444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Руслан Мухич » Сталь и хлопок (СИ) » Текст книги (страница 11)
Сталь и хлопок (СИ)
  • Текст добавлен: 5 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"


Автор книги: Руслан Мухич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Глава шестнадцатая, в которой ужасные цифры подождут

Глава шестнадцатая, в которой ужасные цифры подождут

Первые три дня в доме дяди Роберта у меня не было буквально ни одной свободной минуты, чтобы вспомнить, зачем я вообще сюда приехал. Едва мы переступили порог, тётя Мэй перехватила инициативу с решительностью генерала, принимающего капитуляцию, и объявила хозяину дома, что его «ужасные цифры» вполне подождут ещё немного: девочку пора выводить в свет, а мальчика – она произнесла это, окинув меня оценивающим взглядом, каким осматривают лошадь перед покупкой, – для начала не мешало бы обтесать.

Три дня прошли в визитах, приёмах, представлениях бесконечным родственникам и знакомым, чьи имена я не успевал запоминать, и в вечерах, где Корделия, вопреки собственным пророчествам о немоте, оказалась неожиданно, ослепительно хороша в разговоре – гораздо лучше, чем я ожидал от девушки, ещё неделю назад грозившейся сбежать в несуществующий монастырь. Меня же водили по гостиным, как выставочный экспонат, представляя достойным семьям в качестве « молодого Лафайетта, который взялся за ум», и я улыбался, кланялся и произносил ровно столько слов, сколько требовал этикет, ни словом больше.

Свободный вечер выдался только на четвёртый день, когда дамы отправились на очередной приём без нас, а дядя Роберт, сухо кашлянув, предложил Роберту и мне удалиться в кабинет – «раз уж цифры дождались своего часа».

Кабинет оказался тесным, заставленным книгами до потолка, с одним-единственным окном, за которым темнело чарльстонское небо, и с камином, в котором горел скупой, но ровный огонь – вполне в духе хозяина этой комнаты. Роберт сидел напротив меня в кресле, держа бокал бренди так, будто это была ещё одна конторская книга, требующая проверки, и с самого начала разговор пошёл не так, как я готовился.

Не было ни «докладывай по порядку», ни требования цифр в столбик. Роберт спросил о заводе – не о выработке, а о людях: как Хейл держится, доверяет ли мне Дюкло, сработался ли Рэнсом с местными рабочими. Я отвечал, расслабляясь с каждым глотком собственного бренди, и не заметил, в какой момент разговор о людях плавно перетёк в разговор о материалах, а разговор о материалах – в разговор о том, зачем вообще заводу столько меди, если контракт со штатом пока не подписан.

– Про запас, – сказал я. – Медь дорожает, а купить впрок дешевле, чем покупать в спешке, когда цена подскочит.

– Разумно, – согласился Роберт, покручивая бокал. – А от чего именно она подскочит, как ты думаешь?

Вопрос был задан ровным тоном, каким он спрашивал про Хейла, и я не сразу почувствовал, как под ногами сдвигается почва. Я сказал что-то о спросе, о том, что вооружение штатов растёт год от года, о нервозности после Харперс-Ферри – всё это было правдой, ничего лишнего, и Роберт кивнул, будто удовлетворённый ответом. Но следующий вопрос лёг рядом с первым так же естественно, как ложится вторая костяшка домино рядом с первой: а зачем тогда одновременно и пароходы у Лэрда, и торговая линия в Нассау, и склад хинина, который, по донесениям, уже сейчас превышает всякую разумную для аптечных нужд норму?

Я не заметил, как час превратился в два. Роберт не спорил, не подгонял, не выказывал ни малейшего нетерпения – он просто слушал с той внимательностью, которая заставляет человека договаривать мысль до конца, потому что молчание в ответ воспринимается как невысказанное сомнение. Я рассказал про осадку судов и бар у входа в порт. Рассказал про скорость и порчу лекарств в жарком трюме. Рассказал про Рэнсома и его промывку хлопка – не вдаваясь в детали, но достаточно, чтобы стало ясно: это не аптечная забава, а серьёзный проект. Рассказал даже то, о чём говорить вовсе не собирался: про усиленные площадки на палубе, списав их на «предусмотрительность», от которой сам поморщился, произнося вслух.

Аналитик во мне не спал ни секунды все эти два часа, тщательно отслеживая каждое сказанное слово, как канатоходец отслеживает натяжение троса. Но вино, тепло камина и редкое, почти забытое чувство, что тебя слушают не как отчитывающегося должника, а как равного, притупили бдительность сильнее, чем мне бы хотелось признать. К концу второго часа Роберт отставил бокал, помолчал, глядя на огонь, и произнёс негромко, без вопросительной интонации:

– Ты говоришь обо всём этом так, будто уже знаешь, чем оно кончится, Генри.

Комната стала очень тихой. Я слышал, как потрескивает полено, как где-то в доме бьют часы, и чувствовал, как аналитик внутри меня выдал короткий, ледяной сигнал тревоги за долю секунды до того, как я успел открыть рот.

– Наверное, сэр, я просто присматриваюсь к тому, как ведёте дела вы, отец и дядя Джон, – сказал я. – Ни один из вас не тратит ни цента, не обдумав наперёд два-три хода, и, глядя на это, я, кажется, перенял привычку быстрее, чем сам заметил. А после того, как узнал, что наш собственный порт мелеет так, что торговое судно может застрять на баре в двух шагах от причала, – я, признаться, разучился верить, что всё пойдёт так, как задумано. Я хочу готовиться к худшему заранее. Обычно из десяти таких приготовлений девять оказываются пустой тратой денег. Обидно, но так устроена жизнь.

Роберт долго смотрел на меня, и в этом взгляде не было ни подозрения, ни одобрения – только та же самая холодная, бухгалтерская оценка, с которой он, наверное, смотрел на каждую цифру в каждой из своих книг.

– Десятое приготовление того стоит, – сказал он наконец, – если угадаешь, какое из десяти. – Он поднялся, давая понять, что вечер окончен. – Хорошая работа, Генри. Продолжай в том же духе.

Я поднимался к себе по узкой лестнице дома дяди Роберта с ощущением, что меня вывернули наизнанку, выжали, потом вывернули назад и выжали ещё раз, для верности. Я перебирал в памяти каждую сказанную фразу, пытаясь понять, где именно проходит граница между тем, что я рассказал осознанно, тем, что вырвалось само, и тем, о чём Роберт догадался без единого прямого слова с моей стороны. Единственное, в чём я был твёрдо уверен: слова «война» я не произнёс ни разу за весь вечер. Но, укладываясь спать, я честно признался себе, что это единственное, за что я мог поручиться, и что чудо, удержавшее меня на этой стороне черты, было куда более хрупким, чем мне хотелось бы для крепкого сна.

Среди бесконечной вереницы гостиных, в которые меня водили следующие три дня, лица и имена слились в один сплошной вихрь кружев и вееров, и я честно признаюсь: имя барышни, сидевшей рядом со мной на диване у Пикенсов в тот вечер, я забыл раньше, чем она договорила первое предложение. Помню только веснушки, слишком настойчивый цветочный парфюм и голос, поставленный на скорость профессионального аукциониста.

– ...а вон тот мужчина, видите, у окна, – она склонилась ко мне почти доверительно, обмахиваясь веером так стремительно, будто от этого зависела её собственная жизнь, – это мистер Батлер, отец. Такое горе у бедного старика, мистер Лафайетт, такое горе. У него ведь был старший сын... – она понизила голос до театрального шёпота, – мы даже имени его при отце не упоминаем, это совершенно немыслимо. Обесчестил невинную девицу, представляете, а потом отказался на ней жениться, как подобает порядочному человеку, а когда её брат вызвал его к барьеру защищать честь сестры – застрелил беднягу насмерть. Хладнокровно! На месте! И хоть бы что ему, укатил после этого куда-то на Запад, будто и не натворил ничего. Отец с тех пор слова о нём не говорит, только седеет с каждым годом всё сильнее, бедный, бедный мистер Батлер…

Я кивал в нужных местах, изображая подобающее случаю неодобрение, думая при этом больше о завтрашнем разговоре с Робертом, чем о судьбе несчастного отца, и не заметил, в какой момент барышня успела перескочить с чужой семейной трагедии на шляпку кузины Эстер.

– Прошу прощения, – сказал я барышне, имя которой так и не вспомнил ни тогда, ни позже, – вы говорили про шляпку? Если уж на то пошло, один из моих пароходов идёт из Франции со станками для завода, но свободный объём в трюме жалко было гонять пустым, вот и забили его заодно кое-чем из дамской моды – вещи дорогие, а весят всякую мелочь, места много не занимают. Там, кажется, упоминали что-то и про шляпки этого сезона.

Сказано это было почти шёпотом, вскользь, как бросают случайную фразу в разговоре, который тебя уже не занимает. И тем не менее – клянусь, я не преувеличиваю – не прошло и десяти секунд, как в радиусе доброй сотни футов не осталось ни одной барышни, которая не повернула бы ко мне голову в одинаковом, слаженном, почти военном движении. Законы физики применительно к распространению звука явно не действовали в чарльстонских гостиных: слово «Франция» разносилось быстрее, чем звук выстрела, и куда дальше, чем позволяла моя собственная громкость.

Меня обступила стая. Стая хотела знать. Стая была голодна. Стая хотела новинок – шляпок, картинок, информации – любой ценой. Мисс такая-то хотела знать, когда именно я бывал во Франции и что там сейчас носят. Мисс сякая-то интересовалась, правда ли, что в Париже уже отказались от кринолинов такой-то ширины, вне всяких приличий показывая на себе. Третья, чьего имени я не разобрал за общим гулом, требовала подробностей о цвете сезона с настойчивостью следователя, ведущего допрос. Я честно попытался объяснить, что во Франции лично не был ни разу и сужу обо всём исключительно по донесениям агентов, но это признание потонуло в общем шуме не хуже, чем тонет одинокий голос разума на бирже в день паники.

Спасение пришло с той стороны, откуда я меньше всего ожидал: матери, тётушки и няньки, до этого мирно щебетавшие у стен, отреагировали с быстротой и слаженностью абордажной команды. Каждая барышня была подхвачена под локоть, развёрнута и уведена на пару шагов в сторону под аккомпанемент возмущённого шёпота: «Немыслимо, так себя вести», «Молодому человеку положено самому проявлять интерес, а не наоборот», «Что о вас подумают, если вы будете бросаться на первое упоминание всяких тряпок». Барышни расходились без воодушевления, бросая на меня прощальные взгляды, полные искреннего сожаления о загубленной парижской теме.

Тётя Мэй, наблюдавшая за всей этой сценой с дивана в углу, не сказала ничего, но улыбнулась – впервые за весь вечер по-настоящему, не той ледяной вежливостью, которой она обычно одаряла общество, а чем-то куда более довольным, почти хищным. Я поймал этот взгляд и прочёл в нём безошибочно: мальчик наконец-то начал интересовать девочек. Список с фамилиями, о котором сёстры предупреждали меня ещё в Саванне, судя по всему, только что пополнился десятком новых строчек, и виноват в этом был исключительно мой длинный язык и один несчастный пароход, который, между прочим, вёз в трюме в основном сталь и хинин, а а были ли там шляпки я и сам не был уверен, – но объяснять это тёте Мэй в её нынешнем настроении было бы примерно так же полезно, как объяснять урагану, что он неверно спланировал маршрут.

* * *

К моменту отъезда багажа оказалось едва ли не больше, чем в день приезда, что теоретически должно было противоречить законам логики, но чарльстонское гостеприимство, судя по всему, эти законы в грош не ставило. К сундукам тёти Мэй и Корделии прибавилась ещё добрая дюжина свёртков и коробок: бонбоньерки с засахаренными фруктами от одной родственницы, отрез французского кружева от другой, банка какого-то особого чарльстонского варенья, которое, по уверению дарительницы, «просто необходимо было попробовать всей Саванне», книга стихов в потёртом переплёте – подарок кого-то из дальних Лакасеттов, обнаружившего во мне, по слухам, «неожиданную начитанность», охотничий рог с гравировкой от одного из кузенов, и, в довершение всего, корзинка засахаренного миндаля с просьбой от седьмой воды на киселе по материнской линии – кажется, мамины кузины, чьё родство я так и не сумел толком отследить, – передать гостинцы от сестёр Робийяр и передать их лично, «раз уж молодой человек всё равно там живёт, а бедняжки давно никого из вас не видели». Я кивнул, пообещал, и тут же забыл об этом поручении, погребённом где-то между вареньем и охотничьим рогом в общей куче вещей, которые предстояло не растерять по дороге. Носильщики таскали всё это с тем же обречённым усердием, что и по прибытии, только теперь, кажется, вздыхали ещё тяжелее.

Роберт вышел проводить нас лично – редкая честь, если судить по тому, как удивлённо приподняла бровь тётя Мэй. Он стоял на платформе прямой, сухой, и когда подошла моя очередь прощаться, сказал коротко, без предисловий, как говорил всегда:

– Мы с Джоном рассмотрели вопрос об увеличении лимита. И в Лондоне, и здесь. Финчли получит новые распоряжения на этой неделе.

Я не сразу нашёлся с ответом – новость была из тех, что стоило бы обсуждать в кабинете за закрытой дверью, а не на перроне под свистки паровоза, но Роберт, судя по всему, не видел разницы между кабинетом и вокзалом, если дело касалось цифр.

– Благодарю, сэр, – сказал я. – Это... своевременно.

– Своевременно, – согласился он сухо, – потому что твои расходы, Генри, растут быстрее, чем я успеваю их одобрять, а быстрее меня в этой семье никто расходов не одобряет. – В его голосе не было ни намёка на шутку, и всё же это было ближе всего к юмору, что я когда-либо слышал от Роберта Лафайетта. – Кроме того, у нас есть партнёры в Нассау – торговый дом, с которым Джон ведёт дела ещё… давно ведет. Через них тоже можно будет кредитоваться, и по ставке ниже, чем у большинства лондонских контор. Я пришлю тебе имя и условия отдельным письмом.

Я постарался, чтобы лицо осталось таким же ровным, каким подобает быть лицу племянника, выслушивающего рутинную деловую новость, но внутри аналитик уже вовсю пересчитывал последствия. Ещё один канал, официальный, дешёвый и притом территориально ближайший к Хигсону, – это меняло расклад значительнее, чем короткая фраза Роберта могла показаться со стороны. Заём у Стаббса больше не выглядел единственным способом свести концы с концами; теперь он выглядел просто первым из нескольких, и от этой мысли где-то внутри полегчало настолько, что я едва не позволил себе улыбнуться прямо на перроне, что было бы решительно не по чину серьёзности момента.

– Это очень кстати, сэр, – сказал я вместо этого. – Благодарю вас и дядю Джона.

– Не меня благодари, – сказал Роберт, уже отворачиваясь к подошедшему кондуктору. – Цифры сами за себя говорят, если их вовремя смотреть. Счастливого пути, Генри.

Поезд тронулся, унося нас обратно в Саванну вместе с горой чемоданов, коробкой варенья, охотничьим рогом и – что было куда ценнее всего перечисленного – тремя новыми кредитными линиями.

* * *

Поезд мерно стучал колёсами, и впервые за неделю в вагоне царила настоящая, ничем не омрачённая тишина – не тревожное молчание Корделии, поклявшейся не разговаривать, а самое обычное, усталое довольство людей, вернувшихся с удачной охоты.

– Что ж, – произнесла тётя Мэй, поправляя шаль на коленях с видом человека, подводящего итоги квартала, – поездку в целом можно считать успешной. Корделия показала себя приличной барышней, хотя временами и излишне разговорчивой. Ты, Генри, не опозорил фамилию, хотя определённо добавил мне пару седых волос своим рассказом про шляпки. В целом же – я довольна.

– Благодарю, тётя, – сказал я со всей возможной скромностью.

Корделия, сидевшая напротив, до этой минуты безмятежно смотревшая в окно, вдруг слегка порозовела и произнесла, ни к кому конкретно не обращаясь, тем деланно-небрежным тоном, каким пытаются скрыть, что фраза готовилась заранее:

– А мне понравился тот артиллерист. Племянник Пикенсов. Лейтенант... как его... Альберт, кажется – она изо всех сил старалась показать, что не запомнила его имя. Получилось из рук вон плохо, потому что в купе на секунду стало так тихо, что стук колёс показался оглушительным.

– Корделия Лафайетт, – произнесла скандализованная тётя Мэй тоном, каким объявляют о начале дуэли, – о подобных симпатиях не говорят вслух. Тем более при мужчинах. Даже при собственном брате, будь он трижды снисходителен к твоим глупостям. Это в высшей степени неприлично, и я поражена, что мне вообще приходится объяснять тебе столь очевидные вещи.

Она произнесла это со всей полагающейся суровостью, но я, наблюдавший за ней достаточно долго, чтобы различать оттенки её интонаций, уловил в самом конце фразы едва заметное смягчение – тот же тон, каким она, наверное, отчитывала собственных детей за шалости, которые втайне находила забавными.

– Прости, тётя, – сказала Корделия, опустив глаза с видом, куда менее раскаянным, чем того требовали приличия.

– Впрочем, – продолжила Мэй после паузы, уже другим голосом, почти игривым, – должна признать: молодой человек держится безупречно, из хорошей семьи, и артиллерия – не самый худший род службы, если уж выбирать среди военных. У него, по крайней мере, есть манеры, чего не скажешь о большинстве кавалеристов, воображающих себя героями только оттого, что умеют держаться в седле. – Она бросила на племянницу короткий, почти одобрительный взгляд. – У тебя недурной вкус, милая. Признаю.

Корделия просияла так, будто ей вручили орден.

– Впрочем, – тут же добавила Мэй, возвращая себе прежнюю чопорность, – это ровным счётом ничего не решает. Выбором мужа для тебя займутся твой отец и дядя Джон, когда сочтут нужным, и не раньше. Твои симпатии, дорогая, – это информация к сведению, а не потакание капризам. Так что не спеши вышивать инициалы на платках.

– Да, тётя, – сказала Корделия уже совершенно счастливым голосом, из чего я заключил, что информация, принятая к сведению, её вполне устраивает в качестве первого шага.


Глава семнадцатая, в которой Генри являет чудо.

Глава семнадцатая, в которой Генри являет чудо.

Ужинали на веранде – идея матери, воспользовавшейся первым по-настоящему тёплым майским вечером, чтобы вытащить всю семью на воздух. Столы вынесли в сад, фонари развесили между магнолиями, доктора Рейнольдса усадили по правую руку от отца в знак особого расположения, а сёстры, отобедав раньше положенного из-за нетерпения, гоняли волан на лужайке под возмущённые окрики Хэтти, следившей, чтобы никто не порвал платье. Воздух пах жасмином и печёной уткой, где-то в кустах стрекотали первые в этом году цикады, и всё это вместе выглядело настолько безмятежно, что аналитик во мне, привыкший не доверять безмятежности дольше десяти минут, невольно насторожился заранее, ещё до того, как случилось хоть что-то.

Случилось это у калитки. Сначала я услышал голос – задыхающийся, срывающийся, – а потом увидел саму женщину: молодую, но уже иссушенную той особой бедностью, что старит быстрее любых лет, в застиранном платье, с волосами, выбившимися из-под чепца, и с лицом, распухшим от слёз настолько, что глаза превратились в две узкие щели. За её юбку цеплялся чумазый мальчонка лет пяти, босой, перепуганный, прижимавшийся к матери так, будто весь мир вокруг состоял исключительно из опасностей.

– Мисс Агата! – выкрикнула она, минуя лакея, попытавшегося её остановить, и падая чуть ли не на колени прямо на садовую дорожку. – Мисс Агата, ради Христа, помогите! Я отработаю, где скажете отработаю, хоть до смерти, только помогите!

Мать поднялась из-за стола, встревоженная и уже начавшая распоряжаться, чтобы женщину усадили и дали воды, но та не садилась, продолжая говорить сбивчиво, взахлёб, будто боялась, что её остановят прежде, чем она успеет договорить главное.

– Муж мой, мисс Агата, Джейкоб, он на пороховом заводе работает, у мистера Генри, – она кивнула в мою сторону, даже не глядя, будто имя было достаточным паролем, всё объяснявшим – руку порезал ещё на той неделе, о железку какую-то, ерунда была, царапина просто, а теперь... – голос её сорвался в рыдание, – теперь рука вся чёрная, жар такой, что бредит, не узнаёт никого, а у нас трое детей, мисс Агата, младшему и пяти нет, если Джейкоб помрёт, мы ж все с голоду помрём, некому будет кормить...

Мальчик у её ног заплакал, тихо, беззвучным плачем, как плачут дети, слишком долго слушавшие плач взрослых.

За столом воцарилась тишина, что бывает, когда идиллия натыкается на что-то, чему в там не находится места. Сёстры на лужайке замерли с воланом в воздухе. Отец отложил вилку. Доктор Рейнольдс, до этого мирно потягивавший вино, поднялся первым, ещё до того, как кто-либо успел его позвать, – привычка человека, для которого подобные сцены давно стали частью профессии, а не исключением из вечернего распорядка.

– Как давно порез, – спросил он коротко, без предисловий, тем сухим клиническим тоном, каким врачи переключаются с ужина на работу быстрее, чем успевает остыть суп. – И как давно жар?

– Порезался в среду, – всхлипнула женщина. – Жар со вчерашнего утра начался, а к вечеру уже бредить стал. Рука распухла вся, чёрная почти, от локтя и выше, и полосы такие красные, вверх по плечу пошли...

Доктор Рейнольдс слушал, слегка кивая, и по тому, как двигались его брови, я видел – он уже поставил диагноз, ещё не притронувшись к пациенту, и диагноз этот ему не нравился.

– Красные полосы вверх от раны, – повторил он, скорее себе, чем нам. – Заражение пошло по крови, судя по всему, давно. – Он повернулся к женщине, и голос его смягчился ровно настолько, насколько позволяла необходимость сказать то, что он собирался сказать. – Я посмотрю его, разумеется. Но, милочка, готовьтесь к худшему. Когда рука чернеет и жар держится вторые сутки с бредом – редко кто выкарабкивается. Очень редко.

Женщина издала звук, который невозможно было записать буквами, – не крик и не рыдание, а нечто среднее, вырвавшееся сразу из груди и из горла, и мальчик у её ног заплакал громче, вцепившись в подол матери обеими руками.

Я сидел за столом, глядя на эту сцену, и думал одну-единственную мысль, ясную и холодную, как всё, что рождалось во мне в подобные минуты: у меня в аптеке, в тёмных склянках, стоит жидкость, которая, возможно, – именно возможно, не наверняка, – способна сделать то, чего не может сделать вся медицина девятнадцатого века вместе взятая. И я знал, глядя на плачущего мальчика, что не смогу промолчать об этом, даже если бы захотел.

– Мадам, – сказал я вполголоса, наклоняясь к рыдающей женщине, но краем глаза не упуская доктора Рейнольдса, – прежде чем вы понадеетесь, я должен сказать прямо: то, что я предложу, не лекарство в привычном смысле. Это эксперимент. У доктора Шульца, моего компаньона в аптеке, есть средство, которое он испытывал последние месяцы и которое, возможно, способно помочь при подобном заражении. Возможно. Я не обещаю исцеления, я обещаю попытку, и вы вправе отказаться.

Доктор Рейнольдс, до этого молча наблюдавший за сценой, при слове «эксперимент» издал короткий, недовольный смешок – каким опытные специалисты встречают всё, что не проходили в университете.

– Средство – сказал он, поворачиваясь ко мне уже без прежней мягкости. – Мистер Лафайетт, при всём уважении к вашему компаньону и его диплому, я повидал за свою практику достаточно подобных «средств», чтобы знать им цену. То индейские коренья от лихорадки, то настойки, которые продают вразнос с телеги вместе с зубным порошком, то заговорённая вода от какой-нибудь чернокожей знахарки, в которую верят даже белые, если отчаются достаточно сильно. Всё это суеверия, мистер Лафайетт, чистой воды суеверия, обёрнутое в красивые слова, чтобы отчаявшиеся люди платили за пустую надежду. Вы человек образованный, читали, я знаю, немало – как вы, скажите на милость, можете верить в подобное?

– Я не верю в заговорённую воду, доктор, – сказал я ровно. – И то, что предлагает доктор Шульц, не с телеги и не от знахарки. Он химик, обученный в Лейпциге, и то, что у него в склянках, – не заговор, а вещество, выделенное из плесени определённого вида, испытанное на животных с заражением сходной природы. Из тех, овец и коз, которых он лечил этим составом, выжило кратно больше, чем из тех, кого не лечил. Это не чудо, доктор, это статистика, хоть и небольшая. Я прошу не веры, а разрешения попробовать то, что уже показало результат хоть на ком-то, прежде чем мы окончательно спишем этого человека со счетов.

Рейнольдс смотрел на меня долго, и в его взгляде боролись две вещи разом: профессиональное презрение к шарлатанству и то самое любопытство, какое я уже видел однажды у Дюкло на палубе «Кассандры» – любопытство человека, наткнувшегося на нечто, чего он не может сразу отнести ни к одной знакомой ему полке.

– Плесень, – повторил он с сомнением, будто пробуя слово на вкус. – Что ж. Человек и без того не жилец, если верить моим годам практики. Хуже вашей плесенью ему не сделаете – разве что до срока прикончите, но и это, по совести, разница небольшая. – Он взял шляпу и трость с той решительностью, с какой врачи принимают решения, даже не будучи до конца в них уверены. – Едем к больному сейчас же, – сказал он, поднимаясь из-за стола так резко, что зазвенели приборы. – Аптека потом. Каждый час на счету, если то, что вы описали про руку, – правда.

Я обернулся, ища глазами кого-нибудь из младшей прислуги, и увидел Лина – того мальчишку, вечно попадавшего под горячую руку Хэтти, – застывшего у кухонной двери с широко раскрытыми от любопытства глазами.

– Эй, малец! – крикнул я, и он подскочил так, будто его окликнул сам архангел. – Бегом к аптеке Лафайетт, знаешь дорогу?

– Знаю, мистер Генри!

– Скажешь доктору Шульцу: срочно, заражение крови у взрослого мужчины, нужны шприц, весь запас лекарства, что есть в тёмных склянках, и его записи по овцам – все, что вылечились, не забудь про записи, слышишь? Пусть сам едет следом, на моей лошади, если моя свободна, или на любой другой. Повтори.

Он повторил, запинаясь через слово, но верно, и рванул с места так, что пыль полетела из-под босых пяток – мальчишка одиннадцати лет, для которого возможность бежать со всех ног по важному поручению самого мистера Генри была, судя по его лицу, едва ли не праздником, несмотря на весь ужас произнесённых слов.

Доктор Рейнольдс уже стоял у экипажа с тростью в руке, наблюдая за этой сценой с тем же непроницаемым выражением, с каким слушал меня за столом, – не одобрение, но и не прежнее презрение, а что-то посередине, вроде осторожного пересмотра первоначального суждения.

– Быстро соображаете, мистер Лафайетт, – заметил он, забираясь в экипаж. – Не по годам.

Кучер щёлкнул поводьями, и мы покатили в сторону рабочего квартала за пороховым заводом – туда, где вдоль немощёной улицы теснились низкие дощатые домишки, где пахло не жасмином и не жареной курицей, а дымом, отхожими ямами и той бедностью, которая одинаково узнаваема что в Саванне девятнадцатого века, что в любом другом времени и месте, где я успел побывать.

Хижина стояла третьей от края улицы – покосившаяся, дощатая, с прохудившейся крышей, залатанной кое-как дранкой, и с единственным окном, затянутым промасленной бумагой вместо стекла. Внутри пахло потом, застарелой золой и чем-то ещё, сладковато-тяжёлым, что я уже научился узнавать по кабинету Шульца в декабре: запах гниющей плоти.

Я узнал его сразу, ещё прежде, чем женщина назвала имя мужа, – узнал по тому смутному ощущению, с каким узнаёшь однажды виденное лицо в толпе. Джейкоб Петтигрю. Я нанимал его лично, одного из очень немногих: в тот день, ещё в январе, я обходил цеха и заглянул в конторку к человеку, ведавшему наймом, и тот, перебирая список, ткнул пальцем в это имя и сказал что-то вроде «этот аккуратный, много не пьёт, не опаздывает». Позже, уже в разговоре с Рэнсомом о том, кого можно допускать к промывке хлопка, я слышал его фамилию снова – «Петтигрю толковый, руки не дрожат, доверяю ему больше половины остальных». Тогда это была строка в списке, одна из полусотни. Сейчас это оказалось человеком, лежащим на грязном тюфяке в углу единственной комнаты, где ютилась вся его семья.

Он был в сознании ровно настолько, чтобы бормотать что-то несвязное, мечась на тюфяке от жара. Левая рука, от кисти почти до локтя, была чёрной, вздутой, с расходящимися вверх багровыми полосами, а от кожи шёл сладковатый смрад. Дышал он часто и неглубоко, лицо горело, губы потрескались.

Две девочки, старшие из троих детей, – одной было лет восемь, другой не больше шести, – сидели тут же, прижавшись к отцу с двух сторон, обнимая его исхудавшими ручонками так, будто одним этим объятием могли удержать его на этом свете. Они не рыдали в голос – плакали тихо, тем сдержанным, вымученным плачем, каким плачут дети, слишком рано понявшие, что слёзы ничего не меняют, но не плакать всё равно не могут. Мать, приехавшая следом в собственном экипаже – она настояла на этом сама, едва узнав, в чём дело, – вошла в хижину и остановилась на пороге, обводя комнату спокойным, оценивающим взглядом. В этом взгляде не было ни брезгливости, ни жалости в привычном понимании этого слова – только то ровное, привычное сочувствие, с каким состоятельная южная дама воспринимает бедность арендатора или работника: как погоду, как часть устройства мира, требующую участия, но не удивления.

– Боже правый, – сказала она тихо, оглядывая земляной пол, единственный колченогий стол, пустой очаг. – Как же вы тут живёте, милая.

Меня царапнуло не столько само это зрелище – я уже видел достаточно нищеты в этом веке, чтобы не удивляться, – сколько именно эта интонация, спокойная, почти светская, будто мать делала замечание о плохо подстриженной изгороди у соседей. Она не была жестокой женщиной, я знал это твёрдо, она была по-настоящему добра, готова была помогать, кормить, лечить – и всё же нищета этой семьи укладывалась в её сознании в ту же категорию, что и плохая погода: достойную сочувствия, но не способную по-настоящему её задеть. Человек, который платил этой семье жалованье, стоял тут же, рядом с ней, и вся разница между её невозмутимостью и моим внутренним холодом заключалась ровно в том, что я до сих пор не мог отделаться от простой арифметики: жалованья, которое я платил Петтигрю, не хватало даже на то, чтобы залатать крышу над головами его собственных детей.

Доктор Рейнольдс, не тратя времени на подобные размышления, уже склонился над больным, ощупывая распухшую руку и считая пульс по карманным часам, и лицо его, когда он выпрямился, было мрачнее, чем за весь ужин.

– Полосы дошли почти до локтя, – сказал он тихо, обращаясь ко мне одному. – Ещё сутки, может, чуть больше. Где ваш немец с его плесенью, мистер Лафайетт? Если и пробовать, то сейчас, а не завтра.

Шульц явился меньше, чем через полчаса – взмыленный, без сюртука, с саквояжем в одной руке и деревянным ящичком в другой, из которого торчали горлышки тёмных склянок. За ним, запыхавшийся и гордый собой сверх всякой меры, вбежал Лин, судя по всему, проделавший весь путь бегом в оба конца.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю