Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"

Автор книги: Руслан Мухич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

Глава двадцать четвертая. Антиетем.

Глава двадцать четвертая. Антиетем.

Туман поднимался с воды медленно, неохотно, слоями – будто сама река не хотела расставаться с ночной прохладой. Я стоял на бровке высокого берега над Антиетем-Крик и не мог разглядеть даже противоположный склон, не то что позиции федералов за рекой. Только звук: где-то далеко, левее и севернее, уже гудело – глухие, частые удары, будто исполинский кто-то методично забивал сваи в землю. Кукурузное поле, сказал мне ещё час назад один из адъютантов, скакавший мимо с донесением, не останавливаясь. Или лощина. Я не знал точно, и знать не мог – весь мой мир в это утро сузился до полосы берега шириной в четверть мили, моста внизу и людей, которых я расставлял по местам с рассветом.

Марш накануне ночью запомнился обрывками – скрип колёс, чей-то приглушённый кашель в темноте, запах дыма от чужих костров, мимо которых мы проходили колонной, не останавливаясь. Спать почти не пришлось: три часа урывками на голой земле, завернувшись в шинель, прежде чем сержант Дойл растолкал роту ещё затемно. К позиции подошли, когда небо только-только начинало сереть, и с тех пор я не присел ни разу.

– Капитан Лафайетт, – окликнул меня один из офицеров Тумбса, подходя ближе с той смесью любопытства и недоверия, с которой на нас смотрели последний год все, кто видел роту впервые. – Не по уставу это у вас. Люди должны стоять в линии, чтобы командир их видел, чтобы огонь был кучный.

– Так и стоят, – ответил я, не отрываясь от берега. – Просто врагу их видно хуже.

Он хмыкнул, не то одобрительно, не то с сомнением, и отошёл к своим – те уже выравнивались вдоль гребня знакомым, привычным строем, плечом к плечу, штыки на солнце, там, где оно всё же пробивалось сквозь туман, поблёскивали ровной сверкающей линией. Мои же люди растекались по неровностям берега – кто за валун, кто в промоину, кто просто вжимался в траву там, где куст давал хоть какое-то укрытие. Со стороны это, наверное, выглядело как беспорядок. Я знал, что это не беспорядок.

Прошёл вдоль позиции, как делал перед каждым боем, – не столько по необходимости, сколько потому, что людям нужно было видеть, что командир идёт вдоль строя, даже если строя как такового и не было. Капрал Медоуз, самый молодой в роте, восемнадцати ещё не было, сидел за камнем и старательно, в третий уже раз, протирал замок винтовки, хотя чистить там было решительно нечего.

– Патронов хватит, капрал?

– Сорок два, сэр. Внизу ещё ящик – сержант Дойл велел подтащить с обоза затемно, пока туман. – Он поднял на меня глаза, в которых страх мешался с гордостью оттого, что капитан вообще к нему обратился.

– Хватит с избытком. Не спеши стрелять, цель выбирай, как учил. Спешка убивает быстрее пули. И не жги весь ящик за первый час – мы тут не на полчаса встали.

Он кивнул слишком часто, и я пошёл дальше – туда, где Майкл Хоскинс-младший, племянник того самого старого стрелка Йеремии, которого я запомнил ещё на вокзале в мае прошлого года, деловито обустраивал себе позицию в неглубокой промоине, будто собирался провести там неделю, а не час-другой.

– Утро доброе, капитан. Погодка для прогулки, – сказал он с той мрачной иронией, которая у бывалых солдат заменяет молитву.

– Доброе, Хоскинс. Держись подальше от гребня, пока не начнётся.

– Слушаюсь.

Дальше, у самого края позиции, я нашёл сержанта Дойла, изучавшего в бинокль – трофейный, добытый бог весть где – противоположный склон, насколько позволял туман.

– Видно что-нибудь?

– Ничего, сэр. Туман стоит стеной. Но там кто-то есть, я слышу – лошади ржут, колёса скрипят. Много. – Он опустил бинокль. – Ящики с патронами я велел от обоза подтащить, пока темно было, разложил по позиции – по одному на каждые два-три человека. Если сегодня надолго встанем, лишним не будет.

Больше он сказать не мог, да и я не мог у него больше спросить – то, что происходило по ту сторону тумана, было для нас такой же тайной, как и для генералов в штабах, разве что у тех были карты и донесения, а у нас – только слух да ожидание.

Слух дошёл до меня накануне вечером, через третьи руки, от штабного капитана, который слишком любил почесать языком: будто сам генерал Ли, разбирая донесения о минувших стычках кампании, спросил, кто командует той ротой в пятнистых мундирах, что второй месяц держит потери ниже всех в бригаде. Я не знал, правда ли это, и не хотел строить на слухе никаких надежд – капитану моего чина не полагалось знать, что думает командующий армией, да и не мог я тратить утро на подобные мысли. Достаточно было того, что я знал наверняка: туман скоро сойдёт, гул на севере рано или поздно докатится и до нас, и тогда все теории насчёт строя и укрытий будут проверены не словом, а свинцом.

Гул на севере тем временем не стихал – наоборот, нарастал, будто гроза, что никак не разразится над головой, а всё бродит где-то за холмами. Один раз донёсся и другой звук, тоньше и страшнее – то ли крик, то ли вой, сотни голосов разом, – и тут же стих, поглощённый расстоянием и туманом. Что это было, я не узнал ни в тот день, ни много позже: слишком многое творилось тогда вдоль всей этой реки, слишком многие голоса кричали в то утро одновременно.

Я в последний раз прошёлся вдоль позиции, проверяя, у кого сколько патронов, кто где залёг, и сел на корточки за грудой камней у самого края обрыва, откуда открывался вид на мост – узкий, каменный, три пролёта, – и на дорогу за ним, всё ещё пустую, всё ещё укрытую туманом. Где-то там, за этой белёсой завесой, уже наверняка строились колонны, которым предстояло сегодня перейти этот мост, – сколько их, кто ими командует, когда они двинутся, я не знал и знать не мог. Ждать. Это было единственное, что я твёрдо знал в то утро: скоро они придут именно сюда, и туман, который сейчас укрывал нас не хуже наших пятнистых мундиров, скоро сойдёт и оставит всех нас на виду друг у друга – в самом буквальном, кровавом смысле этого слова.

* * *

Туман сошёл почти внезапно, будто кто-то отдёрнул занавес – и в разрыве белёсой пелены открылась дорога за мостом, забитая синими мундирами. Колонна за колонной, плечом к плечу, барабаны отбивали шаг, знамёна полоскались над строем – красиво, чёрт возьми, красиво до того, что на секунду я забыл, что смотрю на людей, которых через минуту прикажу убивать.

– Приготовиться, – сказал я тихо, и приказ пополз вдоль позиции от человека к человеку, не выкриком, а шёпотом, передаваемым из уст в уста, – незачем было выдавать, сколько нас тут и где именно.

Первый полк федералов свернул с дороги к мосту – узкому, каменному, три пролёта, – и колонна стала перестраиваться, сжимаясь, чтобы пройти по нему в четыре человека по фронту. Тумбс со своими открыл огонь первым, залпом, с грохотом и клубами белого дыма, и передние ряды колонны словно споткнулись о невидимую стену – упало сразу человек двадцать, кто-то с криком, кто-то молча, будто марионетке разом обрезали нити.

Я дал своим ещё три секунды – ровно столько, сколько нужно было, чтобы федералы, оглушённые первым залпом, замешкались, начали перестраиваться заново, – и тогда скомандовал:

– Огонь по офицерам. Дойл – левый фланг, Хоскинс – центр моста. Остальные – по готовности, цель выбирать самим. И ещё парни, кого сегодня убьют, добавки к каше на ужин не получит!

Секунду в ответ повисла оторопелая тишина – несколько человек недоумённо переглянулись, не сразу поняв, шутит капитан или всерьёз собирается урезать паёк погибшим, – а затем кто-то из задних рядов, кажется, Хоскинс, издал сдавленный, почти истерический смешок, и следом за ним прыснули ещё двое. Нелепость самой мысли – мертвецу дела нет до каши – оказалась настолько абсурдной, что действие подействовало лучше любой торжественной речи о храбрости: люди рассмеялись там, где секунду назад стояли, окаменев от подступающего страха, и с этим смехом что-то в воздухе неуловимо разрядилось, будто выпустили пар из перегретого котла.

– Значит, лучше уж выжить, капитан, – крикнул кто-то в ответ, всё ещё посмеиваясь, – каша-то у нас нынче неплохая!

Я и сам не вполне понимал, откуда вырвалась эта фраза, – она просто всплыла в голове сама собой, тем же необъяснимым образом, каким иногда всплывали и другие обрывки из другой, прежней жизни, – но, видя, как расправились плечи у людей вокруг, как дрогнувшие было руки увереннее легли на приклады винтовок, я понял: эта нелепая, мрачная шутка, что случайно родилась, судя по всему, задержится с нами надолго.

Раздался неровный треск – не слитный залп – россыпь выстрелов, неровная, рваная, но от этого не менее смертоносная. Я видел, как офицер на коне у самого въезда на мост – молодой, в новеньком мундире, с саблей, поднятой над головой для команды к броску, – вдруг откинулся назад в седле, будто его дёрнули за невидимую верёвку, и сполз с лошади мешком, а сабля со звоном упала на камни моста. Кто стрелял, я не знал – не важно было, кто именно, важно было то, что колонна на секунду потеряла голос, отдававший ей приказы.

Второй офицер, что бросился вперёд с криком "Вперёд, ребята!", не успел договорить – пуля вошла ему в горло, и вместо слов из него хлынула кровь, чёрная в утреннем свете, заливая синий воротник мундира. Он упал на колени, будто молился, а потом мягко завалился набок, и те, кто шёл следом, спотыкались о его тело, не успевая перестроиться.

Вот в чём было дело с обычными винтовками – заряди, выстрели, доставай шомпол, забивай новый заряд, – там между залпами оставалась пауза, короткая, в несколько секунд, но именно в эту паузу атакующие успевали броситься вперёд и преодолеть простреливаемое пространство. У моих людей такой паузы не было. Пока федералы на мосту вжимались в перила, ожидая, что огонь стихнет хоть на мгновение для перезарядки, – огонь не стихал вовсе, просто перемещался от одной цели к другой, будто коса, которая не останавливается между взмахами.

Кто-то из передних всё же рванулся вперёд, пригнувшись, пытаясь проскочить последние ярды моста, – я видел его лицо на долю секунды, молодое, искажённое то ли яростью, то ли ужасом, – и тут же увидел, как две пули почти одновременно ударили его в грудь, развернув на месте, отбросив на перила моста. Он повис там, зацепившись ремнём амуниции, и так и остался висеть, пока шёл бой, – тело, которое никто не мог оттащить, потому что подойти означало умереть так же.

Мост в считанные минуты покрылся телами – не десятками, сотнями, если считать всю колонну целиком, – синие мундиры лежали вповалку на камнях, в воде под мостом, на подступах к нему. Кто-то ещё шевелился, полз, оставляя за собой красный след на светлом камне, кто-то кричал – не команды уже, а просто крик, животный, без слов, тот крик боли, который я слышал ещё раз в жизни, там, в Саванне, за секунду до собственной смерти, только тогда кричал я сам.

Запах ударил в нос почти сразу – не сразу привычный, даже после года войны, – порох, медь крови, что-то ещё, сладковатое и тошнотворное, запах вскрытых внутренностей, который ни с чем не спутаешь, стоит унюхать однажды. Дым стелился над рекой, смешиваясь с остатками тумана, и сквозь эту пелену я видел, как офицеры федералов – те, что ещё оставались в сёдлах, – пытались развернуть колонну назад, к тому месту, откуда она вышла, крича что-то, чего я не мог разобрать за грохотом выстрелов.

С полгода назад, ещё во время муштры, я попробовал завести в роте привычные для себя «двухсотые» и «трёхсотые» – но язык, как оказалось, ломался об эту конструкцию куда сильнее, чем я думал. «Two-hundred» и «three-hundred» звучали на английском языком не короче, а неуклюже, будто в середине доклада кто-то вдруг заговорил ценами на зерно, и после пары боёв, где сержанты путались, какое число к чему относится, я сдался и придумал взамен другое – короткое, рубленое, само просящееся на язык под огнём: KIA и WIA. Убит в бою. Ранен в бою. Никто в роте не знал, откуда взялись именно эти буквы – списали на очередную капитанскую придурь, вроде пятнистых мундиров и сада при заводе, – только в этот раз придурь и вправду прижилась: слишком уж ловко они срывались с губ, когда счёт шёл на секунды.

– Дойл, что там на левом? – крикнул я, не отрывая взгляда от моста, где ещё двое пытались вытащить раненого товарища, и оба тут же легли рядом с ним, срезанные одним и тем же залпом.

– Держим, сэр! У Тумбса – десятка полтора KIA, не меньше. У нас – двое WIA, ходячие, сами до медиков дойдут. KIA нет!

Двое раненых и ни одного убитого против того, что творилось на мосту и дороге за ним, – цифра, которая тогда, в грохоте и дыму, показалась мне почти неприличной в своей несправедливости. Мы стояли на высоте, укрытые, рассредоточенные, вооружённые оружием, которого ни у кого больше не было на этом берегу реки. Они шли по открытому мосту плечом к плечу, будто на параде, потому что их обучили именно так ходить в бой – и умирали именно так, плечом к плечу, десятками за раз.

Колонна дрогнула первой – сначала отдельные солдаты начали пятиться, потом целыми взводами, бросая раненых, бросая оружие, и наконец покатилась назад единой, беспорядочной волной, оставляя мост усеянным телами и брошенной амуницией. Кто-то из моих людей вскрикнул радостно, вскинув винтовку над головой, – молодой Медоуз, кажется, – и я не стал его одёргивать, хотя знал: это только первая волна, а туман за дорогой уже показывал новые, тёмные силуэты новых колонн, подтягивающихся к переправе.

– Перезарядить, – приказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя руки у меня самого чуть подрагивали. – Кто ранен – назад, к медикам. Остальным – экономить патроны. Это было только начало.

Внизу, на мосту, между грудами тел, ещё кто-то полз, оставляя за собой длинный алый след на светлом камне, – и я заставил себя не смотреть туда дольше, чем требовалось, потому что там, за следующим изгибом дороги, уже наверняка строилась вторая колонна, и у неё, я не сомневался, будет не больше удачи, чем у первой.

* * *

Вторая колонна появилась из-за поворота дороги, едва первая рассеялась, – и на этот раз их было больше, куда больше, шли уже не одним полком, а сразу двумя, стремясь протолкнуть через узкое горлышко моста как можно больше людей, прежде чем огонь успеет их остановить. Барабаны били иначе – чаще, отрывистей, будто и сами барабанщики понимали, что медлить больше нельзя.

– Огонь! – крикнул я, и линия вновь ожила рваными вспышками выстрелов, но в этот раз что-то было не так с самого начала: федералы шли гуще, плотнее, прикрывая передних задними рядами, и потери, которые ещё час назад ломали атаку в считанные секунды, теперь будто не успевали за напором.

Слева, там, где держали позицию обычные роты Тумбса, я заметил неладное раньше, чем услышал об этом словами, – залпы оттуда стали реже, промежутки между ними растягивались, и в этой растянутой тишине уже угадывался будущий провал. Кто-то из офицеров Тумбса, тот, что утром упрекал меня в неуставном построении, теперь бегал вдоль своей линии, размахивая руками, и я видел, как несколько его солдат просто пятятся назад, бросая позицию, – не паника ещё, но её первые, самые опасные ростки.

– Дойл, люди на левом фланге у Тумбса, – процедил я, не отрывая взгляда от разрыва в линии, который становился всё заметнее с каждой минутой. – Он теряет строй.

– Сэр, если он побежит – они пойдут прямо во фланг нам!

Он был прав, и я это понимал даже быстрее, чем он успел договорить. Мост – не единственная точка, за которую шёл бой; если разрыв слева расползётся достаточно, чтобы федералы просочились через него на наш берег в обход простреливаемой переправы, никакая меткая стрельба уже не спасёт ни роту Тумбса, ни мою собственную. Вся выстроенная за утро оборона держалась на одной тонкой линии, и эта линия начинала рваться именно там, где я не мог до неё дотянуться голосом.

– Дойл, командуй сам, – бросил я и, не дожидаясь ответа, побежал вдоль гребня, пригибаясь, туда, где строй Тумбса редел на глазах.

Бежать под огнём – не то же самое, что бежать где угодно ещё. Пространство вокруг вдруг становится плотным, вязким, будто воздух сам сопротивляется каждому шагу, а звуки – свист, режущий с двух сторон, глухие шлепки пуль о землю совсем рядом – превращаются в отдельный, самостоятельный кошмар, идущий параллельно с тем, что творится в голове. Я не думал о храбрости в тот момент – только считал шаги до бреши и прикидывал, сколько у меня людей под рукой, чтобы её заткнуть.

Добежав, я увидел всё сразу: троих солдат Тумбса, лежащих неподвижно там, где упали, ещё двоих, пятящихся с пустыми, бесполезными уже винтовками в руках, и сержанта – немолодого, с окровавленной повязкой на плече, – пытавшегося удержать хоть какое-то подобие строя из горстки оставшихся людей.

– Ко мне! – крикнул я своим, кто был ближе всего, – Медоуз, Хоскинс, ещё двое, чьих имён я в ту секунду не вспомнил, – Заполнить разрыв, живо!

Мы залегли там же, где упали убитые солдаты Тумбса, – не было времени искать более удобные позиции, – и я, прежде чем открыть огонь сам, заметил в паре шагов от себя раненого сержанта, того самого, с окровавленным плечом, который пытался подняться и не мог, нога у него была вывернута неестественно, явно сломана при падении.

– Сэр, оставьте меня, – прохрипел он, увидев, что я потянулся к нему, – уходите, не до меня сейчас...

Я не ответил, просто схватил его за портупею и рванул на себя, оттаскивая за ближайший валун, одновременно другой рукой вскидывая винтовку и стреляя почти не целясь в сторону моста, где очередной федеральный солдат уже занёс ногу на камни переправы. Тот упал, то ли от моей пули, то ли от чьей-то ещё – в этой мешанине выстрелов было уже невозможно разобрать, чья пуля кого настигла.

– Держитесь тут, – сказал я сержанту, укладывая его за камнем настолько надёжно, насколько позволяла спешка, – и не двигайтесь, пока не позову санитаров.

Он что-то прохрипел в ответ – не то благодарность, не то ругательство сквозь боль, – но я уже не слушал, разворачиваясь обратно к разрыву, который мои пятеро человек с ходу превратили в подобие позиции: залегли, кто где смог, и открыли огонь по колонне, всё ещё пытавшейся продавить переправу.

Разница была видна почти сразу – не потому что нас было много, а потому что мы стреляли иначе, экономно, прицельно, туда, где скапливались федералы, а не туда, куда указывал очередной выкрик команды. Атака, и без того захлебнувшаяся у моста под огнём основной части роты, теперь получила ещё один, неожиданный для себя очаг сопротивления там, где минуту назад была брешь.

– Патроны кончаются, сэр! – крикнул мне Медоуз, лихорадочно шаря по подсумку.

– Ящик у камней слева, – я мотнул головой в сторону, не отрываясь от прицела. – Дойл распорядился, помнишь?

Он метнулся туда ползком и вернулся с горстью новых патронов, и в этот момент я почувствовал, как что-то обожгло мне левое предплечье – не пуля, судя по ощущению, а осколок камня, выбитый ударом рядом, – и лишь мельком, краем сознания, отметил это, не позволяя себе отвлечься дольше секунды. Разбираться с царапинами предстояло потом, если это "потом" вообще случится.

Колонна федералов, наткнувшись на неожиданное сопротивление там, где рассчитывала на лёгкий прорыв, замешкалась – и этой заминки хватило, чтобы Дойл со своей частью роты, разобравшись с ситуацией на мосту, перебросил ещё нескольких стрелков нам в помощь. Брешь, минуту назад грозившая обрушить весь фланг, снова стянулась в узкую, но держащуюся линию.

Я оглянулся на раненого сержанта – тот всё ещё лежал за камнем, бледный, но в сознании, – и крикнул одному из подоспевших:

– Санитаров сюда, живо! WIA, нога сломана, сам не дойдёт!

Второй волне, как и первой, суждено было откатиться – на этот раз медленнее, тяжелее, оставляя за собой ещё больше тел на мосту и подступах к нему, – но я уже понимал, глядя на дорогу за рекой, что это не конец. Где-то там, за очередным поворотом, укрытым остатками рассеивающегося тумана, наверняка готовилась третья колонна, и у меня не было ни малейшей уверенности, что следующая брешь окажется такой же узкой, как эта.

* * *

Третья колонна оказалась самой страшной – не потому что шла иначе, чем первые две, а потому что за спиной у неё, судя по грохоту, подтягивались уже не один, а сразу несколько полков, будто Бёрнсайд наконец решил не размениваться на постепенное просачивание и бросить в этот узкий каменный коридор всё, что у него было под рукой.

– Патроны счита-а-а-ать, – протяжно крикнул я вдоль линии, хотя знал: считать было особо нечего, ящики у ног пустели куда быстрее, чем хотелось бы, а третья волна атаки только начиналась. Они шли теперь не единой плотной колонной, а несколькими одновременно, будто наконец поняли: пока весь огонь роты сосредоточен на одном узком месте, нужно просто перегрузить его числом сразу с нескольких направлений. Часть синих снова бросилась на мост, часть – я это скорее почувствовал, чем увидел сквозь дым, – попыталась спуститься прямо к воде южнее, там, где берег был не так крут.

Мост держался – держался страшной ценой, но держался. Тела на камнях лежали уже такими грудами, что задние ряды атакующих спотыкались о павших, теряли равновесие, попадали под следующий залп прежде, чем успевали подняться. Я видел, как один сержант-северянин, пытаясь перепрыгнуть через сваленные друг на друга тела товарищей, поскользнулся в луже крови на камне и с криком рухнул прямо в реку – а следом за ним, чуть замешкавшись, ещё двое, не удержав равновесия на скользких от крови плитах.

– Дойл, держим центр! – крикнул я, перезаряжая сам, чувствуя, как плечо саднит от отдачи после десятков выстрелов подряд. – Хоскинс, левее забирай, туда лезут!

Но именно тогда, в самый разгар этой третьей, самой кровавой атаки на мост, ко мне подполз связной – молодой парень из штаба бригады, бледный, задыхающийся, с грязью и кровью на щеке, явно не своей.

– Капитан Лафайетт! Генерал велел передать – южнее, у брода, федералы переправились! Уже на этом берегу, заходят во фланг всей линии!

Вот оно. Всё это время, пока мы держали мост намертво, пока каждая новая волна разбивалась о наш огонь, как о скалу, – где-то в стороне, там, куда не доставал ни мой взгляд, ни моя винтовка, противник просто обошёл нас по воде, там, где обходить было проще и не нужно было платить кровью за каждый шаг.

Я на секунду замер, взвешивая. Мост под нами всё ещё был устлан телами атакующих, всё ещё не пройден ни одним федеральным солдатом с оружием в руках, – формально, буквально, эта переправа так и осталась за нами до последней минуты боя. Но какая разница, удержан мост или нет, если через четверть часа федералы окажутся у нас за спиной, отрезая от остальной бригады?

– Дойл! – крикнул я, уже поднимаясь на ноги в полный рост, невзирая на риск. – Сворачиваем! Организованный отход, третий эшелон первым, я прикрываю с последней группой!

– Сэр, мы же держим мост!

– Мост держать больше некому и незачем – они уже позади нас. – Я махнул рукой в сторону тыла. – Уходим сейчас, пока проход свободен, или останемся здесь навсегда. Живо!

Не было ни секунды на споры, и Дойл, к его чести, не потратил её – тут же начал разворачивать роту по заранее продуманному, ещё с утра оговорённому порядку: сначала раненые и те, кто уже расстрелял почти весь боезапас, затем основная масса, и лишь в последнюю очередь – прикрывающая группа, куда я включил себя и ещё десяток самых хладнокровных стрелков.

Отход под огнём – задача едва ли не страшнее самого боя: нужно двигаться спиной к противнику, отстреливаясь короткими перебежками, не позволяя себе ни паники, ни излишней спешки, потому что и то, и другое убивает вернее пули. Я расставил своих полукругом, прикрывающим отход основной массы роты, и мы отходили короткими рывками – залп, перебежка, залп, перебежка, – держа дистанцию, не позволяя федералам, уже начавшим спускаться с высоты позади нас, сблизиться настолько, чтобы решить дело штыками.

– WIA у переднего эшелона, двое, ходячие! – донёсся до меня голос Медоуза откуда-то сзади.

– Тащите с собой, не бросать! – крикнул я в ответ, оглядываясь на мост в последний раз.

Он так и остался за нами – пустой, если не считать сотен тел, устлавших его камни от края до края, – единственный клочок земли за весь день, который федералы штурмом не взяли, а просто обошли, потому что штурмом это оказалось им не по силам. Горькая, ничего не решающая в итоге победа: мост наш, но позиция потеряна, и через час, может быть два, весь этот берег реки всё равно окажется под федеральным контролем, потому что где-то в другом месте, за пределами моего зрения и моей власти, случилось то, что я не мог предотвратить при всём желании.

Мы отошли на новый рубеж – уже не гребень над рекой, а линия чуть дальше, у самой окраины Шарпсберга, – без паники, без брошенного оружия, без потерянных строем людей, ровно так, как и должен отходить дисциплинированный отряд, а не толпа, бегущая от страха. Дойл выстроил роту заново, пересчитал живых, доложил цифры – и цифры эти, на фоне того, что творилось у моста весь этот долгий, кровавый день, звучали почти неправдоподобно скромно.

Позже, много позже, я узнаю, что южнее нас в тот же час рушились и держались другие участки линии, что Ли весь день балансировал на грани катастрофы и всё же устоял, а к вечеру начал стягивать войска назад, за Потомак, – не из-за одного моста, не из-за одной моей роты, а потому что у армии, при всём мужестве её людей, банально заканчивались боеприпасы, провизия, резервы. Ни один отдельный капитан, сколько бы патронов он ни сэкономил, сколько бы жизней ни сберёг у одной-единственной переправы, не мог изменить этой простой, безжалостной арифметики целой кампании.

* * *

Утро после боя выдалось неестественно тихим – не той пугающей тишиной, что бывает в разгар сражения между атаками, а тишиной уставшего, обескровленного лагеря, где даже лошади, казалось, ступали тише обычного, будто боялись потревожить сон тех немногих, кому удалось хоть немного поспать.

Приказ пришёл с рассветом, без суеты, без паники – просто явился адъютант, зачитал распоряжение спокойным, нейтральным голосом, каким объявляют смену караула: армия отходит за Потомак, организованно, эшелонами, начиная с обозов и раненых. Ни слова о причинах, ни намёка на то, что мы, собственно, весь вчерашний день удерживали свои позиции – мост так и остался за нами, если уж на то пошло, и всё же приказ был однозначен: сворачиваться и уходить.

Рота восприняла это молча, без ропота, хотя я видел на лицах немой вопрос, который никто не решался задать вслух офицеру. Дойл занялся сборами, не проронив ни слова, но я заметил, как он переглянулся с Хоскинсом, а тот пожал плечами – мол, начальству виднее.

Настоящие объяснения, как это обычно бывает в армии, ходили не через приказы, а через сдержанный шёпот между офицерами – те тоже толком ничего не знали наверняка, но держались ближе к штабным, и слухи до них долетали раньше, чем до рядовых.

– Подкреплений из Мэриленда не будет, – сухо сказал один из капитанов Тумбса, поравнявшись со мной на марше, понизив голос, хотя рядом и без того никого не было. – Рассчитывали, что здешний люд к нам повалит, едва мы через границу перейдём. А тут что – горцы да немчура, сроду ни одного негра в глаза не видавшие, пашут сами не хуже мула. Им наше дело – как медведю в цирке, поглазеть поглазят, а под ружьё не встанут. Оно, может, к востоку, к заливу, где плантации да рабы, там бы иначе вышло – да мы ж туда не пошли, генерал Ли восточней Фредерика не сунулся.

Он сплюнул в пыль.

– А те немногие, кто бы и рад был, – те федералов боятся хуже чёрта. У них тут два года как войска стоят, каждого встречного-поперечного в тюрьму суют за одно слово худое про Линкольна.

– Откуда знаете?

– Так, краем уха у штабных. – Он пожал плечами, не желая вдаваться в подробности источника. – Людей мало, снабжение хромает, боеприпасы на исходе после вчерашнего. Говорят, будто у некоторых полков совсем плохо с патронами.

Я не стал переспрашивать дальше – не по чину было выпытывать у равного по званию то, что и ему самому досталось лишь обрывками, – но и без уточнений было ясно: причина отступления, каковы бы ни были её точные цифры, лежала не в исходе вчерашнего боя, а в чём-то куда более прозаичном и куда более неумолимом, чем храбрость или трусость на поле боя. Слух этот, конечно, никто не подтвердил бы официально – ни один штабной офицер не признался бы открыто рядовому капитану, что армия отступает не потому, что проиграла бой, а потому, что физически нечем его продолжать. Но арифметика была слишком простой, чтобы её долго скрывать: край, который должен был встретить нас как освободителей, встретил в лучшем случае равнодушием, а без местного пополнения, без местных запасов зерна и скота, армия, оторвавшаяся от собственных линий снабжения на вражеской земле, долго не продержится, сколько бы мостов она ни удержала накануне.

Мы двигались в общей колонне весь тот день, мимо полей, ещё вчера бывших полем боя, – и я старался не смотреть по сторонам слишком пристально, потому что то, что осталось лежать на этих полях, не годилось для описания словами, которые пришли бы мне в голову без содрогания. Где-то там, среди прочих, остался и тот мост, который моя рота удержала ценой куда меньших потерь, чем платили соседи, – и который теперь не имел уже ровным счётом никакого значения для исхода кампании, потому что кампания решалась не выстрелами у переправы, а мешками муки, которых просто не хватило.

Интерлюдия. Вашингтон.

Телеграф в военном министерстве не умолкал вторые сутки. Депеши шли одна за другой, сухие, казённые строки, за которыми стояли тысячи человек – но именно эта сухость, эта казённость цифр делала их страшнее любого описания.

Эдвин Стэнтон вошёл в кабинет президента без доклада – редкая для него вольность, – держа в руках последнюю сводку, ещё не до конца расшифрованную клерком. Линкольн сидел за столом, ссутулившись сильнее обычного, свет масляной лампы резко очерчивал глубокие тени под его глазами – вторую ночь подряд он почти не спал, ожидая известий из Мэриленда.

– Господин президент. Уточнённые цифры от Маклеллана.

– Читайте.

Стэнтон помедлил долю секунды – не потому что не хотел говорить, а потому что сам ещё не вполне свыкся с той страшной информацией, что держал в руках.

– По предварительным подсчётам, наши потери – убитыми, ранеными и пропавшими без вести – приближаются к шестнадцати тысячам человек, господин президент.

В комнате стало тихо настолько, что было слышно, как потрескивает фитиль в лампе.