выкрикивали приказы, и их голоса скрежетали, словно кремень о сталь.

Мух становилось всё больше, и они чёрным роем кружили вокруг факелов.

В трещинах между камнями кишели личинки, прекрасно чувствовавшие себя там, где никогда не появлялся солнечный свет.

И всё же мы продолжали работать.

К наступлению ночи кожа на моих ладонях была содрана до мяса. Она слезала от ладоней до костяшек, оставляя красную, блестящую плоть. Желудок сводило так сильно, что меня вот-вот должно было вырвать желчью и пылью. Каждый вдох отдавал гнилью. Каждый звук был криком, давно потерявшим своего источника.

Здесь не было отдыха.

Не было сна.

Не было милосердия.

Только ожидание.

Потому что где-то за этими стенами всё ближе подбиралась полночь.

А вместе с ней – следующее ебаное Испытание.

Колокол ударил.

Один раз.

Второй.

Каждый удар прокатывался по Дредхолду, словно раскаты грома, проходящие сквозь кости самой земли. С потолка сыпалась пыль, вспыхивая в свете факелов.

Никто не двигался. Все заключённые замерли на месте, будто один только этот звук мог вырвать их души из тел. В Испытаниях Лордов Тени нас осталось пятьдесят пять.

В нескольких шагах от меня стоял Лазарус со связанными запястьями. Половину его лица скрывал свет факела. С самого утра мы не сказали друг другу ни слова.

Теперь, глядя на него, я видел только расстояние между нами, словно это проклятое место постепенно отнимало его у меня.

– Построиться! – рявкнул стражник.

Цепи зазвенели, когда люди, пошатываясь, заняли свои места. Коридор пропах смолой и ржавчиной, густой дым стелился, словно туман. Факелы шипели, озаряя влажные стены дрожащим светом.

Другой стражник ударил древком копья о каменный пол.

– На колени.

Мы подчинились. Звук металла о камень волной прокатился вдоль строя. Воздух застыл, тяжёлый, натянутый между ударами сердца и тишиной.

И тогда раздался голос.

На этот раз не шёпот, а нечто более глубокое – низкое, размеренное, нечестивое. Он не отдавался эхом. Он вибрировал в стенах, проходил сквозь каждого человека, стоявшего на коленях.

– Эта ночь, – произнёс голос, спокойный, как неподвижная вода, – станет Испытанием Отражения.

Стражники напряглись и склонили головы, словно тростник под порывом ветра.

Я знал этот голос.

Его знали все.

Северен.

– Каждый из вас, – продолжил он, – предстанет передо мной, и я увижу всё, что гниёт под вашей плотью. Ваши грехи. Ваши желания. Ваши страхи. Правду, которую вы скрываете даже от самих себя.

Бронзовая дверь в конце коридора с протяжным скрипом открылась. Из неё хлынул холодный воздух, густо пропитанный запахом благовоний и цветов, слишком долго пролежавших на могиле. Символы, вырезанные на двери, светились, пульсируя, словно вены под кожей.

– Ваши тела выдержали испытание, – сказал Северен. – Теперь на колени встанет ваш разум.

Стражник поднял факел.

– Сальваторе Лориан, – выкрикнул он.

Вот же, блядь.

Конечно.

Первым они выбрали именно меня.

Цепь на моих запястьях резко натянулась. Я не посмотрел на Лазаруса.

Не смог.

Потому что тогда я вспомнил бы, каково это – всё ещё иметь брата в этом аду.

Бронзовая дверь со скрипом открылась. Воздух, хлынувший изнутри, дрожал, густой от теней и золотистого света, пропитанный приторным запахом гниющих благовоний. Пока меня тащили вперёд, следом раздался смех Северена – тихий, понимающий, беспощадный.

– Сальваторе Лориан, – протянул он, и его голос выполз из темноты. – Должен признать, я очень долго ждал возможности заполучить тебя наедине. Чтобы… побеседовать.

– Хватит пиздеть, Северен. Начинай своё ебаное Испытание, – выплюнул я.

В ответ раздался тихий смешок – низкий, снисходительный, словно змея выпустила струю дыма.

– Не терпится впустить меня к себе в голову. Вижу, сегодня вы с Лазарусом отдалились друг от друга. Твой так называемый брат.

– Это всё из-за тебя.

– Из-за меня? – Его голос кружил вокруг меня, заполняя собой всё пространство. – И почему же?

– Я тебе не доверяю, – прошипел я. – Я чувствую это костями – ты хочешь уничтожить нас. Наше братство. Нашу связь с Амарой. Ты отравляешь наши мысли, настраивая нас друг против друга. Моя душа знает, что мы уже встречались раньше. Но запомни, Северен: мы с Лазарусом пройдём эти Испытания, а потом уничтожим тебя.

– Какие смелые слова, Сальваторе.

По камере пробежала дрожь. Пламя факелов склонилось, словно сам воздух преклонился перед ним. Затем он вышел из дыма – в чёрно-бронзовых одеждах, с глазами, сиявшими, как расплавленное золото. Его улыбка была терпеливой, древней и жестокой.

Северен медленно обошёл меня. Каждый его шаг отзывался шорохом сандалии по камню, каждое дыхание словно полосовало мне спину.

– Я знаю о тебе всё, – тихо сказал он.

– Я наблюдал за тобой с тех самых пор, как ты был сломленным маленьким принцем… окружённым золотом, но умирающим от недостатка любви. Вокруг тебя всегда были слуги, готовые кланяться и прислуживать, но отец замечал тебя только тогда, когда хотел причинить тебе боль.

Его улыбка растянулась ещё шире, словно вновь открывшаяся рана.

– Ты выпрашивал его любовь, как нищий выпрашивает еду на пиру. Ползал по каменному полу с кожей, разодранной его плетью, с сорванным горлом после молитв человеку, который видел в твоих глазах только позор.

Воздух стал густым от его слов, пока не начал заполнять мои лёгкие, словно дым.

Он наклонился ближе. Его улыбка уже не была человеческой – лишь злоба, натянутая на кости.

– Твой отец запер тебя во дворце тишины. Он никогда не обнимал тебя. Никогда не хвалил. Он прикасался к тебе только для того, чтобы причинить боль. А ты, – его голос затянулся вокруг меня ещё туже, – всё равно выпрашивал его одобрение. Как собака. Сломленная, истекающая кровью, отчаянно ждущая ласки, которой так и не дождалась.

Мои пальцы дрогнули.

Челюсти сжались.

Но его голос проникал всё глубже – сквозь плоть, сквозь мысли, просачиваясь в трещины моего сознания, словно яд.

– Он никогда не выставлял тебя напоказ. Никогда не называл своим сыном. Ты был его позором. Его разочарованием. Его постыдной тайной.

Он остановился передо мной, поднял палец и прижал его к моей груди.

– И с тех пор ты тратишь каждый свой вдох, пытаясь доказать ему, что он ошибался. Пытаясь превратить боль в цель.

Его глаза вспыхнули ещё ярче.

– Пытаясь стать мужчиной.

Он наклонился так близко, что его дыхание коснулось моей кожи.

– Но ты никогда не станешь никем, кроме того, кем он тебя сделал.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – прорычал я, хотя мой голос дрогнул.

Северен улыбнулся.

Эта жуткая улыбка с растянутыми губами – созданная, чтобы внушать страх, созданная, чтобы рвать на части. Она растянулась дальше, чем это было возможно для человеческого лица.

– Ох, Сальваторе, – почти ласково произнёс он. – Твой отец возненавидел тебя с того самого момента, как ты появился на свет. Твоя бедная мать умерла, рожая тебя, и он так и не смог тебя за это простить. Каждый раз, когда он смотрел на тебя, он видел её смерть. Поэтому он сделал смыслом своей жизни превратить твою жизнь в такое же мучение, какой оказалась её.

Голос его звучал мягко, почти сочувственно, но слова причиняли боль.

– Заткнись, – огрызнулся я, и голос предательски сорвался.

Но он не остановился.

– Нет, Сальваторе, – прошептал он. – Давай наконец говорить начистоту.

Он присел так, что его тень полностью накрыла мою. Запах пепла, дыма и сырой могильной земли проник мне в лёгкие.

– Твой отец избивал тебя, чтобы напоминать самому себе, что власть всё ещё принадлежит ему. Ты плакал не из-за боли. Ты плакал потому, что хотел, чтобы он остановился. Хотел, чтобы он полюбил тебя.

Он коснулся пальцем моей челюсти.

– Скажи… ты ведь когда-нибудь представлял, что он смягчится? Назовёт тебя сыном?

Свет факелов стал синим, а стены камеры словно начали сжиматься с каждым вдохом. В осколках бронзы снова проступили воспоминания: двор в Угарите, стены из песчаника, свист плети. Слуги, отводящие глаза. Голос мальчика, умоляющего прекратить.

– Прекрати, – выдохнул я.

Воспоминаний становилось всё больше.

Рука моего отца.

Портрет матери.

Я на коленях.

– Прекрати.

Глаза Северена вспыхнули, словно раскалённые угли.

– Ты умолял его не называть тебя слабым. Но сам боялся, что он прав.

Плеть снова опустилась, и я почувствовал её – старая плоть вновь разошлась, а по спине потекла кровь, которой не существовало.

– ПРЕКРАТИ! – взревел я.

Он поднял руку, и осколки взмыли в воздух, закружившись в медленном сверкающем вихре. В каждом из них снова появилось лицо моего отца – глаза, полные презрения, губы, произносящие обвинение.

– Ты убил любовь всей моей жизни, – прошипело видение. – Ты убил свою мать. Ты отнял её у меня.

Что-то внутри моей груди разорвалось.

– Я не хотел этого, – прошептал я. – Она умерла, рожая меня. Разве это моя вина? Если бы я знал, я бы поменялся с ней местами. Лучше бы я вообще не рождался. Лучше бы я хотя бы знал её.

Осколки продолжали висеть вокруг нас, отражая свет факелов, словно застывшие в воздухе капли крови. Пульс грохотал у меня в ушах.

– А что, если я назову тебе её имя? – мягко спросил Северен.

У меня сжалось горло.

– И что ты потребуешь взамен?

Его улыбка стала ещё шире, а уголки губ снова растянулись этим нечеловеческим образом, который я уже ненавидел.

– Это решать мне, – сказал он. – Когда я сочту нужным. Но сейчас… – он подошёл ближе, и его тень накрыла мою, – сегодня я достаточно великодушен, чтобы назвать тебе её имя.

Он поднял руку.

Осколки вспыхнули, засветившись изнутри, а воздух задрожал, словно раскалённый камень. Медленно они повернулись ко мне, и их поверхность ожила.