Текст книги "Восхождение Лордов Тени (ЛП)"

Автор книги: Сара Сэмюэлс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 32 страниц)

Голос Лазаруса сорвался, едва сдерживая бушевавшую внутри ярость.

– Ты думаешь, всё так просто? Думаешь, я могу просто… забыть? Притвориться, будто ты не разорвал мою жизнь на части?

Его тени задрожали на стене – рваные, беспокойные.

– Ты уничтожил всё, Сальваторе. Ты заставил меня похоронить её. Ты заставил меня похоронить нас.

Я сделал шаг ближе, и пол глухо застонал под моим весом.

– И всё же мы здесь, – тихо сказал я. – Ты вытащил меня из моей темницы. Я нужен тебе.

– Потому что у меня нет выбора! – выкрикнул он.

Факел выбросил сноп искр; свет между нами исказился. Сосуд на столе задрожал, а его сияние потускнело, словно он тоже ощущал это напряжение.

Долгое мгновение не было ничего, кроме звука нашего дыхания – и голодного шипения теней, ползущих по стропилам.

Лазарус отвернул голову, отказываясь смотреть на меня.

– Я не могу, – прошептал он. – Пока нет.

Сияние внутри сосуда снова дрогнуло, озаряя наши лица одним и тем же тусклым светом.

И тогда я увидел это – скорбь в его глазах, погребённую под яростью, – воспоминание о мальчике, который однажды спас меня от отцовского кнута.

И на одно краткое мгновение мне захотелось сказать ему, что я тоже помню.

Но я не сказал.

Я протянул руку и кончиками пальцев коснулся поверхности сосуда. Его тепло обожгло мою кожу.

– Тебе не обязательно прощать меня, – сказал я. – Тебе нужно лишь оставить меня рядом достаточно долго, чтобы закончить это.

Он не ответил.

Свет факела погас. Тени поглотили стены, потолок и пол, оставив лишь нас двоих и сияние сосуда.

И в этом хрупком свете я понял то, чего раньше не понимал.

Теням была нужна не только наша сила.

Им была нужна наша боль.

Его лицо было высечено из камня, а его глаза были пусты – в них не осталось ничего из того, что когда-то делало его человеком. Я помнил шипение раскалённых рун, когда он запечатал меня под своим домом, помнил, как сгустился воздух в тот миг, когда мой Фолиант Теней вырвали из моих рук.

Он оставил мне лишь тишину и воспоминание о том, что я уничтожил.

Он пришёл не с любовью.

Он пришёл не с милосердием.

Он пришёл с целью – а я был его искуплением.

За этим последовали пятнадцать лет тьмы.

Пятнадцать лет без единого голоса, лишь тени глодали мои кости.

Без моего Фолианта я был ничем. Эта книга была не чернилами и кожей – она была моим костным мозгом. Она была моим дыханием. Когда её у меня отняли, моя сила умерла. Тени стали вялыми, тяжёлыми, словно змеи, погружающиеся в холодную воду.

Я снова стал человеком.

А люди – хрупкие создания.

Это изменит нас обоих.

И, возможно… только возможно… на этот раз я смогу стать чем-то большим, чем чудовище, которое он похоронил.

ГЛАВА 28

ЛАЗАРУС

Тусклый серый дневной свет просачивался сквозь ставни, покрытые соляными разводами.

Внутри дома на столе ждали сосуды – их тусклое сияние медленно пульсировало, словно дыхание спящего.

Три месяца – три терзающих голода.

– Следующей будет боль, – сказал Фолиант. – Эхо того, кем вы когда-то были.

Сальваторе нёс сосуд, пока мы шли по узкой дороге, пересекавшей южный квартал. Воздух был пропитан запахом соли и дыма. Тени следовали за нами, словно послушные гончие.

Мы без труда нашли то, чего они хотели.

В умирающем городе боль была повсюду.

На разрушенной площади столпились мальчишки, насмехавшиеся над другим ребёнком. Мальчик был босиком, худой, словно само воплощение голода. Те, что были старше, бросали в него камни и слова, острее ножей.

Потом из переулка выбежал ещё один мальчик – ещё меньше ростом, с лицом, перепачканным грязью, но с глазами, горевшими яростью. Он оттолкнул одного из задир и встал между ними и ребёнком, съёжившимся на земле.

Этот миг пригвоздил меня к месту.

Когда-то это были мы.

Я – мальчишка, лежащий в пыли.

Сальваторе – тот, кто встал между мной и всем миром.

Это воспоминание пронзило меня насквозь, настолько яркое, что я почти ощущал вкус пыли, слышал треск отцовского кнута, рассекавшего воздух. Тот день, когда я занял его место под ударами. Тот день, когда мы стали братьями – не по крови, а по боли.

Теперь, спустя столетия, мы снова стояли на краю этого воспоминания – чуждые самим себе.

Мальчишки дрались. Самый маленький снова получил удар в лицо и упал. Старшие рассмеялись. Тени зашевелились, голодные, почувствовав волну эмоций, расходившуюся по воздуху.

Я тоже почувствовал её – не жалость и не гнев, а саму форму этих чувств.

Их жар.

Их ритм.

У боли был собственный пульс, и я слышал, как он бился в крови того маленького мальчика.

– Сейчас, – прошептал Сальваторе.

Я слегка поднял руку. Я не произнёс ни слова. Я просто потянулся – не к мальчику, а к тому, что окружало его.

Воздух свернулся внутрь себя. Эмоции потянулись ко мне – страх избитого ребёнка, неповиновение того, кто встал на его защиту, жестокость задир, которые смеялись.

Всё это сплелось в единую нить чувств, холодным огнём прошедшую сквозь меня.

Сосуд в руках Сальваторе единожды запульсировал, и его стекло вспыхнуло красным.

Боль поймана.

Задиры разбежались. Два мальчика прижались друг к другу, дрожа.

Сальваторе запечатал сосуд.

Мы возвращались домой под кровоточащим небом.

Под луной скалы светились бледным светом, тропа была узкой и потрескавшейся от многолетних солёных ветров. Сосуд покачивался в руке Сальваторе, всё ещё светясь, а его красное сияние дышало в темноте, словно живое существо.

Долгое время никто из нас не произносил ни слова. Единственными звуками были тихий звон стеклянного сосуда и шёпот моря далеко внизу.

Потом Сальваторе нарушил тишину.

– Ты помнишь своё Вознесение? – тихо спросил он. – Яму Теней. День, когда мы перестали быть людьми.

Этот вопрос застал меня врасплох. Я не думал о том месте уже много лет. Не позволял себе думать.

Я продолжал идти.

– Это не имеет значения.

– Когда я вошёл в Яму Теней, – сказал он, – они велели мне вырвать сердце из собственной груди и навсегда отречься от любви.

Он остановился посреди тропы, его глаза потемнели на фоне моря.

– Они дали мне выбор, – сказал он. – Я мог сохранить любовь или обрести силу. Но не то и другое одновременно. Если я хотел пройти Вознесение, мне нужно было вырвать её из своего сердца и оставить позади.

Я повернулся к нему.

– И ты выбрал силу.

Он горько рассмеялся.

– Думаешь, всё было так просто? Ты не поймёшь.

Он стоял там, а его плащ трепал ветер.

– Они не просто забрали любовь, Лазарус. Сначала они позволили мне почувствовать её. Полностью. Это тепло, этот голод, эту боль, которая сжигает всё остальное. Это было самое прекрасное чувство, которое я когда-либо испытывал. А потом они заставили меня выбирать – либо быть любимым вечно тобой, Амарой, Хеленой, даже моим отцом… либо навсегда отказаться от любви и пройти Вознесение.

Он замолчал, и его голос стал тихим, надломленным.

– Я выбрал силу. Я думал, что смогу спасти свою мать из её Фолианта. Думал, что смогу использовать то, что они мне дали, чтобы всё исправить. Но в тот миг, когда я сделал свой выбор, тени начали вырывать из меня любовь – кусок за куском, пока внутри не осталось лишь пустота.

Он снова рассмеялся, но смех оборвался на полпути.

– Я перепробовал всё, чтобы снова почувствовать её. Я был и с мужчинами, и с женщинами, дарил им наслаждение, вытягивал из них экстаз, боль – всё. Но любовь… её больше нет. Её вырвали из меня.

Его голос дрогнул – непривычно, надломленно.

– А потом твой отец… Северен.

Он замолчал, его голос стал тихим, дрожащим.

– Он проклял меня. Сделал так, чтобы у меня никогда не было детей.

В полумраке его глаза пылали – пустые, но всё ещё полные вызова.

– Тени сказали мне, что настоящая любовь позволит мне снова чувствовать – настоящая любовь, не похоть, не голод. Они сказали, что прикосновение чего-то по-настоящему моего, чего-то, рождённого от меня, вернёт мне это тепло.

Он коротко рассмеялся – этот смех был слишком надломленным, чтобы звучать жестоко.

– Поэтому я пытался. Я искал её через созидание, через кровь. Я думал, что ребёнок сможет заполнить эту пустоту. Думал, если я возьму на руки жизнь, которая принадлежит мне, это сделает меня целым.

Его взгляд опустился к земле.

– Но проклятие Северена до сих пор тяготеет надо мной. Сколько бы людей я ни укладывал в свою постель, сколько бы теней ни кормил наслаждением, ни один из них так и не понёс моего ребёнка. Ни один.

Он поднял голову, и теперь его голос дрожал, лишённый всякого высокомерия.

– Я никогда не стану отцом. Никогда не узнаю такой любви. Никогда больше не смогу её почувствовать.

Ветер протяжно завыл среди прибрежных скал.

Я ничего не ответил. Я не знал, от чего ему пришлось отказаться. И не хотел знать.

Но даже теперь, когда я это узнал, кровь, пролитая между нами, никуда не исчезла.

Мы молча дошли до дома. Дверь застонала, когда я открыл её, и знакомый гул сосудов наполнил воздух – каждый из них пульсировал своим светом: золотым, синим и красным, дыша, словно три хрупких сердца.

Сальваторе поставил новый сосуд рядом с остальными. Его сияние слилось с их светом, разливаясь по стенам потоками расплавленного цвета.

Он повернулся ко мне.

– Я знаю, что ты ненавидишь меня, – сказал он. – И должен. Я это заслужил. Но я благодарен за то, что когда-то ты был рядом со мной – до всего этого. До цепей. Наша дружба… она что-то значила. Я благодарен за всё, что у нас было. За Амару.

Я смотрел в пол.

– И всё же ты убил её.

Он выдержал мой взгляд, не дрогнув.

– Потому что я любил тебя, – сказал он, и эти слова прозвучали обнажённо. – А ты никогда не видел во мне никого, кроме друга, которого однажды спас. Вместо меня ты выбрал её. Она выбрала тебя. А я… не смог этого вынести.

Его голос дрогнул, и на одно короткое мгновение он совсем не был похож на чудовище.

– Ты думаешь, что тени сделали меня жестоким, – тихо сказал он. – Но я был сломлен задолго до этого.

Тишина сгустилась вокруг нас. Сосуды мягко пульсировали, их свет мерцал на его лице, окрашивая его кровью и золотом.

Он рассказал о своём проклятии – о любви, вырванной из него, о пустоте, пришедшей ей на смену, – но он не знал, что потерял я в тот день, когда прошёл Вознесение.

Я повернулся к нему, мой голос был хриплым от многих лет сдержанности.

– Когда я вошёл в Яму, – сказал я, – теням не нужна была ни любовь, ни кровь. Им нужна была моя невинность.

Воспоминание когтями поднялось к самому горлу – смрад дыма, вкус пепла, эхо моего собственного дыхания в той бесконечной тьме.

– Они показали мне мальчика, которым я когда-то был, – продолжил я. – Маленького. Испуганного. Всё ещё верившего, что мир может быть добрым. А потом велели мне убить его. Мальчик умолял меня не делать этого, – тихо сказал я. – Он говорил, что мы всё ещё можем остаться хорошими, что нам не обязательно становиться такими. Но мне нужно было спасти Амару, и нам нужно было уничтожить Северена.

Мой голос сорвался.

– Поэтому я убил его. Я сомкнул руки на его шее и свернул её. Звук этого хруста никогда не покидал меня.

Сосуды ярко вспыхнули один раз, цветом старого огня.

Выражение лица Сальваторе изменилось – в нём мелькнуло что-то человеческое. Возможно, потрясение. Или скорбь. Он сделал шаг ко мне.

– Это, должно быть… – Он замялся, и слова тянулись так тяжело, словно были цепями. – Это было невыносимо.

Эти слова ударили сильнее, чем я ожидал. Никто никогда раньше не говорил мне этого.

– Так и было, – признался я, каждое слово болезненно царапало мне горло. – Это было страшнее всего, что я когда-либо смог бы описать.

Выражение лица Сальваторе смягчилось, тени заскользили по его лицу.

– Тогда, возможно, – тихо сказал он, – мы не настолько разные, как думали.

Мы долго стояли там – не как чудовища, не как Лорды Тени, несущие погибель, а как всё, что осталось от двух мальчишек, когда-то стоявших плечом к плечу против мира, который их ненавидел.

Рядом с нами пульсировали сосуды, а их смешавшийся свет окрашивал стены золотом и багрянцем. Шум моря внизу звучал приглушённо, словно даже океан затаил дыхание.

Впервые за долгие годы я не чувствовал, как ненависть сдавливает мне грудь.

Только глухую боль от чего-то, что однажды, возможно, сможет исцелиться.

Ночи сливались воедино, за ними тянулись дни – сначала несколько, потом дюжина, потом столько, что их уже невозможно было сосчитать. Недели созревали, превращаясь в месяцы, а море ни на миг не прекращало свой шёпот. Соль оседала на ставнях. Ветер приносил всё тот же голос теней, призывавший нас продолжать.

Каждый рассвет мы поднимались на террасу, чтобы изучать небеса, отмечая медленное движение созвездий палкой на сырой глине. Каждую ночь мы наблюдали, как луна всё ближе подходит к солнцу, как звёзды складываются в новые узоры, скрывая в своём изменчивом танце первые признаки затмения. Слова Фолианта преследовали нас в каждой начерченной линии.

Девять лун. Возможно, меньше.

Каждый наполненный сосуд приближал нас к цели, одновременно опустошая нас изнутри. Мы бродили по руинам Угарита при свете факелов, пока запах кедровой смолы и бронзы из старых литейных мастерских поднимался из самой земли. Мы нашли скорбящую мать, заворачивавшую своего ребёнка в льняную ткань возле храма; двух влюблённых, прощавшихся перед звоном колокола, созывавшего на службу; старого писца, вырезавшего имя своего сына на известняке, размягчённом солью. Мы забрали их всех – не через милосердие, а через воспоминания. Каждый раз воздух мерцал и складывался сам в себя, а эмоции проходили сквозь нас и перетекали в ожидавшие сосуды, пока тени довольно мурлыкали.

Прошло ещё несколько месяцев. Внутри дома уже были наполнены двенадцать сосудов – белые для надежды, фиолетовые для отчаяния, зелёные для зависти, серебряные для тоски; каждый дышал своим собственным оттенком, каждый гудел историями тех, у кого мы их забрали. Стены сияли их светом так ярко, что казалось, будто само море взбирается по скалам к нашему дому, отражая все эти цвета в своих тёмных волнах.

Благодаря им мы начали вспоминать, кем когда-то были, – мальчишками, бежавшими через фиговые рощи, тайком пробиравшимися в храмы, воровавшими финики и медные монеты, снова переживавшими войну, которую когда-то прошли плечом к плечу. Иногда мы говорили об Амаре, иногда нет, но её имя всё равно висело в воздухе между нами, словно запах кедра после дождя.

– Помнишь тот переулок возле кожевников? – спросил он. – Когда те мальчишки пытались утопить меня в чане?

Я едва не улыбнулся.

– Ты укусил одного из них.

– Он это заслужил.

– Ты сломал ему нос.

– А ты оттащил меня, прежде чем я успел закончить.

Он рассмеялся – тихо, хрипло, и этот смех казался почти человеческим.

– Я ненавидел тебя за это, – сказал он. – Пока не понял, что ты пытался меня спасти.

– По тебе не было заметно, что ты благодарен.

– Мне было десять. Благодарность была не тем, чему я тогда успел научиться.

Впервые за долгие десятилетия я услышал в его голосе не жестокость. Это было что-то хрупкое, словно призрак, вновь вспомнивший, каково это – дышать.

На одно короткое мгновение дом снова показался живым.

Потом этот миг прошёл.

Воспоминание о нашем смехе длилось недолго. Снаружи мир уже начал умирать.

Угарит голодал. Ячменные поля превратились в пыль, фиговые деревья почернели и высохли. Жрецы жгли кедр в храмах, пока дым не закрывал звёзды, умоляя богов послать дождь, который так и не пришёл. Воздух пах солью и пеплом. Торговцы бросали свои лавки, а солдаты уносили мёртвых к прибрежным скалам, когда в усыпальницах больше не оставалось места. Даже море изменилось – его волны стали слишком тяжёлыми, а цвет сделался тускло-красным, словно кровь, смешанная с маслом.

Мы ходили по этим улицам молча. Люди опускались на колени, когда мы проходили мимо, не из почтения, а из страха. Они видели тени, цеплявшиеся за наши пятки, и верили, что сам голод принял наш облик. Крики голодающих сопровождали нас до самой гавани; ветер поднимал их к прибрежным скалам, пока этот звук не переставал звучать у нас в ушах.

По ночам мы изучали небо с террасы, отмечая медленное движение луны к солнцу. Созвездия изгибались, линии смещались там, где оставались неизменными веками, а мы записывали каждое изменение на глиняной карте звёзд, пока тростниковая палка царапала её затвердевшую поверхность. Лампы коптили на ветру, дувшем с моря; запах кедрового масла и соли въедался в наши руки. Каждую ночь луна становилась немного ближе, а город внизу всё глубже погружался в руины.

– Неделя, – однажды вечером сказал Сальваторе, его голос был тихим и лихорадочным. – Может, меньше. Небеса сходятся.

Прежде чем я успел ответить, в дверь громко постучали. Я открыл её и увидел короля Сайруса, чья корона потускнела от сажи, а рядом с ним – королеву Серафину, закутанную в шаль, которая не могла скрыть тяжесть её беременности. Позади них стоял капитан Лиор – его доспех был опалён, а глаза были пустыми от бессонных ночей. Они вошли без всяких церемоний. Казалось, даже воздух прогнулся под тяжестью их отчаяния.

– Лазарус, – сказал король, и его голос был надломленным. – Ты обещал нам спасение. Ты поклялся, что если мы позволим тебе освободить его… – его взгляд скользнул к Сальваторе, стоявшему в углу, – …то принесёшь избавление до конца года. Прошёл почти целый год. Ничего не изменилось. Всё стало только хуже.

Рука королевы Серафины легла ей на живот.

– Голод распространяется с каждым днём. Колодцы опустели, поля превратились в пепел, а люди шепчутся, что затмение уничтожит нас. Через две недели я должна родить. Скажи мне, останется ли вообще город, в котором сможет жить мой ребёнок?

Прежде чем я успел ответить, Сальваторе вышел из тени, и на его губах появилась тонкая, ядовитая улыбка.

– Ваше Величество, – плавно произнёс он, поклонившись ровно настолько, чтобы это прозвучало как насмешка. – Вы совсем не изменились. Всё такие же величественные. Всё такие же испуганные. И ждёте ребёнка в такие времена? Это почти… смело.

Капитан Лиор вскинул копьё в его сторону.

– Ещё одно слово, и я сам заставлю тебя замолчать.

– Хватит, – резко оборвал я. – Оба.

Королева снова повернулась ко мне, и под её внешним самообладанием сверкало отчаяние.

– Пожалуйста, Лазарус. Целители говорят, что ребёнок появится на свет в течение ближайших двух недель. Люди говорят, что затмение уничтожит нас всех, что солнце и луна поглотят город. Мне нужно знать – оно уничтожит нас или спасёт? Людям нужна надежда.

Я посмотрел на Фолиант, лежавший на столе. Его кожаная обложка дрогнула, словно он услышал её голос.

– Когда солнце и луна встретятся, тени откроют последние слова, – сказал я. – Мы не можем заставить их сделать это раньше назначенного времени.

– Ты говорил нам это ещё несколько месяцев назад, – прорычал король. – И они до сих пор молчат.

Ярость, копившаяся во мне неделями, наконец вырвалась наружу. Я ударил по столу, и сосуды загремели по дереву.

– Думаете, мне нравится ждать? Думаете, я не умолял их дать мне ответы, пока мир вокруг погибает?

Серафина вздрогнула от моего крика.

Я выдохнул и заставил свой голос снова стать ровным.

– Я просил у них последние указания, но тени ничего мне не дают. Вы должны проявить терпение. Я делаю всё, что в моих силах, вместе с Сальваторе, чтобы это произошло.

Голос королевы смягчился, а отчаяние в её глазах сменилось усталой верой.

– Мы верим тебе. Вам обоим. Люди до сих пор произносят ваши имена как молитву, а не как проклятие. И за это я благодарна вам.

Я склонил голову.

– Возвращайтесь домой, Ваше Величество. Отдыхайте. Скоро ваш ребёнок появится на свет, а страх не поможет вам его родить. Позвольте нам разобраться с тем, что будет дальше. Я обещаю вам.

Король Сайрус положил руку ей на спину, мягко направляя к двери. Капитан Лиор последовал за ними, такой же молчаливый, как камень, который он охранял. Когда дверь закрылась за ними, звук их шагов постепенно растворился в ветре.

Комната погрузилась в тишину. Море билось о прибрежные скалы внизу, и этот звук был тяжёлым, словно биение сердца.

Сальваторе смотрел в окно на удалявшиеся огни факелов.

– Обещания, обещания, – пробормотал он. – Ты даришь им надежду так же, как жрецы продают отпущение грехов. По крайней мере, их можно купить.

Я проигнорировал его и снова повернулся к Фолианту. Под светом лампы его обложка дрожала. Я положил на неё руку.

– Тени, – сказал я, – солнце и луна уже почти сошлись. Скажите нам, что будет дальше.

Книга с треском распахнулась, страницы затрепетали, словно крылья, а из щелей хлынул свет. Лампы погасли сами собой, и комнату поглотила холодная тьма. Затем заговорили голоса – плавные, многослойные, бесконечные.

– Время ещё не пришло. Вы снова заговорите с нами, когда свет умрёт и небо окрасится чёрной кровью. Только тогда вам будет открыто остальное.

Фолиант с грохотом захлопнулся.

Наступившая тишина была необъятной. Я стоял неподвижно, дыхание перехватило, а ярость когтями поднималась к самому горлу.

Что-то внутри меня сломалось.

Я с силой ударил кулаком по столу, и пыль взметнулась в воздух, словно последний выдох умирающего бога. Сосуды загремели, а их разноцветное сияние замерцало на стенах.

– Какого хера вы говорите мне, что время ещё не пришло?! – взревел я. – После всего, что мы вам отдали?

Тени зашевелились, тёмные нити заскользили по потолку.

Но они по-прежнему молчали.

– Мы кормили вас болью. Кровью. Хаосом. Агонией. Отчаянием. Тоской. Завистью. Мы заполнили ваши ебучие сосуды так, что сам дом истекает светом, – а вы всё равно не даёте мне ничего! Вы отказываете мне!

Мой голос сорвался. Ярость, кипевшая во мне долгие месяцы, наконец вырвалась наружу, пылая жарче ламп.

– Мы с Сальваторе заново выковываем нашу связь, разрывая себя на части ради этого, – скармливая вам каждый сломанный осколок того, кем мы когда-то были! Вы хоть представляете, чего это стоит?!

Фолиант лежал неподвижно. Воздух вокруг него пульсировал, словно насмехаясь надо мной.

– Мне нужно знать! – закричал я. – Вы хотите, чтобы я стоял перед городом, когда небо станет чёрным, и притворялся богом? Когда мир будет рушиться, как, по-вашему, я должен удержать всё вместе, если сам не знаю, что нас ждёт?

Тогда тени зашептали – так тихо, словно ветер, гуляющий над костями. Я не мог разобрать слов, но в этом звуке слышался ритм смеха.

Я снова ударил по столу.

– Будьте вы прокляты, – прошипел я. – Все вы.

Ярость покинула меня так же быстро, как вспыхнула. Я опустился, опираясь о край стола, тяжело дыша, мои руки дрожали. Внизу, у прибрежных скал, ревело море, а ветер выл, врываясь в распахнутые ставни.

А потом тихо —

– Лазарус.

Я обернулся и увидел Сальваторе, стоявшего в нескольких шагах от меня, наполовину освещённого сиянием сосудов. В нём не было ни насмешки, ни высокомерия. Он подошёл ближе, и его голос прозвучал тихо, но твёрдо.

– Хватит, – сказал он.

Я смотрел на него, готовый сорваться, но в его глазах было то, чего я не видел уже много лет, – спокойствие мальчишки, которого я когда-то закрывал собой от отцовского кнута.

– Это случится, когда случится, – сказал он. – Ты не можешь заставить небеса заговорить прежде, чем они будут готовы.

Его голос был спокойным, тихим, но в нём чувствовалась тяжесть. Он протянул руку и положил ладонь мне на предплечье – не как приказ, не как снисхождение, а просто чтобы быть рядом.

– Мы сделали всё, что могли, Лазарус. Больше, чем вообще кто-либо смог бы. Теперь позволь небесам сделать свой ход.

Я ничего не ответил. Ярость внутри меня осела, превратившись во что-то более холодное, более тихое. Его голос – спокойный, почти человеческий – постепенно пробивался сквозь мою ярость, пока от неё не осталось лишь изнеможение.

Было странно оказаться тем, кого утешают. Десятилетиями именно я вытаскивал его из руин, успокаивал после каждой бури. А теперь мы поменялись местами. Мальчишка, который когда-то искал утешения во мне, научился сам дарить его.

Мы стояли в сиянии сосудов – два пустых создания, высеченных из того, что когда-то было плотью и огнём, – пока снаружи ветер выл над прибрежными скалами, а море разбивалось о камень.

– Всё произойдёт так, как должно, – сказал Сальваторе. – Когда небо погрузится во тьму, придут ответы.

Эти слова должны были прозвучать как утешение, но вместо этого лишь усилили тревогу, сжимавшуюся у меня в груди.

Я снова повернулся к Фолианту. Его поверхность пульсировала, словно сердце, погребённое под камнем. Свет сосудов мерцал на его кожаном переплёте, и я чувствовал, что тени внутри слушают.

Ждут.

– Надеюсь, мы сделали достаточно, – тихо произнёс я. – Всё это кормление, все эти сосуды, вся боль, которой мы их кормили… Если тени отвергнут всё это, если найдут изъян в том, что мы сделали, тогда Угарит падёт. Каждая жизнь в этом городе, каждый крик на его улицах, каждая жертва – всё это окажется напрасным.

Последние слова сорвались с моих губ почти шёпотом.

– Я лишь надеюсь, что, когда наступит затмение, мы будем готовы… и что мы спасём этот город, а не обречём его.

Сальваторе ничего не ответил, но я всё ещё ощущал лёгкое давление его ладони, покоившейся на моём предплечье, – спокойное и настоящее.

Снаружи храмовые колокола снова начали звонить, а ветер доносил этот звук к прибрежным скалам.

Он прокатывался по комнате, словно сердце, начинавшее сбиваться с ритма.

Сосуды единожды запульсировали, и их цвета сменились оттенком догорающих углей.

Тени зашелестели, шепча на языке, который одновременно ощущался как дыхание и как пророчество.

И впервые я испугался, что, когда небо почернеет, они принесут не спасение, а лишь разрушение.

Ветер завывал, врываясь в распахнутые окна, принося с собой запах пепла и далёкие раскаты грома, и я понял – когда солнце и луна наконец встретятся, мир либо родится заново… либо сгорит вместе с нами.