444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Руслан Мухич » Сталь и хлопок (СИ) » Текст книги (страница 12)
Сталь и хлопок (СИ)
  • Текст добавлен: 5 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"


Автор книги: Руслан Мухич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

– Успел? – выдохнул Шульц вместо приветствия, ставя ящик на колченогий стол и не тратя времени на реверансы. – Герр Лафайетт, я взял всё, что было готово, и записи, как вы просили.

Он раскрыл потрёпанную тетрадь, исписанную его тесным немецким почерком, и протянул её Рейнольдсу без единого слова объяснения – жест, красноречивее любой речи: вот данные, судите сами. Рейнольдс взял тетрадь, поднёс ближе к свече и погрузился в чтение с той же сосредоточенностью, с какой изучал бы медицинский журнал.

Пока он читал, Шульц опустился на колени рядом с тюфяком и принялся осматривать больного – ощупывал распухшую руку, оттягивал веко, слушал дыхание, приложив ухо прямо к груди, поскольку стетоскопа в его саквояже не оказалось. Через несколько минут к нему присоединился Рейнольдс, отложив тетрадь, и оба врача склонились над Петтигрю плечом к плечу, перебрасываясь короткими фразами на латыни – том самом языке, которым, как оказалось, тело Генри владело куда лучше меня самого. Странное ощущение: слова складывались в понимание сами, без усилия, будто кто-то нашёптывал перевод прямо в ухо.

– Gangraena manifesta[1], – произнёс Шульц, осторожно касаясь почерневшей кожи у самого локтя.

– Et lymphangitis ascendens, – добавил Рейнольдс, проводя пальцем вдоль багровой полосы.

– Febris alta, pulsus celer et debilis. – Шульц покачал головой.

– Prognosis pessima, – сказал Рейнольдс тихо, и эти два слова не нуждались ни в каком переводе.

Шульц выпрямился, посмотрел на меня, потом снова на больного, и в его тёмных глазах читалась та же смесь профессиональной осторожности и азарта, какую я видел у него ещё в декабре над микроскопом.

– Руку уже не спасти, – сказал он уже по-английски, обращаясь ко мне напрямую. – Это ясно и без сыворотки, ткань мертва, и здесь нужен нож хирурга, а не химия. Но заражение, идущее вверх по руке, – это другое дело. Если остановить его сейчас, у него есть шанс. Если нет...

Он не договорил, да и не нужно было.

– Делайте, – сказал я. Шульц кивнул, открыл ящик и достал шприц – небольшой, латунный, с тонкой иглой, поблёскивающей в свете свечи, – предмет, который месяца два он назад заказал у меня как «диковину для опытов», и склянку с мутноватой жёлтой жидкостью. Он проверил свет, посмотрел жидкость на просвет, хмыкнул удовлетворённо и принялся набирать её в шприц медленными, точными движениями человека, для которого точность значила разницу между жизнью и смертью в буквальном, а не фигуральном смысле.

– Сколько у вас всего препарата? – спросил Рейнольдс, наблюдая за процедурой с прищуром, в котором профессиональный скептицизм постепенно уступал место чему-то похожему на любопытство настоящего исследователя.

– Три склянки, – сказал Шульц, не отрываясь от работы. – Этого хватит на несколько инъекций, не больше. Если не подействует с первых доз, у нас не останется времени наработать ещё.

Он ввёл иглу в исхудавшее плечо Петтигрю, медленно надавил на поршень, и я, стоя рядом, поймал себя на том, что впервые за пять месяцев в этом веке по-настоящему затаил дыхание – не из вежливости, не из приличия, а потому что это было первым настощим испытанием того, что я принёс с собой в это время и этот мир. Женщина у стены, прижимая к себе обеих дочерей, тихо молилась вслух, и слова её молитвы, простые и бесхитростные, странным образом переплетались в моей голове с латинскими терминами, которые всё ещё звучали в ушах, как два языка, пытающихся описать одно и то же: надежду, у которой нет никаких гарантий. Рейнольдс, дочитав тетрадь Шульца до последней странице, захлопнул её и заявил тоном человека, принявшего окончательное решение, не подлежащее обсуждению:

– Я никуда не еду, мистер Шульц. Вы будете колоть ему вашу дрянь всю ночь, а я присмотрю за вами, и всю ночь буду пытать вас, как еретика на допросе, пока не пойму до последней капли, что именно вы тут открыли. Извольте объясниться, коллега, во всех подробностях, начиная с того, откуда вообще взялась эта дрянь.

Шульц, судя по выражению лица, был одновременно польщён и слегка испуган перспективой ночного допроса, но кивнул с готовностью человека, для которого возможность подробно обсудить собственное открытие с коллегой стоила бессонной ночи без малейших колебаний. Я сделал ему страшные глаза, давая понять, что меня в изобретении и рядом не стояло. Он понятливо прикрыл веки. Мать, тем временем, уже распоряжалась с той энергией, которая в ней просыпалась всякий раз, когда требовалось организовать чьё-либо благополучие.

– Лин! – окликнула она мальчишку, который до этого сидел на пороге хижины, изображая крайнюю степень серьёзности. – Беги немедленно к Хэтти, скажи – пусть немедленно соберут для господ докторов еды, вина хорошего, сигар и пару матрасов поприличнее. Они всю ночь будут лечить несчастного, и негоже им сидеть тут на голом полу, как бродягам. Одна нога здесь, другая там, понял?

Лин просиял, словно ему доверили государственную тайну, и рванул с места с невероятной скоростью, оставляя за собой столб пыли. Мать проводила его взглядом, удовлетворённо кивнула, ещё раз оглядела хижину с тем же спокойным, деловитым состраданием, распорядилась насчёт чего-то по хозяйству с женой больного и вышла к экипажу, не оборачиваясь.

Я задержался в дверях ещё на минуту, глядя на Шульца, уже раскладывающего инструменты заново, и на Рейнольдса, придвигавшего стул поближе с блокнотом наготове, будто собирался конспектировать лекцию.

– Я буду молиться, – сказал я, хотя сам не был уверен, кому именно адресую эти слова – Шульцу, Рейнольдсу, женщине у тюфяка или себе самому. – Утром приеду.

Никто не ответил ничего особенного – Шульц кивнул, не отрываясь от больного, Рейнольдс уже что-то бормотал себе под нос про дозировку, – и я вышел на улицу, где ночь опустилась быстро и плотно, как это бывает в мае на юге, и сел в экипаж рядом с матерью, чувствуя, как впервые за долгое время моё собственное, привычное чувство контроля над ситуацией полностью и безоговорочно осталось за той дощатой дверью, в руках двух врачей и склянки с мутной жёлтой жидкостью.

* * *

Спал я плохо, если вообще уместно называть сном, то состояние, в котором пролежал большую часть ночи, глядя в потолок и высчитывая часы до рассвета с той же лихорадочной точностью, с какой прежде считал биржевые котировки в дни больших сделок. К четырём утра я оставил всякую попытку притвориться перед самим собой, что засну, и просто лежал, слушая, как где-то в доме тикают часы, отмеряя минуты с бессмысленной, издевательской неторопливостью.

Едва небо за окном начало сереть, я был уже на ногах. Хэтти, появившаяся с подносом раньше обычного – видно, тоже не слишком крепко спала в эту ночь, – попыталась усадить меня за стол хотя бы на минуту, но я лишь отмахнулся, натянул сапоги прямо на пороге и вылетел из дома так, что она едва успела крикнуть что-то вслед про пустой желудок натощак.

Дорога до рабочего квартала, которую днём я проделывал неспешным шагом лошади, в то утро заняла едва ли не вдвое меньше времени: я гнал коня так, будто от скорости зависело нечто большее, чем моё собственное нетерпение. Ещё на пороге хижины я увидел их обоих. Шульц стоял, прислонившись к дверному косяку, сияя так, словно он только что получил Нобелевскую Премию – которой, впрочем, ещё не существовало – усталый, не выспавшийся, но спокойный, почти торжественный в своей усталости. Рейнольдс же выглядел так, будто всю ночь боролся не с чужой болезнью, а с самим собой: глаза были красные, воротник расстёгнут, волосы взлохмачены, и во всём его облике читалось то особое смятение, какое настигает человека, чьи годы твёрдых убеждений рухнули за одну-единственную ночь. Едва завидев меня, он бросился навстречу почти бегом, что для его комплекции и возраста выглядело зрелищем само по себе примечательным.

– Мистер Лафайетт! – закричал он почти на всю улицу, хватая меня за рукав обеими руками. – Это чудо Господне, вот что это такое! Чудо, иначе и не назовёшь! Динамика самая что ни на есть положительная – жар уходит, отёк спадает прямо на глазах, полосы, что шли к плечу, побледнели и остановились! Руку, конечно, не спасти, тут уж ничего не поделать, мёртвое не оживишь, но человек – человек, мистер Лафайетт! – пришёл в себя! Разговаривал со мной час назад, спрашивал про детей, и – можете себе представить – попросил бульона, и съел, и не выблевал, и лежит теперь, спит спокойным сном, каким спят живые люди, а не умирающие!

Он потряс меня за рукав ещё раз, будто желая убедиться, что я материален и способен разделить с ним эту новость по-настоящему, а не просто выслушать её как вежливый собеседник.

– Я тридцать лет, – добавил он уже тише, почти сдавленным голосом, – хоронил таких больных без всякого исключения. Тридцать лет. А тут какая-то дрянь в склянке, и человек, которому я сам вчера предрёк смерть в течение суток, просит бульона.

Я стоял, глядя на его залитое усталостью и потрясением лицо, и чувствовал, как что-то внутри меня, туго сжатое всю ночь, наконец начало отпускать – медленно, будто выдох, который держали слишком долго.

– Могу я его увидеть? – спросил я.

– Разумеется, – сказал Шульц, отступая от дверного проёма, чтобы пропустить меня внутрь. – Только тихо, герр Лафайетт. Он ведь и правда всего лишь спит. Впервые за неделю – просто спит.

Внутри, у тюфяка, сидела жена Петтигрю – та же женщина, что вчера рыдала у калитки нашего дома, только теперь лицо её было другим: опухшим от слёз иного рода, тех, что льются не от отчаяния, а от облегчения, которое тело ещё не научилось сдерживать. Завидев меня в дверях, она поднялась рывком, шагнула навстречу и, прежде чем я успел хоть что-то сказать, рухнула на колени прямо на земляной пол, обхватив мои сапоги обеими руками.

– Мистер Лафайетт, – забормотала она, прижимаясь лбом к моей ноге, – благослови вас Господь, благослови вас и вашу матушку, и того немца доброго, и доктора, я до конца дней своих... я детей своих заставлю за вас молиться каждый вечер, я...

– Встаньте, – сказал я, наклоняясь и поднимая её за плечи мягко, но настойчиво, не оставляя ей выбора. – Прошу вас. Мне неловко смотреть на это, а вам вредно стоять на коленях после такой ночи.

Она поднялась, всё ещё дрожа, всё ещё не веря до конца, что муж её жив, и смотрела на меня снизу вверх с тем выражением, какое, наверное, бывает у людей, увидевших нечто, не укладывающееся в границы привычного мира.

– Ваш муж останется без руки, – сказал я как можно ровнее, глядя ей прямо в глаза, чтобы она поняла: это не пустое утешение, а обещание, за которым стоит расчёт, а не жалость. – Это вам скажут врачи, и я не собираюсь обещать вам того, чего не будет. Но ваша семья не останется без крыши и без хлеба – ни сейчас, ни после, потеряет он руку или нет. Найдётся у нас дело и для однорукого человека, если голова у него на месте, а по тому, что говорит о нём мистер Рэнсом, голова у вашего мужа работает лучше, чем у иных здоровых. Слышите меня?

Она закивала, зажимая рот ладонью, не в силах больше произнести ни слова, и я подумал, что впервые за долгое время дал обещание, которое собирался выполнить не потому, что того требовал расчёт или репутация, а просто потому, что иначе поступить не мог.

* * *

Бурбон в гостиной Лафайеттов лился в тот вечер куда щедрее обычного – заслуженная награда для двух людей, не спавших почти сутки и притом спасших человеческую жизнь голыми руками, склянкой мутной жидкости и упрямством. Рейнольдс сидел в кресле, вытянув ноги к камину, с расстёгнутым воротником и тем блаженно-усталым выражением, какое бывает у человека, переставшего наконец бороться со сном и позволившего себе просто наслаждаться моментом. Шульц устроился напротив, покручивая бокал, и вид у него был торжествующий настолько, насколько вообще может позволить себе торжествовать сдержанный немец в гостях у нанимателя.

– Ну хорошо, – сказал Рейнольдс, отхлебнув бурбона с тем удовольствием, с каким пьют люди, честно заслужившие выпивку. – Генри. Как, чёрт возьми, вы вообще догадались, что нужно искать именно плесень?

Я бросил на Шульца укоризненный взгляд – за то, что тот, судя по всему, успел изложить Рейнольдсу за ночь куда больше подробностей, чем мне бы хотелось.

– Доктор Шульц, – сказал я вполголоса, с улыбкой – вы не умеете держать язык за зубами.

– Я не могу присваивать себе чужую идею, герр Лафайетт, – невозмутимо ответил Шульц, разводя руками с видом человека, чья научная честность не подлежит компромиссам ни при каких обстоятельствах. – Это было бы бесчестно. Идея была ваша, вся работа с плесенью, посевами, овцами и бессонными ночами – моя, но начало положили вы, и я не собираюсь врать коллеге ради вашей скромности.

– Идея – сущая мелочь, – сказал я, стараясь, чтобы голос прозвучал легко. – Мелькнула и забылась бы, если бы не вы. Тысячи посевов, месяцы возни с овцами, бессонные ночи над микроскопом – вот что превратило мелькнувшую мысль в лекарство. Идеи дёшевы, Эмиль. Дорого стоит только упрямство, с которым их доводят до конца, а этого упрямства у меня и вполовину не было столько, сколько у вас.

– Прекрасно сказано, и весьма благородно, – заметил Рейнольдс сухо, – но вы не ответили на вопрос, юноша. Как вам вообще пришло в голову, что заплесневелый лимон способен спасти человека от гангрены? Это, знаете ли, не тот вывод, до которого доходят от скуки за завтраком.

Шульц посмотрел на меня с лукавой искоркой – прекрасно понимая, что сейчас последует, и явно предвкушая это с нескрываемым удовольствием.

– Дайте угадаю, – сказал он, прежде чем я успел открыть рот, растягивая слова с преувеличенной торжественностью, – вы, должно быть, много читали во время болезни?

Рейнольдс фыркнул в бокал так, что чуть не поперхнулся бурбоном, и я почувствовал, как под шутливым тоном обоих проскальзывает нечто менее безобидное – не обвинение, ещё нет, но уже и не простое любопытство. Аналитик во мне отметил хладнокровно: это второй человек за полгода, который вслух, с явной иронией, ловит меня на одной и той же затёртой фразе. Дюкло смолчал тогда из вежливости. Шульц, судя по всему, решил, что совместная работа и спасение человека дают ему право посмеяться и в открытую.

– Именно так, – сказал я, изобразив улыбку настолько беспечную, насколько сумел. – Много читал. Удивительно, чего только не вычитаешь в бреду при высокой температуре.

– Удивительно, – согласился Рейнольдс, всё ещё посмеиваясь, но глаза его, поверх бокала, смотрели на меня чуть дольше и чуть внимательнее, чем требовала простая застольная шутка – но это не ответ. Я абсолютно серьезно спрашиваю.

– Хорошо, – сказал я, отставляя бокал. – Настоящий ответ, раз вы настаиваете. Я не помню, где именно услышал это в первый раз – то ли от кого-то из прислуги, то ли ещё в детстве – но где-то там, в этой каше из полузабытых разговоров, сидела одна фраза: заплесневелый хлеб, приложенный к ране, помогает ей затянуться быстрее. Обычное суеверие, доктор, из тех, в которые ни один образованный человек не должен верить, и я сам посмеялся бы над этим ещё год назад. Только мне подумалось: если подобное поверье живёт в десятке разных домов, у людей, которые друг друга отродясь не видели, может, оно не на пустом месте родилось. Народная глупость иногда бывает наблюдением, которое просто некому было проверить как следует. Я и предложил Эмилю проверить.

Рейнольдс слушал, чуть склонив голову, и я видел, как эта версия укладывается в его картину мира куда естественнее прежней: не мистика, не горячечное озарение, а обычная, узнаваемая логика – суеверие, воспринятое всерьёз человеком, достаточно любопытным, чтобы не отмахнуться.

– Заплесневелый хлеб, – повторил он медленно, будто пробуя мысль на прочность. – Знаете, а ведь ход мысли неглупый. Я слышал что-то похожее от старой повитухи-индианки в Мобиле, лет двадцать назад, и тоже отмахнулся. – Он покачал головой, и в этом жесте было больше самокритики, чем удивления. – Значит, всё-таки индейские сказки. Может, зря я от них отмахивался.

Он одним движением допил остававшийся в стакане бурбон. Поставил стакан на стол с решительным стуком, будто ставил точку в споре с самим собой.

– Знаете что, мистер Лафайетт. Я напишу докладную. На имя санитарного совета штата. Случай слишком... – он поискал слово, – красноречив, чтобы держать его при себе.

Внутри у меня похолодело быстрее, чем я успел изобразить на лице вежливый интерес. Докладная санитарному совету штата – это не письмо в стол. Это документ, который через месяц-другой ляжет на стол какому-нибудь клерку в Вашингтоне, который перешлёт его дальше, в Смитсоновский институт или в военно-медицинское управление, потому что именно так работает эта эпоха – медленно, но неумолимо, как жернов. А дальше – вопрос времени, когда кто-то другой, с университетской лабораторией и деньгами, за которые я и близко не могу тягаться, доберётся до того же самого гриба на хлебной корке и доведёт его до промышленного масштаба быстрее меня. Или – что было ещё хуже – какой-нибудь военный хирург прочтёт доклад, решит попробовать на партии раненых без всякой методики, и первая же смерть от загрязнённого препарата похоронит саму идею на полвека вперёд.

– Доктор, – сказал я как можно спокойнее, разливая остатки бурбона по стаканам, лишь бы занять руки, – прежде чем это уйдёт куда-то дальше вашего кабинета, я бы очень просил вас повременить.

Рейнольдс приподнял бровь.

– Повременить? Человек, который вчера горел в жару, с пульсом за сто тридцать и гангреной, сегодня утром пил бульон. Вы предлагаете мне молчать о таком?

– Я предлагаю вам не торопиться с бумагой, которая уйдёт из ваших рук и перестанет быть вашей, – я подбирал слова осторожно, как сапёр. – Один случай – это не открытие, это намёк на открытие. У нас нет второго пациента. Нет третьего. Мы не знаем дозу, не знаем, у кого будет реакция похуже, чем лёгкий жар. Мы даже толком не знаем, что именно в этой плесени действует – может, там десяток разных веществ, и завтра другая партия окажется бесполезной или того хуже. Препарат Шульца портится за неделю, его нельзя ни хранить, ни возить. Если вы напишете сейчас, а через месяц второй больной умрёт – не от болезни, а от того, что мы неправильно рассчитали дозу – этим докладом попрекнут вас до конца жизни. И, простите за прямоту, похоронят саму идею. Скажут – шарлатанство доктора-недоучки, и точка.

Это было не совсем вымыслом – и оттого прозвучало убедительно. Рейнольдс задумчиво покрутил стакан.

– Логично, – признал он нехотя. – Но нельзя же вечно молчать о таком.

– Никто не говорит вечно. Год, может, два. Шульцу нужно время наладить очистку – сейчас это бурая жижа, которую страшно колоть, хотя и работает. Нужны деньги на настоящую лабораторию, а не аптечный чулан. Нужна дюжина случаев, а не один, прежде чем это можно нести серьёзным людям с фактами в руках, а не с одной удачной историей. А уж до правительства штата мы с дядей Джоном и сами донесём. В лучшем виде.

Я и сам слышал, как это звучит – будто я цитирую какой-то протокол клинических испытаний из своей прошлой жизни, а не рассуждаю как молодой плантатор двадцати двух лет. Шульц глянул на меня быстро, с прищуром, но промолчал.

Договорить мне не дали. Дверь гостиной отворилась без стука – так входить к себе домой мог только один человек в этом доме.

– Генри – начал он чрезвычайно спокойным тоном – мне рассказывают чудеса – он сбросил сюртук на руки подбежавшему слуге – что ты излечил наложением рук слепого – он подошёл к столику и взял сигару – что ты сказал хромому встать, и тот пошёл, и даже побежал, и бежит до сих пор – он раскурил сигару – ещё, что ты воскрешаешь мёртвых. Последнее мне рассказал в обед отец Эндрю, и к этому часу он наверняка поделился этим знанием еще с половиной Саванны. Я в недоумении, сын. Рассказывай.

Я покосился на Рейнольдса – тот сидел неподвижно, с очень внимательным и очень подлым лицом, явно наслаждаясь моим положением. Шульц смотрел в свой бурбон и изо всех сил пытался не заржать. Плечи его подозрительно подрагивали.

– Сэр, всё куда скромнее, чем говорят в городе, – начал я, тщательно взвешивая каждое слово, как взвешивают порох. – На фабрике один рабочий поранил руку и получил лихорадку. Доктор Рейнольдс сказал, что шансов почти нет. Доктор Шульц последние полгода проводил некоторые эксперименты в нашей аптеке в свободное время, о которых мы вчера спорили с доктором Рейнольдсом. Вытяжки из плесени. Мы решили попробовать, несчастный уже ничего не терял. Получилось. Руку не спасти, но жить он будет.

– Плесень, – повторил отец без всякого выражения, будто пробовал слово на вкус и находил его непристойным. – Отец Эндрю говорил про сияние.

– Отец Эндрю не присутствовал, сэр, при всём уважении.

– Отец Эндрю никогда не присутствует, – согласился он. – Это ему не мешает говорить… разное. – Он перевёл взгляд на Рейнольдса. – Доктор. Вы человек науки. Скажите мне как есть: мой сын совершил чудо, или мой сын совершил нечто такое, о чём мне следовало бы узнать раньше, чем об этом узнает весь округ, а затем и графство?

Рейнольдс поставил стакан и на мгновение сделался серьёзным – куда серьёзнее, чем за весь вечер до этого.

– И то, и другое, мистер Лафайетт, – сказал он. – Ваш сын нашёл способ лечить за сутки заражение крови, от которого до сегодняшнего дня люди умирали в ста случаях из ста. Я вынужден признать, что в этом конкретном случае, он лучший доктор, чем я. Я такое лечить не умею.

Отец помолчал, глядя то на Рейнольдса, то на меня, будто взвешивал, кому из нас верить меньше.

– И что дальше? – обронил он наконец. Лицо снова обретало подвижность каменной маски.

– Дальше – мы… доктор Шульц продолжит изучать эту субстанцию, – сказал я, стараясь говорить спокойно – Год, может, два. Нужны десятки случаев, а не один. Нужны независимые свидетельства, нужна очистка – то, чем сейчас лечат, это мутная жижа, которую страшно колоть человеку, и хранится она неделю. Но если это подтвердится, отец, если это будет работать постоянно, и мы научимся это производить и хранить... это даже не десятки тысяч долларов. Это гораздо больше.

[1] – Явная гангрена

– И восходящий лимфангит

– Высокая лихорадка, пульс частый и слабый

– Прогноз наихудший


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю