Текст книги "Восхождение Лордов Тени (ЛП)"

Автор книги: Сара Сэмюэлс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 32 страниц)

ГЛАВА 16

САЛЬВАТОРЕ

С прошлого испытания прошло две ночи тишины и смерти. Дредхолд никогда не спал, но казалось, будто он затаил дыхание, ожидая, кто из нас сломается первым.

С той ночи, после истории с Амарой, я больше не разговаривал с Лазарусом. Я выставил себя полным идиотом, потянувшись к тому, что никогда не принадлежало мне. С тех пор он даже не смотрел в мою сторону. Теперь он нашёл утешение в других – Орине, Тареке, Риане, этих ебаных тюремных крысах.

Теперь они работали вместе, ели вместе, шептались по углам, словно братья. Когда-то его братом был я. Теперь он едва встречался со мной взглядом.

Каждый раз, когда я видел их вместе, внутри меня что-то скручивалось. Ревность. Ярость. Та самая ярость, которая жжёт холодом. Он выбросил годы нашей дружбы ради жалких подачек от этих проклятых заключённых. Я убеждал себя, что мне всё равно, но это было ложью. Мне было не всё равно настолько, что я хотел видеть их всех мёртвыми.

И тут прозвучал колокол.

Его звон прокатился по каменным стенам, словно гром, запертый глубоко под землёй. Настало время следующего испытания.

В полночь в коридор вывели только двенадцать человек – двенадцать полумёртвых мужчин, кожа которых едва держалась на костях. Мы двигались как тени, а не как заключённые. Пол был скользким от сырости, дым факелов стелился под потолком, словно старые призраки. Мы выглядели не как выжившие, а как те, кого земля уже забрала себе.

Меня тошнило от того, что Орин и его стая крыс всё ещё были живы. Их голоса скребли по моему сознанию, словно точильные камни. Они крутились вокруг Лазаруса, шептались с ним, питались его светом так, будто он был обязан делиться с ними собой. Я видел, как он подпускал их к себе, как даже не вздрагивал, когда их грязные руки ложились ему на плечо.

Когда-то рядом с ним стоял я.

Теперь рядом с ним стояли они.

Скоро я разорву это крысиное гнездо и напомню им, кому он принадлежит.

Коридор полностью поглотил нас. Воздух стал холоднее, тяжёлый от запаха плесени и пота. Ноги волочились по известняку, обречённые тяжело дышали, и эти тихие, хриплые звуки тонули во мраке. Под всем этим скрывалась такая густая тишина, что она давила на уши, словно была живой.

Нас загнали в низкую камеру, где стены смыкались вокруг, словно рёбра. Сверху, через трещину, просачивалось бледное свечение – слабое, почти бесцветное. Это был не свет. Это был его призрак, слишком тусклый, чтобы согреть, слишком слабый, чтобы принести хоть какое-то утешение. В нём кружилась пыль, похожая на остатки сгоревших душ.

– В круг, отребье, – рявкнул стражник, постукивая дубинкой по полу.

Мы подчинились. Босые ноги зашаркали по камню. Плечи опустились. Воздух наполнился запахом немытых тел.

Орин и Риан тихо засмеялись себе под нос – самодовольно, почти неслышно. Я представил их глотки под своими руками и почувствовал, как внутри меня сладко что-то сжалось. До рассвета этот смех умрёт.

И тогда появился он.

Северен.

Лорд Тени.

Он вышел из темноты так, словно его породил сам камень. На груди у него покачивались нанизанные на шнуры кости – суставы пальцев, птичьи черепа, зубы, отполированные годами прикосновений. Волосы свисали жирными прядями, кожа была бледной, как известковая пыль. А его глаза – пустые, бездонные – горели голодом, которого не должно быть ни у одного человека.

– Добро пожаловать в Круг Крови, – прохрипел он, и потрескавшиеся губы растянулись в улыбке. От этого звука по моей спине пробежал холод.

– Некоторые из вас думают, что знают, что такое страх, – сказал он, медленно обходя круг. Кости на его груди тихо постукивали друг о друга, словно перешёптывались. – Боль. Голод. Страдание.

Он остановился передо мной. Свет факела скользнул по краю его улыбки.

И в тот момент я понял: это испытание будет проверять не моё тело.

Оно будет проверять всё человеческое, что ещё осталось во мне, и смотреть, как быстро сможет это отравить.

Он вдруг замер, склонив голову набок, словно стервятник, разглядывающий умирающую добычу. Его улыбка стала ещё шире.

– Нет, – прошептал он. – Пока ещё нет.

Никто не дышал. Казалось, даже факелы стали гореть слабее.

– В земле зарыто оружие, – продолжил он, и его голос сочился, словно яд из раны. – Почти всё оно сломано. Разбито. Бесполезно. Используйте кулаки. Ногти. Зубы.

Из его груди вырвался тихий, мертвенно-холодный смешок.

– Мне всё равно, как вы выживете… или выживете ли вообще. Большинство из вас подохнет.

Он остановился под трещиной, откуда лился этот призрачно-бледный свет. Свечение окутало его, а тени потянулись к нему, словно поклоняясь. Они ещё сильнее подчеркнули впадины его лица, и он стал похож не на человека, а на череп, который вспомнил, как дышать.

Что-то внутри меня отшатнулось.

А что-то другое, наоборот, потянулось к нему.

– Вас могут покусать, – проворковал Северен, и его голос пополз по кругу, словно дым, – животные… или вы сами друг друга. – Его улыбка стала ещё шире, обнажив неровные зубы в призрачном свете. – Пчёлы? – Он снова склонил голову набок, будто насмехаясь над милосердием. – О, они прилетят независимо от того, готовы вы или нет. Я бы посоветовал вам не кричать…

Его улыбка стала ещё шире.

– …но стенам больше нравится, когда вы всё-таки кричите.

Он запрокинул голову.

Из его груди вырвался низкий, гортанный, неправильный смех. Он прокатился по залу, словно погребальный гимн, лишённый всякого милосердия. Стражники тоже расхохотались. Их безумный, надтреснутый смех ударялся о стены, пока не стало казаться, будто вместе с ними смеётся сам камень.

Мои руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Я ненавидел его – этого короля падали, этого мясника в человеческом обличье. Северен. Даже его имя отдавало ржавчиной.

– Лишь немногие из вас выползут отсюда живыми, – прошипел он, и его слова поползли по воздуху, словно опарыши по трупу. – Так сделайте так, чтобы это чего-то стоило. Истекайте кровью за шанс обрести хоть какое-то значение.

Из темноты донеслось глубокое, древнее, голодное рычание. Затем раздались крики. Паника пронеслась по рядам, словно огонь по сухой соломе. По коже побежали мурашки. Каждый из нас знал этот звук.

Зверь.

Я двинулся раньше, чем успел это осознать, – к Лазарусу. Не из страха. Просто потому, что мы всегда поступали именно так. Когда мир становился жестоким, когда в ход шли кулаки, когда чужой смех резал больнее ножа, когда на меня обрушивалась ярость моего отца, мы всегда стояли друг за друга. Мы были друг для друга и щитом, и оружием. Эта связь пережила всё.

Поэтому я пошёл к нему.

Но он отвернулся. Его челюсть сжалась. Он даже не посмотрел на меня.

В груди словно что-то рухнуло.

Неблагодарный ублюдок. Он пережил прошлое испытание только благодаря мне. Потому что я заставил его есть, когда он предпочёл бы умереть от голода, потому что сделал то, на что он не смог решиться. И теперь он смотрел на меня так, будто чудовищем был именно я.

Северен поднял кулак, и кости на его груди тихо звякнули. Его улыбка растянулась, обнажив зубы цвета старого пергамента.

– Начинайте! – проревел он.

Ворота с пронзительным скрежетом распахнулись. В зал ворвался лев. Его кожа туго обтягивала рёбра, а грива слиплась от засохшей крови. Его рёв стряхнул пыль с потолка. Следом появился тигр – крупнее, покрытый грязными полосами и шрамами. Оба зверя начали кружить, и их рычание слилось в один долгий голодный вой.

Северен медленно отступил во тьму. Его силуэт распался, словно дым, но его присутствие осталось – холодное, затаившееся, выжидающее.

А затем мир раскололся.

Люди закричали.

Рёв льва заглушил всё остальное. Кровь горячими брызгами ударяла в стены. Ржавые клинки звенели. Чей-то череп треснул под ударом дубинки. Воздух настолько пропитался запахом железа и страха, что дышать стало больно.

Осколок металла блеснул в свете факелов – сломанный клинок, наполовину зарытый в землю. Я бросился к нему, ударившись коленями о камень и вытянув руку.

Но другой заключённый схватил его первым.

– Нет!

Это слово вырвалось у меня из горла – наполовину рык, наполовину крик. Ярость вспыхнула во мне, словно масло, брошенное в огонь. Я схватил его за запястье, резко вывернул руку и с силой ударил её о своё колено.

Кость хрустнула с таким звуком, что на мгновение заглушила всё вокруг. Его крик прорезал воздух – пронзительный, звериный. Клинок выскользнул из его руки и со звоном упал на землю, успев покрыться его кровью ещё до того, как коснулся какого-либо зверя.

Мои пальцы сомкнулись на рукояти.

И впервые за несколько дней я улыбнулся.

На другом конце зала Лазарус держал в руках ржавое копьё. Его челюсть была напряжена, а взгляд прикован ко льву перед ним – истощённому зверю с выпирающими рёбрами и пеной на пасти.

Лев бросился вперёд.

Лазарус встретил его лицом к лицу. Копьё точно вошло ему в глаз. Лев издал такой рёв, какого не должно существовать в мире людей. От него задрожали факелы, а с потолка посыпалась пыль. Он вслепую полосовал воздух когтями, пытаясь разорвать Лазаруса.

Не успев ничего обдумать, я оказался рядом. Мой клинок сверкнул один раз, рассекая воздух и вспарывая мягкую плоть его горла, пока Лазарус вгонял копьё ещё глубже.

Вместе мы убили его.

Лев дёрнулся раз.

Потом ещё раз.

И замер.

Густая кровь растеклась под его телом, впитываясь в землю и подползая к нашим ногам. Мы стояли над ним, тяжело дыша, а лица освещались красным светом факелов.

И в этот короткий миг тишины внутри меня что-то изменилось.

Что-то тёмное.

Что-то голодное.

И этому понравилось то, что оно почувствовало.

Железные ворота снова заскрежетали.

Из темноты донёсся скрежет когтей и глухое рычание новых голодных зверей. Вперёд вышли волки – облезлые, с безумными глазами и пеной, стекающей с клыков. Следом в круг вышел ещё один тигр. Его рёбра отчётливо проступали под полосатой шкурой, а из пасти в холодном воздухе вырывался пар.

Они шли на нас не потому, что были голодны.

Им нравилось убивать.

Зал пульсировал кровью и шумом.

Мы с Лазарусом двигались как одно целое – две тени, сшитые вместе инстинктом и общим прошлым. На одно короткое мгновение всё стало как прежде, ещё до того, как предательство начало разъедать нашу связь. Мы снова поймали прежний ритм, словно сам мир на мгновение остановился, наблюдая за нами. Его удары продолжались моими. Его дыхание вторило моему. В наших жилах пело выживание – гимн, выкованный голодом и отчаянием.

Вокруг нас выла тюрьма.

Люди кричали.

Звери пожирали свою добычу.

Воздух дрожал от запаха меди и гниения. Плоть рвалась, кости ломались. Стены впитывали всё это, а тёмные прожилки на них блестели в свете факелов.

Один из заключённых молил о пощаде. Его голос сорвался на высокий крик, а затем захлебнулся булькающим хрипом, когда тигр сомкнул челюсти на его горле. Веер алой крови брызнул на известняк. Этот звук ещё долго висел в воздухе – влажный, отвратительный, словно смех, вырванный у мертвеца.

Под ногами задрожала земля. Камень глухо застонал. Затем послышался звук – тихий, дрожащий, почти человеческий.

Гул.

Он поднимался из-под пола, из глубины стен. Казалось, сам Дредхолд зашевелился, словно внутри его каменного тела просыпалось что-то огромное, крылатое.

Потом воздух пришёл в движение.

Они хлынули из трещин.

Насекомые.

Маленькие.

Чёрные.

Бесчисленные.

Их крылья вибрировали на одной пронзительной ноте, похожей на звук тысячи ножей, рассекающих темноту. Они заполнили зал, заслонив собой свет факелов, словно сама ночь обрела форму и научилась летать.

Я отбивался окровавленными руками, но они цеплялись за меня, запутывались в волосах, заползали в уши, а их укусы прожигали кожу огнём. Этот гул заглушил всё – зверей, крики, биение моего сердца. Всё превратилось в один бесконечный звук, в океан боли.

Звери были ужасом.

Это было мучением.

Это был сам Дредхолд, распахнувший свою глотку, чтобы нас пожрать.

Рядом со мной Лазарус сражался без колебаний. Его движения были точными, почти безупречными. Он вонзил копьё льву между рёбер, провернул его, выдернул и тут же развернулся к новой угрозе, ещё до того, как первое тело успело рухнуть на землю. Кровь покрывала его руки и лицо, но он не дрогнул.

Он выкрикнул моё имя.

А может, пытался предупредить.

Я уже не понимал.

Рой украл у воздуха всякий смысл.

Из дыма метнулась тень – шерсть, клыки, ярость.

Я отшатнулся, нащупывая хоть что-нибудь.

Под рукой оказался ржавый молот, наполовину утонувший в крови.

Я ударил.

Молот раздробил кость с глухим, неизбежным хрустом. Горячая кровь брызнула мне на грудь. Плоть поддалась, словно мокрая глина. Этот звук был отвратительным.

И прекрасным.

Я продолжал бить, пока всё не стихло.

Вокруг нас падали тела. Одних разрывали звери, других ещё живьём пожирали насекомые. Зал пропитался запахом железа и дыма, запахом людей, превращённых в мясо.

Дредхолд превратился в скотобойню.

Когда дымка на одно дрожащее мгновение рассеялась, на ногах остались только четверо – Лазарус, Орин, Риан и я. Все остальные были мертвы. Последний крик Тарека оборвался влажным хрустом, когда лев сомкнул челюсти на его лице. Его тело дёрнулось всего один раз и замерло. Воздух был густым от пыли и крови, от горячего запаха внутренностей и пота.

Взгляд Лазаруса метнулся к Орину и Риану. В его глазах мелькнуло доверие – хрупкое, едва зарождающееся. Между ними возникала связь там, где моя уже была разрушена. От этого зрелища у меня скрутило желудок.

Лазарус был моим.

Не их.

Я собирался положить этому конец.

Из дыма вышел тигр. Под его шкурой отчётливо проступали рёбра, глаза горели, словно раскалённые угли. Он выбрал своей добычей Лазаруса.

А я выбрал Орина.

Я бросился вперёд с рёвом.

Тигр прыгнул.

И я тоже.

Орин шагнул наперерез, думая, что я бегу ему на помощь.

Идиот.

Он даже не понял, что происходит.

Молот опустился, ведомый яростью и ядом, который всё сильнее отравлял меня.

Раздался глухой хруст ломающейся кости. Кровь брызнула мне на руки, лицо и песок. Тело Орина дёрнулось один раз и безвольно рухнуло на землю.

Насекомые продолжали роиться вокруг меня, путались в волосах, ползали по рукам, словно чёрная корона.

Я стоял над ним, тяжело дыша.

И впервые в жизни не чувствовал себя сломленным.

Я чувствовал себя цельным.

Позади меня Лазарус что-то кричал.

Я не мог разобрать слов.

Я даже не обернулся.

Риан бросился к Лазарусу, вытянув руки. Паника читалась в каждой черте его лица. Он звал его по имени с отчаянием человека, который спешит вытащить брата из огня.

Но первым оказался я.

Я бежал быстрее.

Расстояние между нами исчезло за несколько ударов сердца. Песок разлетался из-под моих ног. Я увидел страх в его глазах, когда он понял, что я бегу не спасать.

Я бегу убить его.

Молот описал короткую дугу и с сухим хрустом врезался ему в рёбра. Он согнулся, сдавленно выдохнув, и рухнул на землю, схватившись за бок. Его пальцы судорожно скребли песок, словно земля могла сжалиться и принять его обратно.

Жалкий.

Я поднял молот и опустил его.

Потом ещё раз.

И продолжал бить, пока он не перестал двигаться.

Кости хрустели.

Плоть рвалась.

Кровь поднималась красной дымкой, оседая на моей коже, ресницах и губах.

Когда всё закончилось, Риан уже не был человеком. На песке остались лишь раздробленные кости и разорванная плоть, поблёскивавшие в свете факелов, словно подношение жестокому богу.

Мои руки дрожали. Молот безвольно свисал вниз, с него капала кровь. Дыхание с хрипом вырывалось из груди. Каждый вдох обжигал. Лицо было перепачкано кровью – его и моей. Я уже не мог понять, где чья.

Я поднял голову.

По другую сторону побоища стоял Лазарус. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась, копьё свободно висело в его руке, а его наконечник был покрыт кровью. Меня пронзило не его изнеможение.

А его глаза.

В них не было страха.

Не было потрясения.

В них жило что-то более холодное.

Убийство.

Его взгляд встретился с моим – твёрдый, непреклонный. Ненависть в нём прожигала меня насквозь – яростная, всепоглощающая, рождённая любовью, изуродованной до неузнаваемости. В этом взгляде он увидел меня таким, каким я был на самом деле. Существо, скрывавшееся глубоко внутри меня, больше не пряталось и не притворялось.

Пусть ненавидит меня.

Пусть увидит правду.

Однажды он поймёт. Эти испытания никогда не были испытаниями братства или преданности. Они были созданы для того, чтобы содрать с нас всё лишнее и оставить только тех, кто готов убить то, что любит, чтобы выжить. Именно этому хотел научить Северен. Именно этого требовал Дредхолд.

Я заставил себя подняться на ноги, жадно хватая ртом воздух. Молот тяжело тянул руку вниз. Кровь покрывала всё – стены, пол, мои руки. Она настолько глубоко въелась в трещины моей кожи, что больше не казалась чужой.

Она принадлежала мне.

Я облизнул губы.

Вкус крови всё ещё оставался на них – густой, металлический.

Он больше не вызывал у меня отвращения.

Он оседал внутри меня, как дыхание.

Как истина.

Каннибализм больше не казался чем-то немыслимым.

Он стал близким.

Это было не испытание.

Это было пробуждение.

Игра.

И я только что понял, как в неё побеждать.

Воздух изменился ещё до того, как я услышал его.

Факелы дрогнули, склонившись так низко, словно сам зал преклонился перед кем-то. Дымка расступилась. Тени потекли от стен, густые и тяжёлые, поглощая кровь на полу, пока всё вокруг не утонуло в сумерках и пепле.

И тогда появился он.

Северен.

Он не вышел из темноты.

Он словно появился из воздуха – высокая, иссохшая фигура, будто сам Дредхолд сделал вдох и придал ему форму. Полы его одеяния волочились по запёкшейся крови, оставляя за собой тёмные следы, похожие на мазки кисти. Костяные амулеты на его груди тихо застучали в наступившей тишине, и этот звук напоминал перестук зубов мертвецов.

Его глаза были глубокими пустыми впадинами, но внутри них горел бледный, бесцветный огонь. В нём не было ни тепла, ни жизни.

Только голод.

Казалось, воздух изгибался вокруг него, а тени у его ног смыкались всё плотнее, словно преклоняясь перед своим хозяином.

– Остались только двое, – произнёс он ровным, размеренным голосом, и каждое слово было как рана. Его улыбка блестела, словно отполированная кость. – Двое, поклявшиеся друг другу в братстве. Посмотрим, чего стоят подобные клятвы, когда выжить сможет только один. Ты и Лазарус будете сражаться насмерть, – мягко, но уверенно сказал Северен. – Только один выйдет отсюда. Второй станет пищей для этой ямы.

– Нет.

Это слово вырвалось у меня.

– Я не убью его. Он мой брат. Мой единственный друг. С меня хватит твоих ебаных игр.

Северен рассмеялся.

Словно металл скрежетал по камню.

Долго.

Жестоко.

– Теперь ты решил отказаться? Странно. Совсем не это ты обещал во время Испытания Отражения.

Холод пробежал по всему моему телу.

Он медленно подошёл ближе, и костяные амулеты тихо застучали.

– Ты поклялся, что убьёшь его, чтобы возвыситься. Это были твои слова.

– Я солгал, – сказал я.

Мой голос прозвучал тихо, ровно, сдерживая кипящую ярость.

– Я солгал, чтобы пройти твоё испытание. Я никогда его не убью.

Это признание разожгло во мне что-то горячее.

Не стыд.

Ярость.

Улыбка Северена стала тоньше.

– Ты солгал мне, – прошептал он, и каждое слово сочилось ядом. – Ты… солгал мне.

Воздух искривился.

Факелы задрожали.

Тени начали сгущаться, словно перед ударом.

– Тогда проверим, чего стоит эта клятва, – тихо произнёс он.

Он рассёк воздух рукой.

Железные ворота с пронзительным скрежетом распахнулись.

И стражники втолкнули её внутрь.

Амару.

Она пошатнулась, выходя на свет. Волосы спутались, лицо было покрыто синяками, на губах запеклась кровь. Лазарус бросился к ней, подхватил её и прижал к себе, словно мир снова собирался её отнять. Она вцепилась в него. На одно мгновение существовали только они двое.

Её глаза горели.

Его руки дрожали, пока он убирал волосы с её лица и что-то тихо говорил ей.

Я не слышал слов.

И именно тогда что-то во мне окончательно сломалось.

Потому что она смотрела на него так, как никто никогда не смотрел на меня.

Мне хотелось вырвать её из его рук.

Заставить её произнести моё имя.

Но вместо этого я снова смотрел, как любовь ускользает у меня сквозь пальцы.

Стражники оттащили Лазаруса к противоположному краю ямы и поставили напротив меня. Моя грудь тяжело вздымалась.

Не от страха.

От голода.

– В живых останется только один из вас, – сказал Северен, и его глаза сияли от удовольствия. – Один умрёт… или Амара будет умирать с криками.

Один из стражников бросил между нами меч.

Тот ударился о камень и издал глухой, окончательный звон.

Мой взгляд скользнул от оружия к Лазарусу.

Потом к Амаре.

Её лицо побледнело.

Её глаза принадлежали ему.

И выбор перестал казаться пыткой.

Он лёг на меня, как сама судьба.

Я улыбнулся, чувствуя кровь на зубах.

Если мне не суждено стать тем, кого она любит, я стану тем, кто заставит её смотреть, как умирает любовь.

Меч лежал в песке, его лезвие тронула ржавчина. Лазарус наклонился, чтобы схватить его. Я уже двигался.

Железо коснулось моей ладони. В тот же миг его рука сомкнулась на рукояти. На одно мгновение наши пальцы сцепились, дыхание стало тяжёлым, взгляды встретились. В его глазах горело неповиновение, которое никогда не предназначалось мне.

Я резко вывернул меч, и клинок вырвался.

Он ударил меня кулаками в рёбра. Я пошатнулся и рубанул слишком широко. Лезвие с визгом ударилось о камень, выбив искры.

Он врезался в меня плечом. Его удары были быстрыми и тяжёлыми. Меч сделал меня беспощадным. Сначала я наносил неглубокие порезы, словно проверяя его. Затем глубже – на его предплечье открылась кровавая полоса.

Он не дрогнул. Колено врезалось мне в живот, заставив согнуться, пока его руки снова тянулись к рукояти. Я ударил его лбом в лицо. Кость ударилась о кость. Его голову отбросило назад, кровь брызнула из носа.

Мы снова сцепились – рычание, тяжёлое дыхание, скрежет железа. Каждое движение было наполнено напряжением мышц и сухожилий. Каждый вдох обжигал пылью и запахом крови. Весь мир сузился до тяжести меча в моих руках и человека, который пытался вырвать его.

Меч оказался между нами – сначала моя рука была поверх его, потом его поверх моей. Я надавил вниз, и лезвие коснулось впадины у его горла. Он посмотрел мне в глаза. В них были ярость, предательство и желание убить.

И за ними я увидел улыбку Северена.

Лезвие опускалось всё ниже, уже так близко, что я чувствовал его дыхание.

И вдруг что-то раскололось у меня в голове.

Голос ворвался в меня.

Не из Дредхолда.

Не из воздуха.

Изнутри.

– Сальваторе… мой сын… остановись.

Это был женский голос – тёплый, дрожащий, знакомый так, что у меня скрутило всё внутри. Я никогда раньше его не слышал, и всё же он проходил сквозь меня, словно воспоминание, рождённое самой кровью.

– Твои глаза и сердце ослепли, – сказала она. – Северен искажает тебя, кормит тебя ложью. Ты должен убить не Лазаруса. Ты должен уничтожить Северена. Он – яд, разъедающий твою душу. Ты должен встать рядом с Лазарусом, иначе вы оба погибнете, мой милый мальчик.

Эти слова не отдавались эхом. Они тяжёлым грузом опустились внутри меня, утягивая на дно. Моя хватка ослабла. Дыхание сбилось.

Я никогда не слышал голос своей матери. Она умерла в тот миг, когда я сделал свой первый вдох.

И всё же каким-то образом я знал, что это была она.

Это было невозможно, но эта уверенность была неопровержимой.

Всё внутри меня – ярость, ненависть, голод – раскололось под её голосом.

Меч дрогнул, задев кожу Лазаруса. На лезвии выступила кровь – яркая, дрожащая. Мои руки затряслись. Перед глазами потемнело. Зал начал расплываться под звук её голоса у меня в голове.

Это была она – моя мать. Она говорила со мной откуда-то из-за границы мира живых, и её слова обнажили меня до самой души.

Этого единственного мгновения колебания оказалось достаточно.

Лазарус с рёвом вывернулся. Он вырвал меч из моей руки. Боль полоснула по рукам. В следующий миг он с силой толкнул меня. Я врезался в стену, камень ударил в кости, и перед глазами вспыхнула белизна.

Воздух с хрипом вырвался из моих лёгких. Рот наполнился кровью – горячей, с металлическим привкусом. Я почувствовал её вкус, проглотил её, ощутил, как она обжигает горло.

В следующее мгновение он уже был надо мной. Он перехватил меч обратным хватом, и острие упёрлось мне в грудь. Его глаза пылали яростью, горем и огнём. Но сквозь всё это продолжал звучать её голос – тихий, терпеливый, неумолимый.

– Его душа связана с твоей, мой сын…

Эти слова проникали в меня, словно дым погребального костра, заполняя каждую трещину, которую она оставила после себя.

Впервые я не мог понять, чья рука тянется ко мне из темноты – моей матери или Северена.

Лезвие вошло глубже. Железо коснулось плоти. Тёплая кровь потекла по груди медленными струйками. Каждая капля мерцала в тусклом свете, яркая, как гранат, прежде чем исчезнуть в песке.

И я не сопротивлялся.

Я позволил мечу вонзиться.

Я позволил ему говорить за нас обоих.

Потом я запрокинул голову и улыбнулся. Губы треснули. Солёный металлический вкус крови покрыл мои зубы.

– Давай, – прошипел я, и из меня вырвался рваный смешок. – Убей меня, Лазарус. Покончи со мной. Докажи, что Северен был прав. Что нашей связи никогда не существовало. Что я никогда не был тебе ни братом, ни другом. Давай.

Звук, вырвавшийся из меня, не был похож на смех.

Он был похож на рану, которая пыталась запеть.

Руки Лазаруса дрожали. Костяшки его пальцев побелели на рукояти меча. Он дышал короткими, рваными вдохами, грудь тяжело вздымалась, разрываясь между яростью и горем. Свет факелов ложился на его лицо резкими тенями, превращая мальчика, которого я когда-то знал, в незнакомца.

– Ты ведь хочешь этого, – сказал я уже тише. Слова царапали горло, словно битое стекло. – Я вижу это в твоих глазах. Так сделай это.

Тишина поглотила зал.

Насекомые на стенах замерли. Казалось, даже воздух перестал двигаться. Вокруг нас лежали тела зверей, кровь и отголоски давно погибших людей. В воздухе висела густая пыль, и каждый вдох отдавал песком на зубах.

Остались только мы.

Две фигуры, выкованные насилием.

Связанные чем-то более отвратительным, чем ненависть.

И тогда голос снова прозвучал.

– …вы должны оставаться сильными вместе, мой сын. Вместе вы достигнете величия.

Эти слова ранили глубже любого клинка. Перед глазами всё поплыло. Казалось, воздух сложился пополам. Грудь сдавило, и на одно мгновение у меня перехватило дыхание.

Лицо Лазаруса исказилось.

Но не от ярости.

От жалости.

И жалость жгла сильнее любого клинка.

С рёвом, вырвавшимся у него из горла, он выдернул меч и швырнул его через весь зал.

Клинок один раз перевернулся в воздухе, затем с пронзительным визгом ударился о дальнюю стену, осыпав пол искрами.

Он не убил меня.

Он отпустил меч.

Потом развернулся. Пошатываясь, тяжело дыша, весь покрытый потом, он побежал к Амаре.

Он бросился к ней так, словно во всём мире больше не осталось ничего живого. Его шаги были нетвёрдыми, тело дрожало от усталости и потери крови, но он преодолел разделявшее их расстояние так, будто его вела какая-то священная сила. Дрожащими руками он коснулся её плеч, затем её лица, осторожно провёл большими пальцами по синякам на её челюсти.

Лазарус склонил голову и прижался губами к её виску с такой нежностью, что она ранила глубже любого клинка. Ноги Амары подкосились, и он успел подхватить её, прижимая к груди, пока она рыдала у него на руках.

Сначала её всхлипы были тихими.

Потом они стали надрывными.

Всё её тело дрожало под его руками.

Что-то внутри меня разорвалось.

Мир окрасился в красный.

Пульс грохотал у меня в ушах.

И тут раздался звон железа и шлепки сандалий по камню. По краям ямы вспыхнули факелы.

Стражники хлынули внутрь.

Один ударил меня плечом, отбросив в сторону. Другой схватил Лазаруса и силой вырвал его из объятий Амары. Она закричала его имя – хрипло, надломленно, пока голос окончательно не сорвался.

– Лазарус!

Один из стражников схватил её за волосы и потащил назад, к туннелю. Она брыкалась, царапалась, её босые ноги оставляли кровавые следы, а её крики эхом разносились под каменными сводами.

– Нет! – взревел Лазарус, пока трое мужчин удерживали его.

– Заковать их! – крикнул кто-то.

Цепи загремели, словно колокола.

Холодное железо сомкнулось на моих запястьях. Кожа лопнула под кандалами, кровь проступила между пальцами. На другом конце ямы ещё одна пара кандалов защёлкнулась на руках Лазаруса. Лязг железа о кость эхом прокатился по залу.

– На ноги! – рявкнул чей-то голос.

Нас грубо подняли. Песок под ногами почернел от крови и был настолько мокрым, что лип к ступням.

– Шевелитесь, – прошипел один из стражников. – Северен хочет видеть вас обоих.

Нас потащили вперёд. Цепи между нами натянулись, заставляя идти в одном медленном ритме, ритме приговорённых. Позади догорали факелы, оставляя лишь слабое мерцание угасающего пламени.

Крики Амары становились всё тише, пока темнота не поглотила их, а железные ворота с глухим скрежетом не захлопнулись.

Лазарус рвался в цепях. Его мышцы дрожали, голос срывался, пока он снова и снова звал её по имени, пока от него не осталось лишь хриплого дыхания.

Я не сопротивлялся.

Я позволил тащить себя через грязь. Моё тело оцепенело, а во рту стоял вкус крови.

Мы не убили друг друга.

Мы не дали Северену того, чего он хотел.

Но пока нас утаскивали всё глубже во тьму, голос продолжал шептать у меня в голове.

Северен приготовил для нас нечто куда худшее.

Нечто, рядом с чем смерть покажется милосердием.