444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Руслан Мухич » Сталь и хлопок (СИ) » Текст книги (страница 9)
Сталь и хлопок (СИ)
  • Текст добавлен: 5 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"


Автор книги: Руслан Мухич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Глава двенадцатая. Оружейник.

Глава двенадцатая. Оружейник.

Море после шторма выглядело так, будто извинялось. Серое, тяжёлое, уже без той злобы, с какой оно швыряло «Персию» из стороны в сторону трое суток подряд – теперь оно лишь мерно вздыхало длинными пологими волнами, и палуба под ногами двигалась с почти убаюкивающей размеренностью, к которой я, к собственному изумлению, за вторую поездку успел привыкнуть настолько, что желудок мой вёл себя почти прилично. Небо было зимнего белёсого цвета, какой бывает только над Северной Атлантикой в феврале – ни солнца, ни туч в отдельности, просто равномерная мутная пелена от горизонта до горизонта, и чайки, которых не должно было быть так далеко от берега, но которые почему-то были.

Я сидел в капитанской каюте – привилегия, которую капитан Эйвери, седой, немногословный человек с обветренным лицом, предоставлял мне без особых церемоний, кажется, просто потому, что я не задавал глупых вопросов и уже не боялся качки после первой же встречи с ней. Перед нами стояли две чашки крепкого, слишком крепкого для моего вкуса чая, и мы молчали – не тем неловким молчанием чужих людей, а тем спокойным, почти дружеским молчанием, каким молчат двое, которым не нужно заполнять паузу словами, чтобы чувствовать себя удобно.

Я смотрел на серую воду за иллюминатором и думал о Спенсере. Вернее, я думал о том, каким идиотом я был двумя неделями раньше, когда эта мысль впервые пришла мне в голову там, в Саванне, за столом моего нового кабинета, среди цветных квадратиков на пробковой доске.

Некий Кристофер Спенсер, механик из Коннектикута, о котором я знал ровно одно: где-то в ближайшие месяцы этого года он получит патент на магазинную винтовку – с трубчатым магазином в прикладе, что позволяет стрелять раз за разом, не тратя времени на перезарядку после каждого выстрела. В моей прежней жизни эта винтовка сыграет заметную роль в войне, которая вот-вот начнётся здесь, и сыграет она её на стороне Севера. Идея, пришедшая мне тогда в голову, была простой, соблазнительной и почти детской по своей прямолинейности: убрать человека, забрать бумаги, получить готовое решение на блюдечке, не тратя годы на разработку своими силами, и заодно лишить будущего противника преимущества, которое он ещё даже не успел толком получить. Я помню, как эта мысль показалась мне даже элегантной – холодной, расчётливой, в духе отцов-основателей рода.

Я потратил на эту идею почти сутки. Не потому, что колебался морально – если быть до конца честным перед самим собой, а честность перед собой единственная роскошь, которую я мог себе позволить в три часа ночи с листом бумаги и огрызком карандаша, – а потому что я аналитик, и аналитик обязан просчитать операцию, прежде чем её одобрить. Расстояние от Саванны до Коннектикута. Отсутствие трансатлантического телеграфа. Три месяца знакомства с ливерпульскими комиссионерами – недостаточный срок, чтобы доверить человеку организацию заказного убийства, каким бы честным он ни казался в вопросах бухгалтерии. Скорость почты. Надёжность посредников, которых у меня попросту не было в Новой Англии. И, наконец, самое неприятное открытие: даже если бы всё сложилось, даже если бы я нашёл способ, то я могу банально не успеть, патент Спенсера будет подан – то есть идея в любом случае станет публичным достоянием, и вся затея свелась бы не к краже технологии, а к банальному, бессмысленному убийству человека, который лично мне ничем не угрожал.

К утру я сжёг листок с расчётами и почувствовал что-то похожее на облегчение – не от того, что не пришлось убивать, хотя, наверное, и это тоже, но в первую очередь от того, что цифры не сошлись. Плохая операция. Высокий риск, минимальная выгода, слишком много переменных, слишком мало контроля. Мой прежний начальник как-то сказал мне, что лучший способ не наделать глупостей – это уважать собственные расчёты больше, чем собственные порывы. Тогда я счёл это банальностью. Теперь я вписал бы эту фразу над своим столом золотыми буквами, если бы был человеком, склонным к подобным жестам.

Куда разумнее оказалось другое решение, до которого я додумался уже на следующий вечер, куда более спокойным умом: не воровать чужое, а построить своё, быстрее и лучше, чем это когда-либо удавалось Югу в той истории, которую я смутно помнил. Патент публичен – значит, сама идея трубчатого магазина, подающего патроны под пружиной, не секрет ни для кого. Секрет – в производстве. В станках. В меди, которую у настоящего Юга взять было неоткуда, а у меня, с моими кораблями и Ливерпулем, вполне может найтись. В рабочих руках, которые нужно не изобрести, а обучить заранее, пока ещё есть время. В том, чтобы вся эта дорогостоящая, медленная, требующая терпения машина уже стояла и работала к тому моменту, когда она понадобится по-настоящему – а не собиралась в панике, как это будет делать весь остальной Юг, когда грянет война и станет слишком поздно заказывать что-либо в Англии.

Я отхлебнул чай, слишком крепкий, слишком горький, и подумал, что план, родившийся из трезвого расчёта, всегда красивее плана, родившегося из азарта. Азарт хочет мгновенного, эффектного решения. Расчёт довольствуется медленным, надёжным. Поспешай медленно.

– О чём задумались, мистер Лафайетт? – спросил капитан Эйвери, не отрывая взгляда от моря.

Я молчал, почти не услышав его вопроса за шумом волн и машины. Впрочем, тишина продлилась недолго – капитан Эйвери, судя по всему, счёл, что пассажир первого класса, второй раз пересекающий океан в его компании, заслуживает немного разговора.

– Слышал, «Персия» тоже скоро уступит место новым судам, – сказал капитан. – Не по корпусу – тут её ещё лет десять никто не переплюнет, – а по машине. В Глазго уже строят суда с винтом вместо колёс. Дешевле в постройке, меньше уязвимы для волны и вражеского огня – колесо на войне снесут одним удачным попаданием, а винт под водой попробуй достань.

– Винт вместо колёс? – переспросил я с интересом, вполне искренним, хотя и по другой причине, чем он мог бы предположить. – Это ведь медленнее разгоняет судно, разве нет?

– Медленнее, зато экономичнее и надёжнее, – сказал капитан. – Хотя старики в компании до сих пор плюются при одном упоминании – говорят, колесо хоть видно, что работает, а винт под кормой – тёмный лес, знать не знаешь, что там творится, пока не сломается. Я в это не верю. Но я вообще мало во что верю, пока сам не увижу.

Он снова замолчал, глядя на серую воду, и я счёл за лучшее не продолжать разговор – не потому что тема была мне неинтересна, а потому что мысли мои, как ни старался я сфокусировать их на чайках и железных корпусах, неумолимо возвращались к куда более прозаичным материям: к станкам, к меди, к людям, которых предстояло обучить прежде, чем кто-либо в этом мире успеет заподозрить, зачем.

* * *

В Лондон я заехал на два дня, прежде чем отправиться в Бирмингем – визит, о котором предупредил заранее, и в котором встретил меня не сам Роберт, разумеется, а его человек, неким мистером Финчли, худым, аккуратным господином, который держал бумаги словно они были фамильным фарфором. Чужим фамильным фарфором.

– Мистер Лафайетт, – сказал он, усаживаясь напротив меня в конторе на Ломбард-стрит и раскладывая передо мной несколько документов с той методичностью, что заставила меня почти проникнуться к нему симпатией. – Мистер Роберт поручил мне обсудить с вами вопрос кредитной линии для расширения производства на заводе.

– И на что я могу рассчитывать? – спросил я без предисловий, потому что предисловия в конторах такого рода обычно означают, что новости не самые приятные.

– В пределах тридцати тысяч фунтов, – сказал он, и я мысленно перевёл цифру – сумма была даже щедрее, чем я рассчитывал, но за ней, я чувствовал, шло продолжение.

– Но? – подсказал я.

Финчли позволил себе тень улыбки, чуть виноватой.

– Но все платежи будут производиться напрямую поставщикам – станкостроительным фирмам, транспортным конторам, страховщикам груза, – минуя ваш личный счёт. Прошу понять меня правильно, мистер Лафайетт, это не вопрос недоверия лично к вам. – Он сделал паузу, подбирая слова точнее. – Это распоряжение мистера Роберта, применяемое, насколько мне известно, ко всем крупным платежам в семье, без исключений. Ни для кого.

Я на мгновение задумался, не оскорбиться ли мне для порядка – молодому человеку моего положения, наверное, полагалось бы слегка нахмуриться при виде такой предосторожности, – но по трезвом размышлении решил, что оскорбляться тут решительно не на что. Человек, который выстроил систему контроля настолько прочную, что не делает исключений даже для родного племянника, оправдавшего каждый доверенный ему цент, – такой человек заслуживал не обиды, а уважения. Я сам, будь у меня в подчинении казначей, желал бы иметь именно такого.

– Разумно, – сказал я. – Передайте дяде Роберту, что я нахожу это разумным.

Финчли, кажется, слегка удивился – видимо, ожидал большего сопротивления, – но быстро вернулся к своим бумагам с прежней деловитой методичностью.

– В таком случае, мистер Лафайетт, назовите мне поставщиков, и мы начнём готовить документы.

Следующие три недели слились в череду заводских дворов, кирпичных корпусов под низким английским небом и разговоров с людьми, для которых металл был не ремеслом, а религией. Бирмингем встретил нас гарью, лязгом и промышленной застройкой, какой я не видел даже в Ливерпуле – казалось, весь город целиком представлял собой одну непрерывную фабрику, где каждая улица вела к очередной кузнице, литейной или мастерской. Хейл ходил по цехам с лицом человека, вернувшегося на родину после долгого изгнания, и то и дело останавливался у какого-нибудь станка с выражением, близким к обожанию.

Мы обошли с полдюжины предприятий. У Вестли Робертса смотрели прецизионные сверлильные и расточные станки для стволов – их фирма ставила оборудование для собственного производства, но соглашалась поставлять и на сторону за хорошую цену и с должной осторожностью в формулировках заказа. У других мастерских, помельче, договаривались о штамповочных прессах для гильз – эта часть оказалась едва ли не сложнее самих винтовочных станков, потому что точная штамповка тонкостенной латунной гильзы требовала оборудования, которое в Британии производили от силы три или четыре фирмы, и все они прекрасно знали цену собственной редкости.

Я считал. Мощность каждого станка, время на его сборку и упаковку, сроки доставки через Атлантику с учётом сезонных штормов, время на монтаж и наладку на месте, время на обучение рабочих обращению с новым оборудованием – всё это выстраивалось в моей голове в цветные квадратики, которые я так полюбил, только теперь без реальной доски под рукой, я держал её целиком в уме.

– К апрелю следующего года станки должны стоять в цехах и работать, – сказал я Хейлу однажды вечером, когда мы сидели в гостиничном номере над списком заказов, разложенным на столе между нами. – К маю – первая полная партия готовой продукции.

Дату исполнения заказов – апрель шестьдесят первого – я называл инженерам на самих заводах каждый раз, всякий – одинаково твёрдо: станки должны стоять в цехах и работать к этому сроку, без отговорок на обычные задержки поставок. Хейл при этом присутствовал молча, стоя чуть в стороне, но я видел, как при третьем или четвёртом повторении этой фразы что-то мелькнуло в его лице – быстрая, почти неуловимая перемена во взгляде, с каким он смотрел на список заказываемого оборудования. Не удивление. Скорее узнавание.

Он ничего не сказал ни тогда, ни позже, когда мы обсуждали характеристики новых станков за ужином – только один раз, разглядывая чертёж прецизионного расточного узла для подающего механизма, провёл пальцем по линии допуска и хмыкнул себе под нос, чуть заметно, будто отмечая что-то для собственной памяти, а не для разговора.

Настоящий вопрос настиг меня иначе – не за столом переговоров, а вечером, в коридоре гостиницы, куда я вышел из своего номера за забытой в конторе папкой. Голоса доносились из-за приоткрытой двери соседнего номера, где расположились двое молодых инженеров с одного из бирмингемских заводов, обсуждавших, судя по всему, наш сегодняшний заказ за стаканом чего-то крепкого.

– ...интересно, зачем американцу такие сверхточные станки под простые энфилды, – говорил один голос, приглушённый, но вполне разборчивый через тонкую английскую дверь. – Допуски, как для часового механизма, а не для армейского ружья.

– Может, у них там мода такая пошла, – ответил второй, без особого интереса, судя по звуку – скорее по инерции разговора, чем из любопытства. – колонистам скучно, вот и играются в точную механику.

Я остановился в коридоре ровно на столько, сколько потребовалось, чтобы услышать это, и двинулся дальше за своей папкой с тем же ровным шагом, каким шёл до этого – но мысленно сделал заметку: даже случайные, невнимательные наблюдатели способны заметить несоответствие между заявленной целью заказа и его реальными характеристиками. Хейл, разумеется, заметил куда раньше и куда точнее – просто, в отличие от бирмингемских клерков, не счёл нужным задавать вопросы вслух.

Две недели назад, ещё дома, я объявил об этом плане за семейным обедом, за десертом, когда разговор как раз затих настолько, чтобы меня услышали, но не настолько, чтобы это выглядело торжественным объявлением.

– Я собираюсь наладить регулярную торговую линию, – сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь, будто размышлял вслух. – Из Англии и Франции – сюда, в Саванну, и дальше, в Новый Орлеан, возможно, в Мобил. Сталь для станков – своего производства у нас на Юге почти нет, а хорошую английскую или шведскую сталь ищут все, у кого есть хоть какое-то дело с металлом. Химические реактивы – для аптек, для промышленности, для чего угодно, что требует точной химии, а не гадания на глазок. И хинин с прочими медицинскими препаратами – того, что сейчас привозят от случая к случаю, через десятые руки, по завышенным ценам, потому что никто не наладил это как следует.

Ничего революционного на слух – обычная торговая линия для человека, у которого уже есть завод и аптека, требующие именно этого сырья. Ровно настолько скучно, чтобы никто не стал вникать глубже, и ровно настолько логично, чтобы никто не усомнился в целесообразности. Братья отреагировали ровно так, как я и ожидал. Александр хмыкнул, не отрываясь от тарелки, с тем выражением, каким смотрят на очередное чудачество младшего родственника, у которого, видимо, руки чешутся заниматься чем угодно, лишь бы не сидеть спокойно. Натаниэль слегка скривился – не враждебно, скорее с профессиональным скепсисом банкира, для которого маленькие партии дорогого товара звучали недостаточно масштабно, чтобы тратить на них разговор. Бенедикт, как обычно, промолчал так выразительно, что и говорить было незачем.

Йеремия молчал дольше остальных, крутя в пальцах бокал, а потом, когда общий разговор за столом сместился на что-то другое, наклонился ко мне и произнёс вполголоса, так, чтобы услышал только я:

– Моя кредитная линия для тебя только что увеличилась, Генри.

– Прости?

– Хинин, сталь, реактивы, – сказал он, глядя не на меня, а куда-то в сторону, будто мы обсуждали погоду. – Я бы поучаствовал вот в этом точно. Не в станках для твоего завода, я там ничего не понимаю, а вот в этом.

Я почувствовал знакомый холодок расчёта – не подозрительность, скорее уважение к человеку, который так быстро разглядел суть за скромной формулировкой.

– Присылай своего стряпчего на завод, обсудим детали, – сказал я так же тихо. – Но пока что предупреждаю – толком ничего ещё нет. Я только собираюсь в Ливерпуль, разбираться с тонкостями поставок, ценами, объёмами. Может статься, что вся затея не стоит тех денег, что в неё придётся вложить.

Йеремия улыбнулся – той самой быстрой, острой улыбкой, за которой всегда угадывался расчёт куда более трезвый, чем его лёгкий тон.

– В любом случае договоримся, – сказал он, но не спешил возвращаться к общему разговору за столом, как я ожидал. Вместо этого он ненадолго замер, глядя куда-то поверх моего плеча с тем прищуром, с каким считают цифры в уме. – И да... тебе ведь понадобится что-то возить не только туда, но и обратно. Суда не должны ходить порожняком в одну сторону – это чистые убытки на фрахте, а ты не станешь платить за пустой трюм.

– Разумеется, – сказал я, ещё не понимая толком, к чему он клонит.

– Возьмёшь мой хлопок? – Он произнёс это так ровно, словно спрашивал, не передать ли соль, хотя оба мы прекрасно понимали, что речь идёт вовсе не о мелочи. – Не как одолжение – как дело. Дам хорошие комиссионные, лучше, чем ты получишь от чужих, которые тебя ещё не знают и будут торговаться за каждый цент. А заодно и залоговую схему через твои ливерпульские конторы наладим – я слышал, у тебя там уже есть подходящие люди для такого.

Я посмотрел на него внимательнее, чем позволяла светская обстановка семейного обеда. В его лице не было ни намёка на снисходительность, с какой на меня смотрели братья ещё минуту назад – только расчёт, быстрый и уважительный одновременно, каким смотрят не на забавного младшего родственника, а на равного партнёра по сделке.

– Это уже тема не для десерта, – сказал я, – а для разговора твоих юристов с моими.

– Именно это я и имел в виду, – согласился он с улыбкой, в которой мелькнуло что-то похожее на удовлетворение человека, удачно закинувшего крючок. – Пришлю своего стряпчего на завод на следующей неделе. А пока, – он поднял бокал на дюйм, почти незаметно, – приятного аппетита, Генри.

И вернулся к общему разговору за столом с видом человека, для которого дело было решено, даже если бумаги ещё предстояло написать.

Теперь, покачиваясь на волнах Атлантики двумя неделями позже, я вспоминал этот разговор с той же ясностью, с какой держал в голове весь остальной план. Йеремия успел разглядеть в скромной торговой линии то, чего не заметили его старшие братья – не потому что был умнее их всех вместе взятых, а потому что единственный из них действительно слушал, что я говорю, а не просто ждал своей очереди сказать что-то в ответ.

Глава четырнадцатая. Корабли и механизмы.

Глава четырнадцатая. Корабли и механизмы.

Верфь Лэрдов начиналась задолго до самой верфи: с моста через Мерси открывался вид на частокол мачт и голых стапелей, а над Беркенхедом висела та же копотная дымка, что и над Бирмингемом, только с примесью солёного ветра. Паром высадил нас у самых ворот, и первое, что бросилось в глаза, был не корабль и не кран, а тишина, странная для места, где полагалось бы грохотать. Оказалось, обед. Тысяча человек одновременно жевали хлеб с сыром, и от этого даже клёпка на полкорпуса будущего парохода выглядела застенчиво притихшей.

Меня не повели, как рядового заказчика, в общую контору с очередью клерков за конторкой. Едва я назвал фамилию, из внутренней двери выскочил человек лет сорока, в сюртуке чуть лучшего кроя, чем полагалось бы простому клерку, с бакенбардами, подстриженными по линейке, и с типичным выражением лица: этот клиент важен, не облажайся. Мистер Гримшоу, представился он, старший конторщик по заказам, прикреплённый лично ко мне на всё время переговоров. Я узнал это чувство: примерно так суетятся вокруг клиента с депозитом в девять нулей, разве что здесь депозит измерялся тоннажем.

– Прошу вас, мистер Лафайетт, – сказал он, разворачивая на столе рулон чертёжной бумаги с уже нанесённым, судя по всему стандартным, контуром грузового парохода. – Начнём с азов. Триста пятьдесят тонн, осадка двенадцать футов, скорость восемь узлов на хорошем угле. Такой корабль возит хлопок и не жалуется.

– Осадка десять, – сказал я. – Максимум.

Гримшоу поднял бровь ровно на ту величину, которая у английского клерка заменяет вскрик.

– Десять футов в грузу, сэр, это не пароход, это баржа с трубой. Вы теряете остойчивость, теряете трюм, теряете...

– Я теряю доступ в порты, куда с двенадцатью футами осадки не войти вовсе, – перебил я. – Саванна, Нассау, дела у меня там, а не там, где удобно. Бар на входе мелеет в отлив так, что и рыбацкая лодка иной раз чертит килем по дну. Мне не нужен красивый корабль, который стоит на якоре в двух милях от причала и ждёт прилива три дня. Мне нужен корабль, который заходит и выходит, когда я скажу.

Он записал что-то карандашом, поджал губы, и я увидел, как в его голове идёт та же работа, что шла бы в моей: пересчёт остойчивости, ширины, метацентрической высоты.

– Хорошо. Десять с половиной. Ниже – я не подпишу расчёт, и от Лэрда его тоже никто не подпишет, себестоимость строительства не в деньгах, а в безопасности вашей команды.

– Согласен на десять с половиной, – сказал я, хотя внутри аналитик спокойно отметил: полфута я и сам был готов уступить, просто не с первой фразы.

– Скорость, – продолжил Гримшоу, постукивая карандашом по чертежу. – Восемь узлов для торгового судна более чем достаточно. Быстрее – значит больше машина, больше угля, меньше трюма под груз. Вы платите за скорость, которая вам, простите, попросту не нужна для хлопка и стали.

– Тринадцать, – сказал я.

Карандаш замер.

– Тринадцать узлов, мистер Лафайетт, это скорость почтового пакетбота. Вы что, собираетесь возить королевскую почту?

– Я собираюсь возить товар, который портится, – сказал я ровно. – Хинин теряет силу на жаре в трюме куда быстрее, чем в аптеке. Чем короче переход, тем меньше потерь. Разница между восемью и тринадцатью узлами на маршруте в три тысячи миль – это разница в неделю плавания. Неделя жары в трюме превращает партию лекарства в пыль, за которую никто не заплатит ни цента.

Это было почти правдой, и потому прозвучало убедительно даже для меня самого. Гримшоу побарабанил пальцами по столу, глядя на чертёж так, будто тот вот-вот заговорит и подскажет ему, как вежливо отказать клиенту, который одновременно прав и совершенно не прав.

– Машина такой мощности утяжелит корпус. Придётся укреплять раму под котлы дополнительным набором.

– Укрепляйте, – сказал я. – Заодно и палубный набор сделайте прочнее по всей средней части. Мне придётся возить станки, литьё, металл в чушках – тяжёлый плотный груз, не только хлопковые кипы. Обычная торговая палуба такого не выдержит, прогнётся через три рейса.

Тут он впервые посмотрел на меня иначе – не как на упрямого клиента, а как на человека, который знает, чего хочет, до последнего дюйма.

– Это, – сказал он, делая пометку, – уже разумно. Под тяжёлый штучный груз действительно нужен другой набор бимсов. Хорошо, что предупредили заранее, а не после того, как переборки поплыли посреди Атлантики.

Мы препирались ещё час: винтовой движитель против колёсного (я настоял на винте – он компактнее и меньше уязвим на волне, что для торговца звучит как забота о машине, а не о будущей палубе без гребных кожухов над бортом); низкий силуэт без лишних надстроек (у меня нашлось объяснение про экономию веса и остойчивость, хотя настоящая причина была совсем другой); запас угля на полный переход без промежуточных бункеровок (тут спорить не пришлось вовсе, экономия на портовых сборах – довод, понятный любому конторщику на свете). К концу разговора на столе лежал черновой набросок судна, которое по документам должно было называться просто быстрым торговым пароходом, а по факту не имело внятного аналога ни в одном справочнике Ллойда.

Гримшоу отложил карандаш, откинулся на стуле и долго смотрел на готовую спецификацию, водя пальцем по строчкам сверху вниз, будто проверяя себя.

– И ещё, – сказал я, когда основные пункты уже легли на бумагу ровными строчками. – На носу и на корме нужны укреплённые площадки. Квадратные, футов восемь на восемь, с усиленным подпалубным набором прямо под ними.

Гримшоу поднял голову от чертежа.

– Простите? Под что усиленные, мистер Лафайетт? Якорная лебёдка стоит иначе, грузовая стрела тоже не требует такой площади...

– Под запас, – сказал я как можно небрежнее. – Мало ли что придётся ставить на палубу в будущем. Лебёдку помощнее, кран для тяжёлых тюков, да что угодно. Дешевле усилить сейчас, чем перебирать набор потом в чужом порту.

Он пожал плечами – довод был не хуже прочих, которые я приводил весь день, – и сделал пометку на чертеже, обводя карандашом два квадрата, один у форштевня, другой у гакаборта. А потом, разглядывая получившуюся симметрию, произнёс вполголоса, ни к кому конкретно не обращаясь – так бормочут себе под нос, когда мысль сама просится наружу и её проще выпустить, чем сдержать:

– Аккуратные такие площадочки. Ровно под сорокафунтовый калибр Армстронга…[3]3
  Армстронг 40-фунтовый (RBL, казнозарядный нарезной, калибр 4,75 дюйма). Орудие уже принято на вооружение Королевского флота.


[Закрыть]

Он не смотрел на меня, говоря это, – смотрел на чертёж, будто рассуждал сам с собой о красоте инженерного решения, и, возможно, действительно ни о чём таком не думал. Но пол под ногами стал на мгновение чуть менее устойчивым, чем требовалось для человека, который весь день убеждал английского клерка в том, что покупает всего лишь быстрый торговый пароход. Гримшоу поводил карандашом по обеим отметкам на чертеже, сравнивая их на глаз, и вдруг нахмурился, будто заметил неточность в собственных расчётах.

– Тут бы я на вашем месте распределил иначе, сэр. На нос – что-нибудь полегче, для порядка. А на корму – сорокафунтовку, и вот тут уже не экономьте на подпалубном наборе.

– Почему именно так? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как обычное любопытство заказчика.

Он не ответил сразу – придвинулся к чертежу чуть ближе, будто разглядывал линию набора внимательнее, чем того требовала сама линия, и произнёс, почти не разжимая губ, так тихо, что я скорее прочёл слова по движению его рта, чем расслышал:

– Кораблику этому не драться, а убегать...

И тут же, не давая фразе повиснуть в воздухе, выпрямился и закончил обычным, деловым тоном, будто последних слов вовсе не было:

– ...от непогоды, сэр. Атлантика зимой бьёт в корму сильнее, чем в нос, вот и вся хитрость. Обычная инженерная практика.

Он поднял на меня глаза – спокойные, вежливые, совершенно пустые от всякого намёка, – и я понял, что спрашивать дальше значило бы признать, что я расслышал куда больше, чем полагалось услышать честному торговцу сталью и хинином.

– Разумно, – сказал я так же спокойно. – Доверюсь вашему опыту, мистер Гримшоу.

– Как скажете, сэр, – ответил он, и карандаш снова побежал по бумаге, ровно и невозмутимо. Он собрал бумаги, и поднял на меня взгляд, словно решившись:

– Мистер Лафайетт, – сказал он медленно – я двадцать лет составляю заказы на этой верфи. У каждого судна есть характер: вот это – почтовый пакетбот, вот это – угольщик, вот это – быстроходный клипер для чая. По спецификации я всегда могу сказать, для чего строится корабль, ещё до того, как заказчик мне это объяснит. – Он наконец поднял на меня взгляд, спокойный, без враждебности, но очень внимательный. – А ваш кораблик... очень странный кораблик получается. Я не могу определить характерные для него задачи. Словно... этих задач ещё и нет вовсе. Как будто вы строите не под то, что возите сейчас, а под что-то, чего сами пока не знаете.

В комнате стало тихо ровно настолько, чтобы я услышал, как где-то в цеху бьёт молот по металлу, размеренно, как метроном. Аналитик во мне похолодел быстрее тела: это была не праздная реплика клерка, это была диагностика, точная, как у хорошего врача, нащупавшего симптом раньше, чем пациент успел о нём сказать. Двадцать лет опыта не проведёшь пустыми словами про хинин и станки.

Я мог бы разозлиться, и лицо, наверное, само подсказало бы, как это изобразить. Вместо этого я улыбнулся – спокойно, чуть устало, как улыбается человек, которого наконец поняли, хотя бы наполовину.

– Вы знаете, мистер Гримшоу, – сказал я. – Есть предчувствие, что мир вокруг меняется быстрее, чем успевают меняться торговые маршруты, и что через год-два я буду благодарен себе за корабль, который умеет больше, чем от него требуется сегодня. Назовите это... инвестицией в гибкость. Я финансист, сэр, а не судостроитель. Моя работа – покупать возможности до того, как за них начнут драться другие. Или создавать их.

Гримшоу помолчал, разглядывая меня с тем прищуром, каким смотрят не на подозреваемого, а на редкий экземпляр – то ли удачливого чудака, то ли человека, который знает что-то, чего не знает он сам, и предпочитает молчать.

– Что ж, – сказал он наконец, беря перо. – Гибкость, значит, гибкость. Верфи всё равно, сэр, для чего в итоге сгодится корпус, лишь бы деньги были настоящими. Два судна, по одному чертежу?

– Два, – сказал я. – И оговорим оплату по этапам: часть сейчас, часть на закладке, часть на спуске, остаток по сдаче. Полагаю, это ваша обычная практика.

– Обычнее не бывает, – согласился он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на облегчение: наконец разговор вернулся в русло, которое не требовало от него задавать вопросы, ответы на которые ему, кажется, не очень-то и хотелось знать. Мы ударили по рукам, и, выходя из конторы на серый беркенхедский двор, я думал не о цифрах контракта, а о взгляде Гримшоу в ту секунду, когда он спросил про несуществующие задачи. Аналитик выдал спокойный, холодный итог: пронесло. На этот раз. Но в следующий раз кто-то менее вежливый и более наблюдательный задаст тот же вопрос куда острее, и «инвестиции в гибкость» такому человеку объяснением не покажутся.


Считать я сел тем же вечером, в гостиничном номере на Лорд-стрит, разложив на столе три листа: заказ Хейла и Бриггса в Бирмингеме, контракт Гримшоу и то, что осталось от лимита Финчли после первого. Аналитик работал методично, без сантиментов, и цифры складывались хуже, чем мне хотелось.

На станки уже ушло около двадцати двух тысяч из тридцати. Восемь оставшихся с запасом хватило бы на первый взнос по кораблям, если бы не одна мелочь: линия Финчли была прописана буква в букву как кредит на «расширение производства на заводе», и каждый пенни с неё уходил напрямую поставщикам под подпись, которую в конце месяца читал дядя Роберт. Потратить хоть шиллинг оттуда на пароходы значило в следующем же отчёте объяснять казначею, почему торговая контора вдруг обзавелась военным флотом раньше, чем успела продать первую партию стали. Лондонский и чарльстонский трасты я уже подъел заводом и аптекой настолько, что просить больше сейчас означало напрашиваться на разговор с Робертом, которого я собирался избегать ещё как минимум год.

Оставался только один источник денег, о котором никто, кроме меня и человека, его предложившего, ещё не знал. У Йеремии, как оказалось, был свой человек в Лондоне – не Финчли, отчитывавшийся перед Робертом, а отдельный маклер, ведший личные дела младшего в стороне от общей системы. Имя и адрес Йеремия обронил мне ещё в Саванне, вскользь, вместе со своим предложением ссудить денег, а я, повинуясь въевшейся ещё с прежней жизни привычке ничего не упускать, тогда же черкнул то и другое в записную книжку, не придав фразе особого значения. Теперь я раскрыл книжку, нашёл нужную страницу и послал в лондонскую контору маклера телеграмму с просьбой о встрече. Ответ лёг на стол гостиницы уже к вечеру того же дня, с той быстротой, которая выдавала: маклер получил распоряжения на мой счёт задолго до того, как я сам решил, что они мне понадобятся.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю