Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"

Автор книги: Руслан Мухич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

– Когда же это кончится, эта ваша проклятая война – прошептала мать, и в голосе её было столько бесконечной, вымотанной усталости, что я не нашёл, что ответить, – просто обнял её, крепко, как не обнимал, наверное, с самого детства, и мы так и стояли посреди холла, пока Хэтти тихо, одними губами, шептала что-то похожее на молитву.

* * *

Завод было не узнать. Ещё неделю назад к воротам можно было подъехать беспрепятственно, разве что старый сторож поднимал руку в ленивом приветствии, – теперь же за полмили до въезда дорогу мне преградил конный патруль, двое солдат с суровыми, ничего не выражающими лицами, один из которых грубовато потребовал документы, даже не взглянув на то, кто перед ним сидит в седле, второй в этот момент держал меня на прицеле – моей же собственной винтовки. Я поёжился.

– Подорожная и пропуск, – бросил он, протягивая руку.

Я молча достал бумаги, которые сам же и утверждал накануне с губернатором, и протянул ему. Солдат развернул документ, пробежал глазами по имени – и я увидел, как выражение его лица меняется буквально на глазах: суровость сменяется растерянностью, а затем и неловкостью.

– Прошу прощения, капитан Лафайетт, сэр, – он торопливо вернул мне бумаги, вытянувшись в седле почти по стойке смирно. – Не признал сразу. Приказ строгий – всех без разбора проверять, невзирая на лица.

– Правильно делаете, – ответил я, пряча пропуск обратно. – Именно этого я и добивался.

Дальше картина становилась всё интереснее. Вдоль всего периметра завода уже вырастал новый забор – высокий, из свежеобтёсанных досок, а поверху, как я успел заметить, тянулась причудливая корона из вбитых гвоздей и вмурованных в раствор осколков битого стекла, поблёскивающих на солнце. На равном расстоянии друг от друга поднимались деревянные вышки – грубые, наспех сколоченные, но уже увенчанные небольшими навесами от непогоды, и на каждой я разглядел по три силуэта с винтовками, зорко оглядывающих окрестности.

Рэнсом встретил меня у ворот, и по его лицу было видно: он и сам ещё не до конца свыкся с тем, во что за считанные дни превратилось привычное ему предприятие.

– Мистер Лафайетт, – он покачал головой, оглядывая новый забор, – я, признаться, ожидал усиленной охраны, но не... этого размаха. Вышки, конные патрули, забор, будто королевская тюрьма здесь, а не завод.

– Чарльз, – я остановился рядом с ним, тоже глядя на растущую стену, – это только начало. Вы владеете сейчас самым важным военным секретом, пожалуй, во всём мире, не только в Конфедерации. Я вам говорил ещё на прощание – вы даже не представляете, какие это деньги. И раз уж вы владеете такими деньгами, будьте готовы, что и охранять их будут соответствующе.

Управление меня встретило неожиданно людно. У самого крыльца, важно расположившись в лучшем кресле конторы, восседал дядя Роберт – приехавший специально из Чарльстона, чтобы лично согласовать сумму первого контракта от имени семьи. Рядом с ним, за тем же столом, сидел присланный губернатором порученец – невысокий, суховатый человек неопределённо-зрелых лет, с жидкими рыжевато-песочными бакенбардами, тронутыми ранней сединой, и нервной, суетливой манерой поправлять то манжеты, то бумаги перед собой, что выдавала скорее старого конторского служащего, чем человека, привыкшего повелевать. На кислом, вытянутом лице застыло выражение человека, которого методично доят, будто упрямую козу, не желающую давать молоко. Судя по россыпи исчёрканных цифр на бумаге перед ним, дядя Роберт уже успел выжать из первоначального предложения губернатора заметно больше, чем тот рассчитывал уступить.

– Дядя Роберт, – я кивнул, стараясь скрыть удивление при виде этой стихийной ярмарки прямо у нашей конторы, – не ожидал вас здесь застать лично.

– Губернатор не любит ждать, мой мальчик, а я не люблю доверять важные цифры бумаге и почтовым дилижансам, – он усмехнулся, кивнув в сторону приёмной. – А вот эту публику, полагаю, объяснять не нужно?

Объяснять и вправду не требовалось. Секретность, которую мы с таким тщанием выстраивали вокруг самого производства – заборы, вышки, конные патрули, – оказалась бессильна против куда более простого механизма: самого факта, что Лафайетты вдруг стали скупать хлопок в объёмах, которые не укладывались ни в одно разумное объяснение для обычного текстильного дела. Что именно делают с этим хлопком, никто из соседей знать не мог и, надеюсь, не узнал – но самого слуха о нужде оказалось достаточно, чтобы он расползся по плантаторским гостиным быстрее, чем расползается пожар по сухой стерне.

А нужда в покупателе на хлопок у плантаторов была отчаянной. С блокадой рынки Европы закрылись для них почти наглухо, склады по всему штату ломились от урожая, который некуда было девать, – и вот теперь, услышав шёпотом передаваемую новость, соседи, кузены, едва знакомые джентльмены с дальних плантаций выстроились в очередь, готовые отдавать хлопок чуть выше себестоимости, лишь бы не смотреть, как он гниёт на складах без всякой пользы.

Дядя Роберт, впрочем, и сам времени даром не терял. Присмотревшись к нему внимательнее, я заметил, с каким деловитым прищуром он то и дело поглядывал через моё плечо на толпившуюся в приёмной очередь – и быстро понял: помимо главного поручения от губернатора, у него, похоже, созрел и дополнительный маленький гешефт. Выступить посредником по квотам на закупку хлопка для завода, беря свою долю (не деньгами, что вы, какая пошлость – услугами и обязательствами) с каждой сделки между отчаявшимися плантаторами и моим предприятием, – вот что, судя по этому взгляду, уже вовсю прикидывал в уме мой предприимчивый дядюшка.

– Мистер Лафайетт, позвольте представить, – дядя Роберт широким жестом указал на порученца, – мистер Фрэнк Кеннеди, доверенное лицо его превосходительства губернатора по вопросам снабжения.

– Кеннеди, – я кивнул, пожимая ему руку. Фамилия отозвалась сразу и совершенно не к месту: Даллас, открытый лимузин, зернистая хроника, 1963 год. Я едва не хмыкнул вслух. Прадед того Кеннеди, если мне не изменяла память, лишь недавно сошёл в Бостоне с ирландского корабля, а стоявший передо мной обладатель песочных бакенбардов и беспокойных манжет на будущую династию походил меньше всего на свете. Но под этой первой, очевидной ассоциацией шевельнулось что-то ещё, тише и ближе, никак не связанное ни с Далласом, ни с Бостоном. Прежде чем я успел за него зацепиться, на стол легла первая страница расчётов Рэнсома, и цифры утопили это смутное ощущение.

– Мистер Лафайетт, – Кеннеди прочистил горло, явно решив взять инициативу в свои руки, пока дядя Роберт не начал новый раунд выкручивания рук, – губернатор уполномочил меня предложить сто пятьдесят тысяч долларов в год на первое время, с пересмотром условий по итогам испытательного периода.

– Сто пятьдесят, – Рэнсом, до этого молчаливо раскладывавший свои бумаги, не сдержал короткого весёлого смешка. – Мистер Кеннеди, при заявленной мощности производства это даже не покроет расходы на сырьё, охрану и жалованье мастеров, я уж не говорю о прибыли.

– Завод строился и охранялся не на средства казны штата, – тут же вставил дядя Роберт, откидываясь в кресле с видом человека, начинающего партию, исход которой ему давно ясен. – Риски, вложения, секретность – всё легло на плечи семьи. Вашего тут только охрана и конные патрули. Лошадей, к слову, кормят нашим овсом. Четыреста восемьдесят тысяч, и ни центом меньше – и то, только из уважения к дружбе Джона и господина губернатора.

Кеннеди болезненно поморщился, будто у него разом заболели все зубы.

– Это... это немыслимая сумма для одного контракта, джентльмены – почти полмиллиона. Казна штата не резиновая.

– Казна штата, – вежливо заметил я, – сэкономит куда больше на том, что перестанет зависеть от привозной селитры, которую блокада с каждым месяцем делает всё дороже и рискованнее в доставке. Посчитайте это как страховку от военной катастрофы, мистер Кеннеди, а не как обычную закупку.

Торг продолжался ещё добрых три часа – Кеннеди пытался сбить сумму, апеллируя то к скромности бюджета, то к патриотическому долгу, то к христианскому смирению, но дядя Роберт парировал каждый довод с той невозмутимой методичностью, с какой опытный фехтовальщик разбирает атаки новичка, а Рэнсом то и дело подкреплял цифры сухими выкладками по себестоимости и производственным мощностям. В конце концов сошлись на середине, которая, впрочем, оказалась куда ближе к первоначальному требованию дяди Роберта, чем к предложению Кеннеди.

– Триста семьдесят пять тысяч долларов на первый год, – подытожил я, – с правом штата в одностороннем порядке, безакцептно, удвоить объём поставки в случае острой военной нужды – по той же цене за единицу товара, без дополнительного торга.

Кеннеди устало кивнул, доставая перо, будто само это движение стоило ему остатка сил.

– Полагаю, господин губернатор согласится. Выбора у него, признаться, не так уж много.

– Разумный вывод, – благожелательно улыбнулся дядя Роберт, придвигая к нему договор для подписи, и я готов был поклясться, что в этой улыбке промелькнуло нечто хищное, чему позавидовал бы и аллигатор из болот Луизианы.

Как только Кеннеди – под конвоем двух конных охранников, которые теперь сопровождали за ворота абсолютно каждого, невзирая на чин, – скрылся за поворотом дороги, Рэнсом придвинул к себе лист с итоговыми цифрами контракта и принялся считать, шевеля губами, водя пальцем по строчкам.

– Так, триста семьдесят пять тысяч... пять процентов от этого... – он умножил, зачеркнул, начал заново, – это выходит... восемнадцать тысяч семьсот пятьдесят?

Дядя Роберт, наблюдавший за этими вычислениями со снисходительной полуулыбкой человека, для которого подобная арифметика была не сложнее счёта до десяти, мягко кашлянул.

– Мистер Рэнсом, при всём уважении – вы же считаете пять процентов от выручки, а не от прибыли. А ваша доля, если я верно помню условия, оговорена именно от чистой прибыли предприятия, не от валового контракта.

Рэнсом застыл с пером в руке, явно сбитый с толку этим уточнением.

– Простите, я... не силён в таких тонкостях. Валовая, чистая – для меня это всё звучит одинаково запутанно, если честно.

– Ничего постыдного, я ведь тоже не понимаю в порохе ровным счётом ничего – Роберт придвинул к себе тот же лист и начал считать сам, легко, почти не задумываясь, будто перекладывал костяшки на счётах. – Стоимость сырья у вас, по счастью, почти нулевая – хлопок, считайте, достаётся даром. Основные траты – на рабочих, на охрану, на амортизацию оборудования. Даже с учётом всех накладных расходов, при такой цене контракта прибыль составит никак не меньше половины выручки, а то и больше. Скажем, сто девяносто – двести тысяч чистыми за год.

Он быстро черкнул цифру на полях.

– Пять процентов от двухсот тысяч – десять тысяч долларов, мистер Рэнсом. Не восемнадцать, конечно, но, поверьте, и такую сумму не каждый рядовой хозяин в этом штате имеет в год.

Рэнсом медленно опустился на стул, будто цифра, пусть и вдвое меньшая изначально высчитанной им самим, всё равно оказалась тяжелее, чем он готов был унести стоя.

– Десять тысяч... в год... – повторил он тихо, будто пробуя число на вкус, и я заметил, как у него слегка задрожали руки, складывающие бумаги обратно в стопку.

Рэнсом сидел ещё с минуту молча, потом снова взялся за перо, бормоча себе под нос:

– Десять тысяч долларов... это сколько же в фунтах будет... – Он попытался прикинуть в уме, сбился, начал заново на полях того же листа, черкая неровные цифры. – Пять к одному, кажется? Выходит две тысячи фунтов?

– Чуть меньше, – мягко поправил дядя Роберт, забирая у него перо и выводя цифру своим ровным почерком. – Курс сейчас порядка четырёх долларов восьмидесяти семи центов за фунт стерлингов, не пять к одному. Так что около двух тысяч пятидесяти фунтов в год.

Рэнсом уставился на эту цифру так, будто она была написана не на бумаге, а высечена на камне. Я видел, как у него на скулах заходили желваки – не от досады, а от почти физического потрясения, какое бывает, когда абстрактная сумма вдруг превращается в нечто осязаемое, знакомое с детства по совсем другим меркам жизни.

– Две тысячи фунтов, – повторил он тихо, глядя куда-то мимо нас обоих. – Мой отец всю жизнь горбатился на верфи за сорок фунтов в год и почитал это за счастье, что вообще есть работа. Я получал на родине сто двадцать… А теперь... – он не договорил, покачал головой и как-то беспомощно рассмеялся, потирая лицо ладонью.

– Привыкайте, Чарльз, – сказал я, кладя руку ему на плечо. – Это только первый год контракта.

– Да, ещё одно, мистер Рэнсом, – дядя Роберт поднял палец, останавливая его на полпути к двери. – Я позволил себе побывать у вашего дома – того, где вы живёте с дочерью, – и нашёл его решительно неприемлемым для компаньона Лафайеттов. Тем более что всю десятимильную зону вокруг завода мы теперь выселяем подчистую, вам всё равно съезжать. Я взял на себя смелость переписать на вас один из домов в самой Саванне, из тех, что издавна принадлежат нашей семье. По соседству – школа Мэсси, вполне приличное заведение, для вашей милой дочери в самый раз, Мэй даст рекомендацию директору. Считайте это авансом в счёт будущих отчислений по контракту. Надеюсь, старику простительно небольшое самоуправство?

Рэнсом открыл было рот, явно собираясь возразить или хотя бы поблагодарить как полагается по этикету, но так и не нашёл подходящих слов – просто кивнул, ошеломлённый уже второй за этот час новостью подобного масштаба.

Признаться, дядина расторопность застала меня врасплох – не сама сделка, к подобной деловой хватке семьи я уже начинал привыкать, а то, с какой лёгкостью и, главное, публично он её обставил. Роберт, разумеется, ничего не подарил – дом он продал, просто в счёт будущих отчислений по контракту, которые теперь, после подписи Кеннеди, были не гипотетическими, а гарантированными на годы вперёд. Расчёт, а не благотворительность, чистейшей воды коммерция – и всё же от этого сделка не становилась менее значимой в глазах общества.

Потому что дом – это не жалованье и не строчка в договоре, которую можно спрятать от посторонних глаз. Жалованье можно не упоминать за обедом в приличном обществе. А дом в черте Саванны, соседство со школой Мэсси, право отдать туда дочь – это публичное, зримое, необратимое заявление всему городу: этот человек теперь один из нас, пусть даже купил он своё место в этом кругу, а не унаследовал. Для вчерашнего химика их Ливерпуля, без образования, без капли благородной крови, без единого предка, чьё имя значилось бы в церковных книгах графства, это был скачок через сословную пропасть, какую в обычное время не перепрыгнуть было бы и за три поколения упорного труда.

И дядя Роберт, при всей своей деловой хватке, это прекрасно понимал – оттого и обставил сделку с такой подчёркнутой лёгкостью, будто речь шла о сущей безделице, а не о том, что он своей рукой переписал границы старой южной иерархии, вписав в неё нового человека тем же росчерком пера, каким минутой раньше выторговывал контракт.

* * *

Через три дня, ранним утром, перед самым отъездом в армию, я заглянул к Рэнсому на чай – отчасти чтобы попрощаться по-человечески, отчасти из чистого любопытства взглянуть, как он обживается на новом месте. Дом оказался именно таким, каким и обещал дядя Роберт, – скромный по меркам светской части общества, но безупречно респектабельный, с маленьким палисадником и видом на школу Мэсси через улицу. За столом, разливая чай с почти торжественной сосредоточенностью, прислуживала его дочь – веснушчатая девочка лет девяти, в опрятном платьице, явно гордая, что ей доверили эту обязанность перед важным гостем отца. В этом не было ничего от прислуживания – наоборот, незыблемая семейная английская традиция, где разливать чай гостям считалось делом хозяйки, пусть бы хозяйке было всего девять лет от роду и косички у неё торчали в разные стороны.

– Чарльз, – сказал я, принимая чашку из её рук с должной серьёзностью, – в этом городе вы единственный человек, который по-настоящему понимает в чае. Все прочие здесь заваривают нечто среднее между отваром сена и ночным кошмаром.

Рэнсом усмехнулся, явно польщённый.

– Ну, я всё же наполовину англичанин, мне положено разбираться. А вот как юноша из коло... – он осёкся сам, поймав себя на слове, – простите, из Америки, пристрастился к настоящему чаю? Обычно у вас тут предпочитают кофе, если не чего похуже.

Он посмотрел на меня при этом с испытующим прищуром, каким смотрел на цифры контракта, – не праздное любопытство, а настоящий, цепкий интерес человека, привыкшего замечать несостыковки.

– Матушкина родня, точнее, их английская гувернантка, баловала меня в детстве всякими островными привычками, – сказал я как можно небрежнее, отпивая из чашки, чтобы не встречаться взглядом дольше необходимого. – А заодно, признаться, и книги – начитался в юности английских романов, вот и проникся вашими обычаями раньше, чем довелось познакомиться с живым англичанином.

Объяснение было так себе, но Рэнсом, кажется, удовлетворился им – или просто решил не углубляться дальше, зная за собой привычку слишком уж пристально всматриваться в мелочи.

Когда мы вышли на улицу, я обратил внимание на нечто куда более красноречивое, чем любой наш разговор за столом: мимо проходили двое солидных горожан – один, помнится, даже член городского совета, – и оба сочли нужным приподнять шляпы и учтиво поприветствовать Рэнсома по имени, с той же почтительностью, с какой обычно кланяются уважаемому соседу, а не вчерашнему заводскому мастеровому. Месяц назад те же самые люди прошли бы мимо, даже не потрудившись вспомнить, как его зовут. Я ещё раз поразился скорости, с какой здесь распространялись слухи, – оставалось только гадать, сколько дней потребуется, чтобы весть о происхождении его нового дома долетела до последней прачки на окраине Саванны.

– Как школа, Чарльз? Дочери нравится?

– Ещё толком не распробовала, только первые дни ходит, – он на мгновение замялся, но тут же расплылся в той неловкой, непривычной себе улыбке человека, который ещё не научился носить новое счастье так, чтобы оно сидело естественно. – Но я обещаю вам, мистер Лафайетт, – понравится. Ей понравится.

Интерлюдия. Бостон. Февраль 1863 года

Интерлюдия. Бостон. Февраль 1863 года

Фабрика Чикеринга стояла на Тремонт-стрит, в Саут-Энде, и в Бостоне ею гордились так, как в других городах гордятся соборами. Пять этажей кирпича, сотни окон, паровая машина в подвале, и всё это ради роялей. Когда её построили, говорили, что во всей Америке нет здания больше, кроме Капитолия. Теперь рояли делали только на верхних этажах. Нижние сдали Спенсеровской компании магазинных винтовок, и там, где десять лет назад сушили ель для резонансных дек, стояли токарные и фрезерные станки и длинные верстаки, за которыми двести человек в фартуках собирали для армии Соединённых Штатов самое скорострельное ружьё в мире.

Пахло здесь сразу двумя производствами: снизу машинным маслом и горячей стружкой, сверху лаком и клеем. О’Ши привык к этому запаху за полгода, с тех пор как вместе с Куинном и половиной людей из Саут-Манчестера переехал в Бостон вслед за станками. Когда компания перебиралась от братьев Ченни на Тремонт-стрит, рабочих спрашивали, кто хочет ехать. О’Ши и Куинн подняли руки первыми. Мастер записал их в книгу и сказал, что такую преданность делу редко встретишь среди ирландцев. Куинн поблагодарил его совершенно серьёзно.

Чертежи были давно не нужны. Всё, что можно было срисовать, запомнить и вынести по бумажке, ушло на Юг ещё до войны. Весной шестьдесят первого, когда О’Ши заикнулся, не пора ли за расчётом, из Нью-Йорка пришло письмо «от матушки». Матушка писала, что соскучилась, что в Корке дожди, что пирог по рецепту, который прислали сыночки, она испекла и он вышел на славу. А домой не торопиться: пусть поживут ещё у доброй соседки и напишут, сколько пирогов соседка печёт в месяц и кому их носит.

– Матушка у тебя, – сказал тогда Куинн, прочитав письмо дважды, – неграмотная, а считать умеет.

– Сколько за январь? – спросил Куинн от двери, не поворачивая головы. Он стоял там с метлой, которой в четвёртый раз мёл один и тот же угол.

– Семьсот двенадцать. – О’Ши водил пальцем по графам. – В декабре было пятьсот с чем-то. Флоту ушло всё декабрьское, армии первая партия в январе. Вот. «Пятый Мичиганский кавалерийский, полковник Коупленд. Триста штук. Детройт». И ещё двести туда же, в марте, по особому распоряжению.

Книга отгрузок лежала на конторке у лестницы. Конторщик, мистер Пибоди, человек с лицом бухгалтера и желудком младенца, каждый вечер в семь уходил домой, к жене и печёным бобам, и оставлял её незапертой, потому что кто же станет воровать цифры. О’Ши переписывал их по ночам, раз в неделю, при одной свече, прикрытой с трёх сторон жестяным листом. Писал столбиком, мелко, на тонкой бумаге, как пишут письма домой, а потом Куинн прятал листки за подкладкой картуза.

Мастер, мистер Кэмпбелл, в ночных делах не участвовал ни в каком смысле. Каждую пятницу он пил в «Короне и Чертополохе» на Бойлстон-стрит за здоровье королевы Виктории и за погибель папы римского, а в субботу начинал смену с «Бойн-Уотер», насвистывая её так, чтобы слышал каждый ирландец в цеху[1]. Мастер был ольстерский пресвитерианин из Белфаста и католиков ненавидел пуще французов. Куинн считал это благословением Божьим: человек, который тебя ненавидит, никогда на тебя не смотрит.

На лестнице послышались шаги. Куинн перестал мести. О’Ши задул свечу, одним движением сунул листок за пазуху, а книгу оставил открытой: пусть лежит, как лежала. Шаги поднимались медленно, по-хозяйски, не прячась. Это был не ночной сторож: старый Дуган из Керри по ночам спал в котельной с бутылкой, и все это знали, включая самого Дугана. Дверь открылась, и на пороге с фонарём в руке появился невысокий человек лет тридцати, с кудрявой бородкой, в сюртуке, заляпанном маслом по обшлагам.

Мистер Кристофер Спенсер собственной персоной.

Весь цех знал, что он иногда приходит по ночам. Изобретатель, чьё ружьё заказали армия и флот, жил так, будто всё ещё был подмастерьем на шёлковой фабрике Ченни: приходил, когда никого не было, и что-то подтачивал, переделывал, проверял сам. Говорили, что он и спит иногда здесь же, на верстаке, укрывшись мешковиной.

– Кто здесь? – спросил Спенсер, поднимая фонарь.

– Куинн, сэр. – Куинн шагнул на свет с метлой, как с ружьём. – Подметаю, сэр. И О’Ши.

– В три часа ночи?

– Смена кончилась, сэр, а стружки полный угол. Утром мистер Кэмпбелл скажет, что ирландцы свиньи. А мы, сэр, не свиньи.

Спенсер хмыкнул и перевёл фонарь на О’Ши. Тот стоял у конторки, красный, с пальцами в чернилах по вторую фалангу, над раскрытой книгой мистера Пибоди, и выглядел ровно так, как выглядит человек, пойманный на месте преступления. Лгать в таком виде было бессмысленно. Куинн за спиной Спенсера прикрыл глаза и, судя по движению губ, начал молиться.

– А вы что делаете, мистер О’Ши?

О’Ши сглотнул.

– Учусь, сэр.

– Чему?

– Счетоводству, сэр. – Он положил ладонь на книгу, будто на Библию. – Я в Корке в школу два года ходил, а потом отец помер. Буквы знаю, цифры знаю, а как их в графы сводить, не знаю. А мистер Пибоди говорит, в конторщики меня не возьмёт, пока я дебет от кредита не отличу. Вот я и… перечитываю, сэр. Чтобы глаз привык.

Спенсер подошёл, поставил фонарь на конторку и заглянул в книгу. О’Ши потом рассказывал Куинну, что за эти полминуты увидел всю свою жизнь, от крестин в Корке до виселицы в Чарлстаунской тюрьме, и что виселица была хуже, чем он думал.

– Семьсот двенадцать, – прочёл Спенсер вслух и вдруг рассмеялся, коротко и зло. – Учитесь на плохом примере, мистер О’Ши. Это позор, а не цифра. Станки дают тысячу, а мы отгружаем семьсот, потому что остальное лежит на складе и ждёт армейского приёмщика. А приёмщик ждёт распоряжения из Вашингтона. А в Вашингтоне сидит генерал Рипли, которому семьдесят лет и который считает, что солдат с магазинной винтовкой расстреляет все патроны до обеда, а потом сядет и заплачет.

– Не может быть, сэр, – сказал О’Ши с таким искренним сочувствием, что Куинн у двери открыл глаза.

– Может. – Спенсер ткнул пальцем в графу. – Видите? Мичиганцы. Полковник Коупленд. Он не стал ждать генерала Рипли, он поехал в Вашингтон сам, дошёл до военного министра и выбил триста штук для своего полка в обход всех приёмщиков. Если бы у нас было десять таких полковников, мистер О’Ши, война кончилась бы к лету. А у нас один. – Он захлопнул книгу. – Вот вам урок счетоводства. Цифры не врут. Врут люди, от которых зависят цифры.

Он взял фонарь, кивнул Куинну и ушёл вниз, в свою мастерскую, откуда через минуту донёсся тонкий визг напильника.

Куинн дождался, пока визг станет ровным, прислонил метлу к стене и перекрестился.

– Святая Дева, – сказал он. – Святой Патрик. И святая Бригитта, раз уж она всё равно нас слушает.

– Рипли, – сказал О’Ши. Руки у него тряслись так, что свеча, которую он снова зажёг, заплясала на конторке. – Он мне сам всё рассказал, Куинн. Про Рипли. Про приёмщиков. Про склад. Про Коупленда.

– Слышал.

– Мистер Лафайетт за такое год бы платил.

– Мистер Лафайетт, – сказал Куинн, – пусть поставит за мистера Спенсера свечку. Большую. И за генерала Рипли тоже. Ещё больше.

Листок ушёл из Бостона через неделю, но не почтой.

С почтой было покончено ещё осенью. Нью-йоркский посредник, через которого они два года посылали «письма к матушке в Корк», в ноябре прислал записку в три слова: «Почта теперь читает». Куинн сжёг её в печке в тот же вечер и три дня думал. На четвёртый поднялся на пятый этаж, в полировочную, к своему земляку Мёрфи из Голуэя, который тридцать лет полировал рояли Чикеринга и знал, куда они уходят.

Уходили они во все концы света. В Нью-Йорк и Филадельфию, в Сан-Франциско вокруг мыса Горн, в Монреаль и Галифакс, в Гавану. Кубинские сахарные плантаторы, объяснил Мёрфи, любили бостонские рояли больше французских и платили за них золотом. Три концертных рояля для сеньора Альдамы уходили из Бостона двадцатого февраля на испанском бриге. А из Гаваны, о чём было известно Куинну и совсем не известно Мёрфи, в Нассау, а из Нассау в Саванну раз в две недели ходили пароходы Лафайеттов.

Листок, свёрнутый в трубку и обёрнутый вощёной бумагой, лёг под деку второго рояля, туда, куда ни один настройщик не полезет, если не снимать весь механизм. Мёрфи получил за это пять долларов и бутылку и ничего не спросил. Он тридцать лет полировал рояли для людей, которых никогда не видел, и не видел причины начинать интересоваться ими теперь.

– А он не будет фальшивить? – спросил О’Ши вечером, когда рояли увезли на пристань. – Бумага под декой. Мёрфи говорит, дека должна дышать.

– Лучше рояль, который фальшивит, – сказал Куинн, – чем ирландец, который болтается на виселице.

В апреле оба взяли расчёт. Мастер Кэмпбелл записал в книгу, что ирландцы, как он и предупреждал, на одном месте не держатся, и насвистал им вслед «Бойн-Уотер». Они уехали на Запад строить железную дорогу в Огайо, как делала в ту весну половина ирландцев Бостона, и больше в Массачусетсе их никто не видел.

Когда летом люди Пинкертона пришли на Тремонт-стрит искать, кто продал мятежникам чертежи, все чертежи лежали на месте. Ни одного не пропало. Ни одного подозрительного платежа, ни одного внезапно разбогатевшего человека. Мистер Пибоди по-прежнему уходил домой в семь, мистер Кэмпбелл по-прежнему пил по пятницам за королеву, а старый Дуган по-прежнему спал в котельной. Сеньор Альдама в Гаване жаловался своему бостонскому агенту, что второй рояль, при всех его достоинствах, чуть глуховат в басах.

[1] «Бойн-Уотер» – ольстерская протестантская баллада о победе Вильгельма Оранского над католиком Яковом II при Бойне в 1690 году. Для ирландцев-католиков её насвистывание было прямым оскорблением.

[2] Джеймс Вулф Рипли (1794–1870), начальник Артиллерийско-технического управления армии США в 1861–1863 годах. Был противником магазинных и казнозарядных винтовок, опасаясь перерасхода боеприпасов. В августе 1863 года Линкольн лично испытал винтовку Спенсера у Белого дома, а в сентябре Рипли отправили в отставку.

[3] Кристофер Майнер Спенсер (1833–1922), изобретатель магазинной винтовки. Мальчиком работал на шёлковой фабрике братьев Ченни в Саут-Манчестере, штат Коннектикут, где потом сделал первые образцы. Серийное производство Spencer Repeating Rifle Company шло с 1862 года в Бостоне, в здании фабрики роялей Chickering & Sons на Тремонт-стрит.