444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Руслан Мухич » Сталь и хлопок (СИ) » Текст книги (страница 21)
Сталь и хлопок (СИ)
  • Текст добавлен: 5 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"


Автор книги: Руслан Мухич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

Глава двадцать шестая. Чанселорвилль

Глава двадцать шестая. Чанселорвилль

Марш начался ещё затемно, 2 мая, и с первых же минут стало ясно: это не обычное фланговое перестроение, а нечто куда более дерзкое и рискованное. Колонна Джексона – почти тридцать тысяч человек – вытянулась узкой змеёй по единственной пригодной дороге через густой, спутанный подлесок, который местные называли Уайлдернесс, Глушью, и название это оправдывало себя на каждом шагу: деревья стояли так плотно, что солнечный свет пробивался сквозь листву лишь пятнами, а обочины дороги терялись в переплетении молодой поросли и колючего кустарника.

Приказ был предельно ясен и предельно скуп на подробности: соблюдать тишину, не разводить костров, не курить на марше, избегать любого шума, способного выдать движение такой массы войск противнику, чьи наблюдательные посты, по слухам, стояли всего в паре миль южнее нашего маршрута. Я вёл роту в середине колонны, стараясь держать интервалы, и весь день слушал одно и то же: скрип колёс орудийных упряжек, приглушённый топот тысяч сапог по грунтовой дороге, редкие шёпотом отданные команды – и почти ничего больше. Даже птицы, казалось, примолкли, будто и они чувствовали, что через этот лес движется что-то, чему лучше не попадаться на глаза.

Официально нам не сообщали цели манёвра – рядовому капитану не полагалось знать замыслов командующего корпусом, – но по тому, как менялось направление марша, как колонна забирала всё дальше к югу и западу, огибая позиции северян по широкой дуге, я и без объяснений понимал, куда мы идём и, что важнее, зачем. Я знал это не из донесений, не из разговоров со штабными, а из другого источника, куда более странного и тревожного для человека, шагающего сейчас по этой самой земле, – из книг, прочитанных в другой жизни, в другом веке, задолго до того, как хоть один из этих солдат появился на свет.

Я знал, что этот марш закончится сокрушительной атакой на правый фланг федералов сегодня вечером. Знал, что XI корпус северян, растянутый беспечно вдоль дороги, готовящий ужин, не подозревающий об опасности, будет смят и обращён в паническое бегство одним внезапным ударом на закате. И знал – вот это знание жгло меня куда сильнее любого предвкушения победы, – что случится позже, в тех же сумерках, когда бой на время утихнет: что генерал, ведущий сейчас эту колонну впереди меня, выедет вперёд собственных позиций с горсткой штабных, чтобы разведать местность для ночной атаки, – и не вернётся из этой поездки целым.

Всю дорогу я вынашивал план, как этому помешать, – не изменить саму атаку, не выдать секрет марша, а сделать что-то куда более скромное и, как мне казалось, вполне достижимое: оказаться в нужном месте в нужный час. Ещё утром, пользуясь коротким привалом, я разыскал майора из штаба бригады – не самого близкого мне человека, но достаточно расположенного, чтобы выслушать просьбу без лишних расспросов, – и попросил, сославшись на некий "инстинкт старого солдата", определить мою роту в ночной пикет на правом фланге корпуса, там, где, по моим расчётам, должна была после боя проходить дорога, ведущая к позициям Джексона.

– Странная просьба для человека, который весь день шёл в авангарде, – заметил майор, окидывая меня оценивающим взглядом. – Обычно люди после такого марша мечтают о паре часов сна, а не о ночном дежурстве.

– Считайте это причудой, майор, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежнее. – У меня их накопилось достаточно за последний год, одной больше, одной меньше – какая разница.

Он усмехнулся – очевидно, вспомнив пятнистые мундиры и прочие мои "чудачества", о которых уже ходили байки по всей армии, – и, не найдя повода отказать, пообещал устроить.

К полудню колонна вышла на Плэнк-роуд, знакомую мне по картам, которые я изучал ещё до этой жизни, и уже в этой – и я почувствовал, как внутри что-то сжалось от узнавания. Каждый пройденный ярд теперь совпадал с текстом, который я читал десятки лет назад в совершенно другом мире, и это ощущение – идти по странице собственной книги, зная наперёд каждый её поворот, – было куда тревожнее, чем любой марш под угрозой обнаружения противником.

Ближе к вечеру колонна начала разворачиваться в боевой порядок – медленно, без суеты, длинными шеренгами скрываясь среди деревьев параллельно дороге, готовясь к тому, о чём пока не подозревал никто, кроме высшего командования, да ещё меня самого. Я расставлял своих людей у кромки леса, привычно проверяя укрытия, патроны, готовность к рассыпному бою, а сам то и дело поглядывал на солнце, клонившееся к закату, отсчитывая часы до того момента, когда, если верить моей памяти, эта тихая, напряжённая тишина взорвётся ружейным и орудийным грохотом.

– Волнуетесь, капитан? – спросил сержант Дойл, заметив, вероятно, что я в этот день был необычно молчалив даже для себя самого.

– Есть немного, – признался я, не вдаваясь в подробности, которые он всё равно не смог бы понять. – Сегодня будет непростой вечер, Дойл. Проверьте ещё раз патроны у людей, и пусть все будут наготове – атака может начаться внезапно, без долгих предупреждений.

Он кивнул и отправился выполнять, а я остался стоять у края леса, глядя сквозь редеющие сумеречные тени в сторону федеральных позиций, до которых теперь было рукой подать, – и думал не столько о предстоящем бое, сколько о том, что случится позже, когда бой утихнет и на смену ему придёт тишина сумерек, та самая тишина, ради которой я и затеял всю эту сложную комбинацию с ночным пикетом.

Где-то там, ближе к голове колонны, генерал Джексон в этот час, вероятно, отдавал последние распоряжения перед атакой, не подозревая, что один из его безвестных ротных командиров вот уже второй день выстраивает целую цепь мелких, почти незаметных усилий с единственной целью – оказаться достаточно близко, чтобы этой ночью, если понадобится, не позволить истории повториться в точности так, как она была написана.

Атака началась ровно так, как я и помнил, – внезапно, без артиллерийской подготовки, без предупреждающего грохота, который обычно возвещал о начале серьёзного наступления. Просто в какой-то момент воздух прорезал протяжный, леденящий кровь вой – знаменитый "Rebel Yell", который я слышал уже не раз за полтора года войны, но который всякий раз заставлял что-то первобытное шевельнуться внутри, – и тысячи серых фигур разом хлынули из леса на ничего не подозревающих федералов.

Картина, открывшаяся передо мной, когда я вывел роту на опушку, была почти комичной в своей неготовности: солдаты XI корпуса, застигнутые врасплох, метались между составленными в козлы винтовками и котелками с ужином, кто-то пытался на бегу натянуть мундир, кто-то просто бросал оружие и бежал, не разбирая дороги, в сторону тыла. Немецкие полки – большая часть этого корпуса состояла из недавних эмигрантов – что-то выкрикивали на своём языке, то ли команды, то ли проклятия, но паника глушила любые попытки организовать сопротивление.

– Рассыпным строем, вперёд! – крикнул я, и моя рота, привычная к такому порядку куда больше остальных, устремилась в разрывы между деревьями, обгоняя более скованные, привыкшие к сомкнутому строю соседние подразделения – и добавил ставшую нашим талисманом шутку – Кого убьют, добавки к каше на ужин не получит!

Мы двигались короткими перебежками от укрытия к укрытию – стволы деревьев, поваленные брёвна, невысокие насыпи, – стреляя точно и экономно там, где обычные роты тратили патроны залпами в белый свет, лишь бы создать видимость огня. Я видел, как федеральный офицер, размахивая саблей, пытался остановить бегущих солдат, крича что-то о позоре и присяге, – и видел, как один из моих стрелков, не сбавляя шага, снял его метким выстрелом с такой невозмутимой деловитостью, будто просто выполнял привычную работу.

Лес наполнился звуками паники – криками, топотом, треском ломающихся ветвей под ногами бегущих, – и сквозь весь этот хаос всё яснее прорывался нарастающий гул нашей собственной атаки, катящейся вперёд неудержимой волной. Брошенные костры с недоеденным ужином, опрокинутые палатки, разбросанное снаряжение – весь лагерь XI корпуса превращался в декорацию разгрома, по которой мы шли, не встречая почти никакого организованного сопротивления.

– Капитан, впереди батарея! – крикнул мне Хоскинс, указывая сквозь редеющие деревья на позицию федеральных орудий, чей расчёт лихорадочно пытался развернуть стволы навстречу нашей атаке.

Артиллеристы у орудий работали быстро, привычно, несмотря на панику вокруг, – и первый же залп картечи прошёлся по опушке леса в паре десятков ярдов от нас, срезав ветки и подняв фонтаны земли. Кто-то из соседней роты вскрикнул, упав на бегу, но моих людей этот залп не задел – мы уже рассредоточились достаточно широко, чтобы одно попадание не выкашивало сразу нескольких человек.

– Обходим слева, бьём по расчёту! – скомандовал я, и группа из шести-семи стрелков отделилась от общего движения, устремляясь в обход батареи через густой кустарник, пока остальные продолжали сковывать внимание орудийной прислуги короткими перебежками впереди.

Манёвр сработал быстрее, чем я ожидал. Расчёт орудия, готовившийся ко второму залпу, не успел развернуться навстречу новой угрозе – прицельный огонь с фланга выкосил канониров одного за другим, прежде чем они успели поднести фитиль к запалу. Оставшиеся в живых артиллеристы бросили орудия и кинулись бежать вслед за уже отступавшей пехотой, оставив нам два захваченных орудия, ещё дымящихся после последнего залпа.

Бой продолжался ещё несколько часов, откатываясь всё дальше на восток, к перекрёстку у Ченселорсвиллской усадьбы, – и с каждой сотней пройденных ярдов сопротивление северян становилось всё более разрозненным, всё менее осмысленным. Мы прошли мимо десятков брошенных ранцев, оружия, даже полковых знамён, которые никто не успел спасти в панике отступления. Пленные федералы, которых мы брали целыми группами, выглядели скорее ошеломлёнными, чем испуганными, – люди, которые час назад готовились к ужину, а теперь стояли с поднятыми руками посреди разгромленного лагеря, не до конца понимая, что вообще произошло.

К тому моменту, когда сумерки начали сгущаться среди деревьев, превращая и без того путаный лес в почти непроглядную мешанину теней, атака естественным образом начала терять свой первоначальный порыв – не из-за сопротивления противника, а просто потому, что даже самая успешная атака не может длиться бесконечно, а темнота в таком лесу делала дальнейшее продвижение опасным уже для самих атакующих, рискующих потерять строй и перестрелять друг друга в неразберихе.

– KIA нет, WIA – четверо, все ходячие, – доложил мне Дойл, когда мы наконец остановились на достигнутом рубеже, переводя дух после нескольких часов беспрерывного движения и стрельбы. – Соседям повезло меньше – видел, у роты Такера человек десять положили ещё у той батареи.

Я кивнул, оглядывая сгущающийся сумрак впереди, где ещё недавно кипел бой, а теперь стояла вибрирующая тишина, что наступает после сражения, – тишина, которую я, в отличие от большинства вокруг, не мог позволить себе принять за покой. Где-то там, дальше по этой же дороге, приближался тот час, ради которого я и затеял всю эту сложную комбинацию с ночным пикетом, – и чем гуще становилась темнота между деревьями, тем сильнее внутри меня нарастало напряжение, знакомое любому, кто ждёт неотвратимого, зная о нём заранее.

* * *

Сумерки в тот вечер сгущались как-то особенно быстро – то ли из-за густоты леса, где кроны деревьев смыкались над головой плотным пологом, то ли из-за порохового дыма, всё ещё стелившегося низко над землёй после нескольких часов боя. Я вёл роту через захваченные позиции федералов, разыскивая место для нашего ночного пикета, и с каждым шагом видимость становилась всё хуже – деревья, кусты, брошенное северянами снаряжение сливались в неразличимые серые силуэты.

– Стой, кто идёт! – вдруг раздался откуда-то справа резкий, дрожащий от напряжения голос, и следом – характерный щелчок взводимого курка.

Я замер на месте, вскинув руку, и почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз. Голос принадлежал не федералам – акцент, интонация выдавали своего, южанина, – но это ничуть не успокаивало: свой в темноте, с нервами на пределе и заряженной винтовкой в руках, был едва ли не опаснее чужого.

– Свои! Рота капитана Лафайетта, – крикнул я как можно спокойнее, стараясь, чтобы голос не дрогнул, хотя внутри всё напряглось до предела. – Пароль – "Виргиния".

Тишина, повисшая на несколько бесконечных секунд, показалась мне длиннее иного боя. Где-то за деревьями я слышал сбивчивый шёпот – двое или трое солдат переговаривались между собой, явно не до конца доверяя моим словам, – и краем глаза заметил, как один из моих людей, Медоуз, стоявший чуть позади, инстинктивно начал поднимать винтовку, готовясь ответить на возможный выстрел.

– Медоуз, стоять, – процедил я сквозь зубы, не оборачиваясь, всем телом ощущая, насколько хрупким было это мгновение – стоило хоть одному пальцу дрогнуть на спусковом крючке, хоть с той, хоть с этой стороны, и в дело вступила бы уже не логика, а голый рефлекс, от которого зависела бы не одна человеческая жизнь.

– Отзыв? – спокойно спросил я.

– "Теннесси", – снова донёсся тот же нервный голос, чуть увереннее прежнего

– Опустите оружие, солдат. Мы свои, продвигаемся через ваш сектор в поисках позиции для пикета.

Ещё несколько томительных секунд тишины – а затем из-за деревьев показался силуэт молодого солдата, винтовка которого была всё ещё направлена куда-то в мою сторону, хотя палец, к моему облегчению, уже соскользнул со спускового крючка.

– Прошу прощения, капитан, – выговорил он, и я разглядел в сумерках его совсем ещё юное, покрытое пороховой копотью лицо, искажённое смесью облегчения и стыда. – Тут весь вечер такое творится – то тут выстрелят, то там, никто толком не разберёт, свои или чужие бродят в этой чащобе. У нас в роте час назад двоих своих же ранили – приняли за федеральных разведчиков.

Слова эти ударили меня сильнее, чем я готов был показать. Не абстрактная историческая справка, вычитанная когда-то из книги, а живое, только что произошедшее подтверждение того, насколько тонка эта грань в подобном лесу, в подобной темноте, – и насколько легко эта грань могла оборваться совсем не там, где я её ждал, а в любом другом месте вдоль всей растянувшейся на мили линии фронта.

– Как вас зовут, солдат? – спросил я, стараясь говорить мягче, чем позволяло моё собственное, ещё не улёгшееся напряжение.

– Рядовой Йейтс, сэр. Восемнадцатый Северокаролинский.

Восемнадцатый Северокаролинский. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок узнавания – тот полк, та самая бригада Лейна, которой история отвела роль невольного убийцы величайшего генерала Конфедерации этой же ночью, всего через несколько часов. Генерала, отсутствие которого предопределило Геттисберг. Который предопределил исход войны. Вот они, передо мной, живые, испуганные, вымотанные долгим боем люди, которые чуть было не выстрелили в меня самого по той же самой причине, по которой чуть не выстрелят в другого человека сегодня же вечером, только чуть позже и чуть дальше по этой же дороге.

– Слушайте меня внимательно, рядовой, – сказал я, опускаясь на одно колено рядом с ним, чтобы говорить тише, но настойчивее. – Передайте своему командиру: сегодня ночью категорически необходимо требовать двойное подтверждение пароля, прежде чем открывать огонь, особенно если со стороны наших собственных позиций появится конная группа. Никакой стрельбы по силуэтам в темноте, только после чёткого ответа. Это не просьба, это приказ, который я передаю через вас его командиру – сошлитесь на капитана Лафайетта, если понадобится подтверждение.

Он растерянно кивнул, явно не понимая, откуда у капитана соседней роты такая настойчивость по поводу их собственного караульного распорядка, но не решаясь переспрашивать.

– Передам, сэр, слово в слово.

Я поднялся, отряхивая колено, и медленно двинулся дальше вместе со своими людьми, оставляя позади растерянного рядового Йейтса и его товарищей, – но сердце всё ещё колотилось так, будто я вышел живым из настоящего боя, а не из недоразумения на несколько секунд. Возможно, подумал я тогда, эта короткая, почти случайная встреча и была тем вмешательством, ради которого я так тщательно выстраивал весь этот план с пикетом, – не спасением в момент выстрела, а маленьким, незаметным предупреждением, брошенным в темноту за несколько часов до того, как оно могло понадобиться по-настоящему.

Или, быть может, это ничего не изменило вовсе, и восемнадцатый Северокаролинский полк выставит сегодня ночью точно такие же нервные, готовые стрелять на любой шорох пикеты, как и всегда, – а моё маленькое предупреждение затеряется где-то между передачей от рядового к сержанту, от сержанта к лейтенанту, как теряются в цепочке армейских донесений тысячи других мелких распоряжений каждый божий день. Я этого не знал. И, продолжая путь к тому месту, где мне предстояло провести эту ночь в ожидании, я впервые за долгое время по-настоящему ясно осознал, насколько мало, в сущности, значит одна человеческая воля против слепого, безразличного хаоса войны – даже воля человека, знающего заранее, что должно случиться.

* * *

Ночь опустилась на лес плотно, почти осязаемо – оглушающей темнотой лесных дорог, где даже звёзды с трудом пробиваются сквозь смыкающиеся кроны, а любой шорох в кустах кажется то ли зверем, то ли затаившимся врагом. Я расставил своих людей вдоль дороги, которую сам выбрал для пикета ещё утром, – той самой, что, если верить моей памяти, должна была этой ночью стать местом трагической случайности, – и теперь сидел на поваленном стволе, вглядываясь в темноту с напряжением, какого не испытывал даже перед самой ожесточённой атакой.

Время я отсчитывал по всем доступным мне приметам – по положению невидимой за облаками луны, по звукам, доносящимся со стороны штаба корпуса, по собственному внутреннему ощущению, натренированному годами привычки к точности. Согласно всему, что я помнил, час должен был уже наступить – тот час, когда генерал со своим штабом выедет вперёд позиций, чтобы разведать местность для ночной атаки, которую он планировал возобновить с рассветом.

– Тихо что-то, капитан, – заметил Дойл, присевший рядом со мной с винтовкой на коленях. – Обычно после такого боя хоть какая-то возня в темноте случается – то ли раненых ищут, то ли трофеи растаскивают. А тут прямо как вымерло.

– Тихо – это хорошо, – ответил я, хотя внутренний голос настаивал на обратном: тихо было неправильно, тихо было не так, как должно было быть.

Прошёл час. Затем другой. Я вслушивался в каждый отдалённый звук – стук копыт, скрип упряжи, голоса, – готовый в любую секунду вскочить, окликнуть, предотвратить, если понадобится, тот роковой обмен выстрелами, ради которого я и держал здесь свою роту вместо заслуженного отдыха после долгого дня боя. Но ничего не происходило. Ни всадников, скачущих в темноте, ни группы штабных офицеров, выезжающих на рекогносцировку, ни единого выстрела откуда-либо со стороны наших собственных позиций.

Ближе к полуночи со стороны штаба показался посыльный – молодой лейтенант, объезжавший позиции с каким-то распоряжением, – и я, не удержавшись, окликнул его под предлогом уточнения обстановки.

– Как дела в штабе, лейтенант? Генерал определился с планом на завтра?

– Определился, капитан, – ответил тот, придерживая лошадь. – Генерал Юэлл ещё час назад съездил вперёд, осмотрел позиции федералов на предмет ночной атаки, доложил, что местность неудобная, слишком темно для манёвра. Так что атаку отложили до рассвета. Сам генерал Джексон весь вечер провёл у штабного костра, разбирал донесения о трофеях да пленных.

Я почувствовал, как что-то внутри меня одновременно и отпустило напряжение, копившееся весь этот бесконечный вечер, и одновременно сжалось новым, куда более тревожным чувством.

– Юэлл, – повторил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – А почему не сам Каменная Стена лично выехал на рекогносцировку? Он же обычно предпочитает такие вещи проверять собственными глазами.

Лейтенант пожал плечами, явно не видя в этом вопросе ничего примечательного.

– Насколько я слышал, генерал сегодня был не в духе после долгого марша, люмбаго прихватило. Решил поберечь силы для завтрашнего дня, доверил дело Юэллу.

Он козырнул и поехал дальше по своим делам, оставив меня сидеть на поваленном стволе в полной растерянности, которую я даже не пытался скрывать от Дойла, вопросительно смотревшего на меня в темноте.

– Всё в порядке, капитан?

– Не знаю, Дойл, – честно ответил я, и это была чистая правда, как редко случалось за последние два года. – Не знаю.

Я просидел так ещё добрый час, глядя в темноту, где ничего так и не произошло, – ни выстрела, ни крика, ни того страшного, неотвратимого момента, к которому я готовился всю дорогу от Ченселорсвилла. История, которую я помнил наизусть, попросту не случилась – не потому что я её предотвратил, а потому что, по какой-то неведомой мне причине, генерал сегодня решил остаться у костра вместо седла, а разведку доверил другому человеку.

Может быть, дело было в усталости после особенно долгого и удачного дня. Может быть, в том самом предупреждении, что я передал через рядового Йейтса, – слух о нервных, готовых стрелять на любой шорох пикетах вполне мог дойти по цепочке команд достаточно быстро, чтобы кто-то наверху решил не рисковать личной рекогносцировкой в такую тревожную ночь. А может быть, причина крылась в чём-то совершенно ином, в тысяче других мелких расхождений, накопившихся за полтора года изменённой мною истории, – в чём-то, чего я никогда не узнаю и не смогу отследить.

Впервые за всё время, прожитое в этом теле, в этом веке, я осознал по-настоящему ясно: моя память о будущем, тот компас, которым я пользовался так уверенно все эти годы, больше не была надёжным ориентиром. Мир, в котором я оказался, всё дальше расходился с миром, который я помнил, – и я больше не мог быть уверен, что знаю, куда он повернёт дальше.

Интерлюдия. Ричмонд.

В кабинете президента Конфедерации духота стояла почти нестерпимая, несмотря на распахнутые по случаю тёплого майского вечера окна. Джефферсон Дэвис, и без того исхудавший от хронических недугов, читал донесение из-под опущенных, воспалённых от бессонницы век, и секретарь по военным делам Джеймс Седдон терпеливо ждал, пока президент дочитает до конца.

– Значит, всё-таки победа, – произнёс Дэвис наконец, откладывая листы на стол и потирая пальцами переносицу. – Настоящая победа, не пиррова, как Шарпсберг в прошлом году.

– Решительная победа, господин президент, – подтвердил Седдон. – Генерал Ли разгромил превосходящую вдвое армию противника, разделив собственные силы дважды перед лицом врага – манёвр, который любой учебник тактики назвал бы безумием, если бы он не сработал столь блестяще. Основу успеха обеспечил фланговый марш генерала Джексона – внезапный удар по правому флангу федералов на закате обратил в бегство целый корпус противника.

– Цифры потерь?

– По предварительным подсчётам, у федералов – порядка девятнадцати, возможно, двадцати тысяч убитыми, ранеными и пленными. У нас – около восьми тысяч[8]8
  В реальности при Чанселорсвилле (30 апреля – 6 мая 1863) армия Ли (~60 000 человек) потеряла около 13 000 убитыми, ранеными и пленными, а вдвое превосходящая её армия Хукера (~133 000) – около 17 300. Несмотря на меньшую численность, Ли нанёс противнику не только абсолютно, но и пропорционально большие потери – сражение считается вершиной его полководческого искусства.


[Закрыть]
.

Дэвис на мгновение прикрыл глаза, будто взвешивая эти цифры на невидимых весах, прежде чем позволить себе хоть каплю удовлетворения.

– Почти вдвое меньше потерь при вдвое меньшей армии, – тихо произнёс он. – Генерал Ли снова превзошёл самого себя. А Джексон[9]9
  Генерал Джексон был смертельно ранен на исходе битвы – не в бою, а по трагической случайности, застреленный собственными нервными пикетами в темноте при возвращении с ночной разведки; он пережил ампутацию руки, но умер десятью днями позже от пневмонии.


[Закрыть]
, как я посмотрю, снова подтверждает, что не зря носит прозвище «Каменная стена». Передайте им обоим мои личные поздравления и благодарность, – добавил он, откидываясь в кресле. – И подготовьте официальное сообщение для газет – после Ричмонда нашему народу нужна была хоть одна безусловная, ничем не омрачённая победа, а эта, судя по всему, именно такая.

Седдон кивнул, собирая бумаги, и Дэвис снова откинулся в кресле, глядя в открытое окно на вечерний Ричмонд, – пока ещё не подозревая, что где-то там, в лесах Уайлдернесс, история миновала развилку, о существовании которой не знал никто в этом городе, кроме одного капитана пехоты, чьё имя даже не значилось в зачитанном донесении.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю