Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"
Автор книги: Руслан Мухич
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)
– Шестнадцать тысяч, – повторил Линкольн, будто пробуя слово на вкус и находя его горьким. – А у Ли?
– По донесениям разведки и пленных – существенно меньше. Семь, возможно, восемь тысяч.
Линкольн медленно поднялся из-за стола, подошёл к окну, хотя смотреть за ним, в темноту вашингтонской ночи, было решительно не на что.
– Это самый кровавый день в истории этой страны, Стэнтон[6]6
Битва при Антитеме (17 сентября 1862) в реальности была самым кровавым днём в истории США: около 23 000 потерь суммарно, из них у северян ~12 400, у южан ~10 300. Итог сражения – отступление Ли за Потомак – оно вызвано не результатом боя, а нехваткой снабжения и резервов, независимо от локальных успехов сражавшихся.
[Закрыть]. Я это уже понимаю, не читая ваших цифр. Но чтобы такой разрыв... – Он не договорил, будто сама мысль не находила достойных слов. – Скажите мне вот что. Можно ли... придержать эти цифры? Не публиковать в точности, пока мы не будем готовы представить это как победу?
Стэнтон покачал головой прежде, чем Линкольн договорил вопрос до конца.
– Поздно, сэр. Телеграф работает в обе стороны, и не только для нас. Репортёры были при штабе Маклеллана, донесения южан тоже разойдутся своим путём – через Ричмонд, через европейские консульства. К концу недели об этом будет знать весь мир, не только Конгресс.
– Весь мир, – тихо повторил Линкольн, и в этих двух словах было больше усталости, чем в любой из телеграмм, лежавших на столе.
Он долго молчал, стоя у окна спиной к министру, и Стэнтон не решался нарушить эту тишину – понимал, что сейчас взвешивается не только судьба одного сражения, а нечто куда большее.
– Вы знаете, Эдвин, я должен были объявить о свободе рабов после победы, – произнёс наконец президент, не оборачиваясь. – Твёрдой, недвусмысленной победы, чтобы мир видел в этом акт силы, а не отчаяния слабеющей стороны. – Он тяжело опустился обратно в кресло. – Какую победу я объявлю миру сейчас, Эдвин? Шестнадцать тысяч наших мальчиков против семи тысяч у мятежников – и Ли всё равно отступает не потому, что мы его разбили, а потому что ему, по слухам, попросту нечем было кормить армию?
Стэнтон не нашёл, что ответить, – да ответа, по сути, и не требовалось.
– Прокламацию[7]7
Прокламация об освобождении рабов – указ Линкольна, готовый ещё летом 1862-го, но придержанный до военной победы, чтобы не выглядеть актом отчаяния. В реальности таким поводом стал Антиетем (17 сентября 1862), и уже 22 сентября указ был обнародован. Он переопределил цель войны как борьбу против рабства – после чего Британия и Франция, официально отменившие работорговлю, уже не могли открыто признать Конфедерацию. Без убедительной победы у Линкольна нет повода для указа – а значит, остаётся открытым шанс Юга на европейское признание.
[Закрыть] придержим, – сказал Линкольн после долгой паузы, произнеся это тихо, почти обречённо, будто сам не до конца верил собственным словам. – До лучшего момента. Если он вообще ещё наступит в этой проклятой войне.
Он ещё раз взглянул на сводку в руках Стэнтона – на те же цифры, которые уже через несколько дней прогремят в газетах по обе стороны Атлантики, – и впервые за долгое время не нашёл в себе сил произнести что-либо ещё.
* * *
Письмо пришло с обычной почтовой оказией, затрёпанное в дороге, надписанное знакомым, разборчивым почерком Рэнсома – и я, признаться, не сразу решился его распечатать: слишком долго ждал этих новостей, чтобы наспех прочитать между двумя глотками кофе. Но офицерский клуб при штабе в тот вечер был на удивление тих, огонь потрескивал в камине, и я всё же сломал печать.
Строки были короткие, деловые, без лишних слов – рецептура выверена, хранение стабильно, первая пробная партия прошла все испытания без сучка без задоринки. Я читал их дважды, потом трижды, и, судя по тому, как на меня начали коситься от соседнего стола, лицо моё в этот момент выдавало куда больше, чем следовало бы приличному офицеру в присутствии сослуживцев.
– Лафайетт, – окликнул меня майор Роберт, отрываясь от карт, – вы улыбаетесь так, будто съели мистера Линкольна на завтрак под перечным соусом. Что там у вас, докладывайте.
– Уж явно не сердечные дела, – вставил кто-то ещё с усмешкой, – капитан Лафайетт, говорят, у нас ещё нецелованый. Целое кладбище янки за плечами, а дам словно боится.
Я сложил письмо и убрал во внутренний карман, стараясь согнать с лица слишком уж красноречивую улыбку – не вышло.
– Друзья, вы попали в самую точку. Мы сожрём янки на ужин, пусть и не сегодняшний, и я не шучу.
– Загадками говорите, капитан.
– Пока и не могу иначе. – Я отпил из своей чашки, давая себе секунду, чтобы собраться. – Но мне срочно нужен отпуск. Не для развлечений, уверяю вас – вопрос стратегический, важнее многого из того, чем мы тут занимаемся между картами и вином.
За столом переглянулись – не без насмешливого недоверия, но и не без любопытства, которое я слишком хорошо успел изучить за полтора года службы.
– Олдрин, – повернулся я к штабному капитану, сидевшему чуть поодаль с неизменной трубкой, человеку, через чьи руки проходили все рапорты об увольнениях в этой части штаба, – вы же сможете выбить мне две недели? Обещаю, вернусь – и привезу кое-что, за что вся бригада ещё будет меня благодарить, ну и тётушкиных вишнёвых наливок тоже, как без этого.
Олдрин прищурился, изучая меня поверх облака табачного дыма, будто взвешивая, стоит ли моя загадочная улыбка риска связываться с начальством ради непонятного каприза.
– Две недели, значит. – Он побарабанил пальцами по столу. – Ладно, Лафайетт. Под вашу репутацию – управлюсь. Но если это снова окажется какая-нибудь ваша очередная блажь вроде пятнистых мундиров, я лично прослежу, чтобы следующий отпуск вам не выпал до самого конца войны.
– Договорились, – ответил я, снова не в силах сдержать улыбку.
Интерлюдия. Ричмонд.
– Джентльмены, прежде чем перейти к снабжению, – Джордж Рэндольф, военный министр Конфедерации, отложил стопку донесений и поднял глаза на адъютанта, – что это за история с ротой из Джорджии, о которой мне вчера за ужином дважды успели рассказать?
Адъютант откашлялся.
– Рота капитана Лафайетта, сэр. Из бригады Тумбса. Судя по рапорту, за весь день у моста – двое убитых, семеро раненых. При том, что соседние роты потеряли до трети состава.
– Лафайетт... – министр на мгновение задумался. – Не племянник ли это Джона Лафайетта, плантатора и банкира из Саванны?
– Он самый, сэр. Я наводил справки.
– Наслышан о семье. Порядочные люди, и не бедные. – Рэндольф побарабанил пальцами по столу. – А что там за тактика такая, что позволяет часами удерживать позицию и терять вчетверо меньше прочих? Рассыпной строй, я слышал?
– Так говорят, сэр. И ещё что-то с формой – рота будто бы плохо просматривается на местности. Люди в бригаде шутки шутят на этот счёт.
– Шутки – это хорошо, значит, запомнили. – Министр взял перо. – Пошлите к генералу Ли запрос – пусть кто-то из толковых штабных съездит в эту роту и посмотрит своими глазами, что там за метод. Если это не случайность, а капитан и вправду знает, как беречь людей в бою, – грех не поучиться. У нас каждый солдат на счету, и терять их из-за красивой формы я больше не намерен.
Интерлюдия. Бостон. Сентябрь 1862 года
Интерлюдия. Бостон. Сентябрь 1862 года
Газеты принесли в половине восьмого, и старый Сэмюэл Кэбот, как всегда, прочёл их за завтраком, от первой полосы до последней, не пропуская ни объявлений о продаже, ни прейскурантов. Семьдесят восемь лет он начинал день с цифр и не собирался изменять привычке ради войны. Но в это утро цифр было мало. «Бостон Дейли Эдвертайзер» сообщал о большом сражении в Мэриленде, у ручья с неудобным названием, которое наборщик написал двумя разными способами на одной странице. Потери огромны. Армия генерала Макклеллана удерживает поле. Подробности ожидаются.
Старик сложил газету вчетверо и положил рядом с тарелкой, поверх другого листа, пришедшего накануне вечером. Этот лист был исписан мелким, прямым, узнаваемым почерком, каким в семье писала только одна женщина, и пришёл он кружным путём: из Саванны в Нассау, из Нассау в Ливерпуль, из Ливерпуля пакетботом «Кунарда» в Бостон, с английской маркой и штемпелем конторы, которая сорок лет вела дела Кэботов на Мерси. Письмо шло семь недель. Старик прочёл его вчера дважды и до сих пор не решил, что на него ответить.
В столовую вошёл сын, доктор Сэмюэл Кэбот, уже одетый для больницы, с саквояжем в руке. Сорок семь лет, хирург Массачусетской больницы, человек, который ездил на Юкатан смотреть птиц и древние руины, а теперь почти не бывал дома, потому что раненых в город везли каждую неделю.
– Ты видел? – спросил отец, кивнув на газету.
– Видел. – Доктор не сел. – Двадцатый был там, отец. Это почти наверняка. Седжвик шёл через лес на правом фланге, а Двадцатый в дивизии Седжвика.
Старик ничего не сказал. В Двадцатом Массачусетском служила половина Гарварда последних выпусков, так что в Бостоне его давно уже называли «гарвардским полком». Мальчики с Бикон-Хилл, сыновья и внуки тех, с кем старый Кэбот сорок лет вёл дела и ходил в церковь. Среди них был Фрэнк, младший брат Огастеса, двадцать три года, лейтенант, которого старик помнил ещё мальчишкой: тот подносил ему шляпу в прихожей и спрашивал, правда ли, что в Кантоне едят собак.
– Огастес? – спросил старик.
– Поехал на телеграф. Сказал, будет стоять там, пока не придут списки.
В прихожей зазвонил колокольчик, и через минуту горничная ввела гостя, который, судя по всему, не стал дожидаться, пока о нём доложат. Невысокий, живой, с быстрыми глазами и лицом, привыкшим улыбаться. Сейчас он не улыбался. Доктор Оливер Уэнделл Холмс, профессор анатомии Гарвардского колледжа, автор стихов, которые знал наизусть весь Бостон, и острот, которые весь Бостон повторял. Дорожный плащ на нём был застёгнут не на те пуговицы.
– Простите, Кэбот. Простите, сэр. – Он поклонился старику, не снимая перчаток. – Я на минуту, мой поезд в девять. – Он вынул из кармана сложенный бланк и протянул его доктору Кэботу. – Пришла ночью. В два часа. Мы с женой не ложились больше.
Доктор Кэбот развернул бланк и прочёл вслух, негромко, как читают диагноз:
– «Капитан Х. ранен. Прострелена шея. Полагают, не смертельно. Кидисвилл».
– Кидисвилл, – повторил Холмс. – Я даже не знаю, где это. Где-то в Мэриленде, в какой-то деревне, где, я уверен, нет ни одного приличного хирурга, потому что все приличные хирурги сейчас в Вашингтоне и пишут отчёты. – Он попытался улыбнуться и не смог. – Прострелена шея, Кэбот. «Полагают, не смертельно». Кто полагает? Какой-нибудь телеграфист?
– Шея – это ещё не горло, – сказал доктор Кэбот ровно. – Если он смог продиктовать телеграмму, значит, сосуды целы. Вы же знаете это не хуже меня.
– Я знаю это как профессор анатомии. – Холмс снял наконец перчатку и провёл рукой по лицу. – Как отец я не знаю ничего. Я пришёл просить у вас письмо, Кэбот. К любому хирургу в армии Потомака, кто вас помнит. Я поеду в Балтимор, оттуда в Хейгерстаун, оттуда куда придётся, и буду искать его по всем амбарам и церквам, пока не найду.
Доктор Кэбот поставил саквояж на пол, сел за край стола, придвинул чернильницу и начал писать, не спрашивая больше ни о чём. Холмс стоял у окна, глядя на Маунт-Вернон-стрит, где под сентябрьским солнцем мальчишка-газетчик выкрикивал «Великое сражение! Великое сражение в Мэриленде!» таким радостным голосом, будто объявлял цирк.
– Двадцатый был в лесу, – сказал Холмс, не оборачиваясь. – Так пишут. В каком-то лесу у церкви. Их взяли во фланг, пока они смотрели вперёд. Бригада Дейны, дивизия Седжвика. Двадцать минут, говорят. Две тысячи человек за двадцать минут.
– Фрэнк Кэбот в Двадцатом, – сказал старик.
Холмс обернулся. Лицо у него стало другим, будто он только что вспомнил, что в городе есть и другие отцы.
– Простите, сэр. Я не… – Он осёкся. – Я поищу. Если позволите. Я буду смотреть везде и спрашивать о каждом бостонском мальчике. О Фрэнке в первую очередь.
– Позволю, – сказал старик. – И благодарю вас.
Доктор Кэбот дописал, промокнул, сложил и отдал Холмсу три листа. Холмс спрятал их во внутренний карман и застегнул плащ, на этот раз правильно.
– Знаете, что самое смешное, Кэбот? – сказал он уже в дверях. – Два года назад я придумал для нас с вами слово. «Брамины». Касту браминов Новой Англии, у которых всё есть: имена, деньги, книги и привычка к тому, что мир устроен разумно. Весь Бостон повторял его за обедом и был очень доволен собой. – Он помолчал. – Никто из нас тогда не подумал, что у браминов в Индии, насколько я помню, сыновей не отправляют в лес под картечь.
Он ушёл, и в столовой стало слышно, как тикают часы на камине.
Старик взял письмо, лежавшее под газетой, и развернул его снова.
Мэй писала, как писала всегда: коротко, без жалоб и без лишних слов. О погоде в Саванне. О том, что племянник её мужа, Генри, служит капитаном в бригаде Тумбса и, по слухам, воюет лучше, чем кто-либо от него ожидал. О том, что её младший, Йеремия, командует кавалерией где-то в Виргинии и пишет матери раз в месяц по три строки, из которых две о лошадях. Она спрашивала о Фрэнке. Она всегда спрашивала о Фрэнке, потому что помнила его у себя на руках.
И был в письме один абзац, ради которого, как понимал старик, оно и было написано.
«Мой деверь Роберт, чей ум Вы помните по его визиту в пятьдесят шестом году, просил меня передать Вам предложение, которое я не стала бы передавать, если бы сама не считала его разумным. Война кончится. Мы не знаем как и не знаем когда. Но кто бы её ни проиграл, проигравший будет разорён, а победитель заплатит за победу такими налогами, что почувствует себя проигравшим. Лафайетты держат часть своих средств в Ливерпуле и в Нассау. Если Вы пожелаете держать там часть своих, Роберт возьмёт на себя все хлопоты, и об этом не узнает ни одна живая душа ни в Бостоне, ни в Саванне. Я знаю, что Вы подумаете об этом предложении, дядя. Я прошу Вас только подумать и о том, что у Вас в семье есть люди по обе стороны этой глупой войны, и я одна из них».
Старик положил письмо на стол и долго смотрел на него.
Вчера вечером он решил, что ответит «нет». Предложение было оскорбительным. Спрятать деньги от собственного правительства в разгар войны, через родственников в мятежном штате: так поступает не Кэбот, так поступает спекулянт, из тех, что в Нью-Йорке наживаются на армейских поставках. Он даже набросал ответ, вежливый и холодный, и собирался отправить его с ближайшим пакетботом.
Черновик лежал в ящике письменного стола. Старик не стал его доставать.
Огастес вернулся в пятницу, к вечеру. Отцу и деду он ничего не сказал: вошёл, снял шляпу и положил на стол в библиотеке телеграмму. Холмс прислал её из Хейгерстауна.
«Лейтенант Ф. Кэбот убит семнадцатого у Данкер-Черч. Похоронен товарищами у опушки. Место отмечено. Капитана Х. не нашёл. Ищу дальше. Холмс».
Старик прочёл, снял очки, положил их поверх телеграммы и попросил оставить его одного.
Когда все вышли, он достал из ящика черновик вчерашнего ответа, прочёл его ещё раз, медленно, от первой строки до последней. Потом бросил в камин и смотрел, пока бумага не почернела и не свернулась.
Новое письмо было короче первого. Оно уместилось на половине листа, и старик писал его, не останавливаясь, твёрдой рукой человека, который сорок лет подписывал векселя на три континента и ни разу не пожалел о подписи.
«Дорогая Мэй. Фрэнк убит при Шарпсберге. Огастес приедет к Вам весной и обсудит с Робертом всё, что Роберт сочтёт нужным. Ваш дядя С. К.».
Он запечатал письмо, надписал адрес ливерпульской конторы и позвонил, чтобы отнесли на почту до закрытия.
[1] Оливер Уэнделл Холмс-старший (1809–1894), врач, профессор анатомии Гарварда, поэт и эссеист. Ночью после сражения при Антиетаме он получил телеграмму о ранении сына и несколько дней искал его по госпиталям Мэриленда. Эту поездку он описал в очерке «Моя охота за капитаном» (Atlantic Monthly, декабрь 1862). Сын, Оливер Уэнделл Холмс-младший, выжил и впоследствии стал одним из самых знаменитых судей Верховного суда США. Слово «брамины» в применении к старой бостонской аристократии ввёл в обиход именно Холмс-старший в 1860 году.
[2] 20-й Массачусетский добровольческий полк, прозванный «гарвардским» за множество офицеров из выпускников Гарварда. 17 сентября 1862 года в составе дивизии Седжвика он попал под фланговый удар в Западном лесу у церкви Данкер. Дивизия потеряла больше двух тысяч человек меньше чем за полчаса.
[3] Сэмюэл Кэбот-младший (1784–1863), бостонский купец, компаньон Т. Х. Перкинса в торговле с Китаем. Его сын, доктор Сэмюэл Кэбот (1815–1885), хирург Массачусетской больницы и орнитолог. Огастес и Фрэнк Кэботы вымышлены.
Глава двадцать пятая. Прорыв.
Глава двадцать пятая. Прорыв.
Прямо с вокзала, не заезжая домой, я велел кучеру гнать на завод – Рэнсом, судя по всему, ждал меня едва ли не с рассветом, потому что застал я его не в кабинете, а прямо у склада, куда сносили последние ящики.
– Мистер Лафайетт, – он вышел навстречу, отряхивая ладони, – всё готово. Бумаги, протоколы испытаний, три отстрелянные партии на разных сроках хранения – ни одного самопроизвольного возгорания за два месяца. Склад я перенёс отдельно, за милю от жилых построек, как вы и просили, на случай чего.
Я пролистал бумаги прямо там, у ворот склада, – цифры, таблицы, сухие технические записи, за которыми стояли месяцы его труда, – и почувствовал, как внутри снова поднимается то самое, уже знакомое ощущение азарта, которое я испытывал разве что при виде хорошо выстроенного баланса.
– Немедленно едем к дяде Джону, – сказал я, убирая бумаги в кожаный портфель. – Сегодня же нужна встреча с губернатором. Не через неделю, не через месяц – сегодня.
В доме дяди Джона я не стал тратить время на приличия – прошёл прямо в кабинет, где отец с дядей обсуждали что-то за стаканом хереса, и с порога выложил суть, без предисловий, только главное: порох готов, испытан, безопасен в хранении, и это не может ждать.
Отец приподнял бровь, взглянул на меня с тем выражением, каким обычно встречал мои очередные "затеи" – полусмешливым, полунастороженным, – но, прежде чем успел что-то сказать, посмотрел на дядю Джона. А тот молчал, изучая меня поверх стакана дольше обычного, потом коротко кивнул своим мыслям и поднялся.
– Едем. Я распоряжусь насчёт состава.
Отец так и не произнёс ни слова – лишь снова покосился на брата, будто искал в его лице подтверждения, что дело действительно стоит того, чтобы срываться с места без всякой подготовки, и, не найдя повода для возражений, молча отставил стакан. К вечеру мы уже сидели в отдельном вагоне, прицепленном к паровозу, который дядя Джон выкупил целиком, не торгуясь, – за деньги, которые в обычных обстоятельствах заставили бы даже его поморщиться. Никто в вагоне почти не разговаривал всю дорогу до Милледжвилла; я то и дело перечитывал бумаги Рэнсома, будто мог найти в них ошибку, которую пропустил в первый раз, но ошибки не находилось.
Губернатор Браун принял нас на удивление быстро для внезапного визита без предупреждения – видимо, имя Лафайеттов, появляющееся без записи и в такой спешке, само по себе служило достаточным поводом для срочности.
– Ну, что на этот раз, джентльмены? – он усмехнулся, откидываясь в кресле, когда мы расселись. – Ещё одна инвенция от вашего неугомонного семейства? Признаться, я уже начинаю бояться ваших визитов, мистер Лафайетт – каждый раз чем-то удивляете. Кстати, к слову – сыворотка доктора Шульца оказалась выше всяких похвал. Медицинский департамент в восторге, я подписал расширение контракта вдесятеро, ещё на прошлой неделе.
– Это мелочи, ваше превосходительство, – отмахнулся я, доставая из портфеля бумаги Рэнсома и кладя их на стол перед ним. – По сравнению с тем, что я привёз сегодня.
Он вопросительно взглянул на меня, затем на конверт, и, взяв его в руки, вопросительно поднял бровь.
– Прежде чем вы это прочтёте, – сказал я, – я должен предупредить: то, что там написано, – важнейший секрет всего штата, возможно, всей Конфедерации. Никто, кроме вас и тех, кому вы лично доверяете безоговорочно, не должен знать подробностей. Ни один клерк, ни один писарь.
Браун помолчал секунду, взвешивая серьёзность моего тона, затем сломал печать и развернул бумаги. Начал читать про себя – и почти сразу, будто не веря собственным глазам, начал бормотать вслух, сперва тихо, затем всё громче, будто произнесение слов помогало ему осознать их смысл:
– «...пироксилиновый бездымный порох... стабилизированное хранение... отсутствие порохового облака при выстреле... сырьё – хлопковая клетчатка, обработанная кислотами, без нужды в привозной селитре...»
Он оторвался от бумаг и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, предъявившего доказательство существования Бога – но это длилось не дольше пары секунд. Браун слишком долго занимал этот пост, чтобы позволить себе роскошь просто удивляться.
– Лафайетт... вы понимаете, что это значит для армии Конфедерации? – Он тут же осёкся, будто сам поймал себя на неверном слове, и заново сузил глаза. – Хотя постойте. Прежде чем я стану думать об армии Конфедерации – кто ещё знает об этом? Кроме вас, вашего управляющего и, полагаю, Джона с Уильямом?
– Никто, ваше превосходительство. Я приехал к вам первому, минуя даже собственного отца, – я кивнул в сторону Уильяма, – до того, как он узнал подробности.
Браун бросил быстрый взгляд на дядю Джона и отца – не вопросительный, а скорее сверяющий, будто искал в его лице подтверждения моим словам, – и, получив короткий кивок, снова повернулся ко мне.
– Хорошо. Значит, вот что мы сделаем. – Он заговорил быстрее, деловито, будто уже мысленно расписывал следующие шаги. – Ни слова Ричмонду, пока производство не встанет на ноги здесь, в Джорджии, под моим личным контролем. Не потому что я не люблю президента Дэвиса, а потому что стоит этому попасть в чужие руки раньше времени – растащат по всей Конфедерации, и Джорджия останется с тем же дефицитом пороха, что и раньше, только эту идею подарит соседям задаром. Мой штат, мой хлопок, мой секрет – пока я не решу иначе.
– Разумно, – коротко заметил дядя Джон, и по тому, как он это произнёс, было ясно: старые друзья и не ожидали друг от друга иного ответа.
– Сколько людей на производстве занято непосредственно над новым продуктом?
– Рабочих на линии – три десятка с лишним, ваше превосходительство, производство немаленькое. Но каждый видит только свой этап: один обрабатывает хлопковое волокно, другой работает с кислотной ванной, третий занимается сушкой и прессовкой. Ни один из них по отдельности не знает всей цепочки и уж тем более пропорций. Полную рецептуру, от начала до конца, держат в голове только сам Рэнсом да двое химиков, которых он лично обучал последние полгода. Остальные считают, что делают обычный порох по новой, чуть более сложной технологии – и не более того.
– Разумная предосторожность, – кивнул Браун, впрочем, без удивления: похоже, подобная схема была ему знакома по другим секретным начинаниям. – Но и этих троих я бы попросил держать под особым присмотром. Не тюрьма, разумеется – но и не свободный выезд из штата без ведома лично вас или меня.
– Есть ещё кое-что, ваше превосходительство, если позволите, – сказал я, прежде чем Браун успел перейти к вопросу денег. – Обычных мер предосторожности здесь будет недостаточно. Я предлагаю особый режим охраны.
Браун чуть склонил голову, жестом приглашая продолжать, и я, наконец дав волю тому, что обдумывал ещё в вагоне по дороге сюда, заговорил быстро, по пунктам, будто зачитывал давно готовый устав:
– Постоянная рота охранения вокруг завода, отдельно от гарнизонной службы, подчинённая напрямую вам или доверенному офицеру, при чём он не должен знать, что охраняет, и доступа на завод иметь не должен. Пропускная система – у каждого работника, у каждого поставщика должен быть личный документ с подписью и печатью, без него на территорию не ступит ни один человек, будь то хоть сам генерал Ли. Пароли, меняющиеся еженедельно, известные только начальнику караула. Всех жителей в радиусе десяти миль от завода – переселить, землю выкупить или арендовать через казну штата, чтобы никаких лишних глаз и ушей поблизости не осталось вовсе. Конные патрули по периметру, днём и ночью, посменно, плотно, чтобы видели спины предыдущих. И любого, кто окажется в зоне отчуждения без документов – задерживать и допрашивать по законам военного времени, без долгих церемоний.
За столом на мгновение повисла тишина – я успел заметить, как у отца слегка приоткрылся рот, а дядя Джон, обычно невозмутимый, как скала, на этот раз позволил себе удивлённо приподнять бровь. Браун же молчал дольше всех, изучая меня тем же прищуром, каким несколько минут назад прикидывал сумму контракта, – а потом вдруг откинулся в кресле и расхохотался, громко, от души, хлопнув ладонью по подлокотнику.
– Билл, – выговорил он сквозь смех, повернувшись к моему отцу, – твой сын не перестаёт меня удивлять. Ей-богу, я начинаю опасаться за собственное кресло – ещё пара таких визитов, и мои избиратели захотят видеть губернатором его, а не меня.
Он отсмеялся, вытер выступившие от смеха слёзы уголком платка и посмотрел на меня уже серьёзно, хотя весёлые искры в глазах так и не погасли до конца.
– Отличные меры, мой мальчик. Толковые, продуманные – такие, каких я, признаться, сам бы не составил и за неделю раздумий. Сделаем в точности, как ты сказал. Я подпишу распоряжение о переселении и выделении роты уже сегодня вечером.
* * *
Дом встретил меня запахом свежего хлеба ещё с порога – Хэтти, видно, заранее знала о моём приезде и не теряла времени даром. Едва я переступил порог, как она уже спешила ко мне через холл, вытирая руки о фартук, и остановилась в шаге, оглядывая меня с ног до головы тем взглядом, каким смотрят не на хозяина, а на собственного, немного непутёвого ребёнка, вернувшегося издалека.
– Батюшки, – она поднесла ладонь к губам, и я увидел, как в глазах у неё блеснуло что-то влажное, хотя она изо всех сил старалась не дать волю слезам. – Как же вы похудели-то, мистер Генри. Одни кости да мундир на них болтается. Видать, генерал этот ваш Ли вас там вовсе не кормит.
– Хэтти, генерал Ли командует армией, а не кухней, – я улыбнулся, устало опускаясь на стул у входа, чтобы она наконец перестала нависать надо мной с этим тревожным осмотром.
– А должен бы за этим следить, – фыркнула она, ничуть не смущённая моим возражением, и тут же, не дав мне ответить, скомандовала куда-то в сторону кухни: – Делия! Неси всё, что есть – окорок тот, что вчера доспел, хлеб, масло, всё неси! – А затем снова повернулась ко мне, уперев руки в бока с притворной строгостью, за которой безошибочно угадывалась чистая, ничем не прикрытая радость. – Ну ничего, мистер Генри, ничего. Старая Хэтти вас откормит, уж не сомневайтесь. Дайте мне пару недель – от вас в мундире ничего болтаться не будет, наоборот, того гляди швы затрещат.
Я рассмеялся, впервые за долгую дорогу от Милледжвилла позволив себе просто рассмеяться, без задней мысли о порохе, охране завода или следующей встрече, – и на мгновение, глядя на её суетливо-довольное лицо, действительно поверил, что две недели дома способны исцелить куда больше, чем просто голод после лагерного пайка.
– Хэтти, увы, – я покачал головой, всё ещё улыбаясь, но уже без прежней беззаботности. – Двух недель у меня нет. Скоро мне убывать в армию.
Она всплеснула руками, явно готовясь разразиться новой порцией причитаний насчёт того, что пяти дней не хватит даже на то, чтобы как следует его откормить, но договорить не успела – из глубины дома донёсся топот, а следом в холл влетели сразу три женские фигуры, обгоняя друг друга.
Корделия вошла последней, но с таким достоинством, будто нарочно замедлила шаг, чтобы явиться подобающим образом, – остановилась в паре шагов и присела в церемонном, безупречно отработанном реверансе, как и полагалось без пяти минут невесте видного офицера.
– С возвращением, братец, – произнесла она с почти светской серьёзностью, хотя уголки губ у неё предательски подрагивали от с трудом сдерживаемой улыбки.
Октавия и Лавиния подобной сдержанности не признавали вовсе – обе разом бросились ко мне, чуть не сбив с ног, и повисли на шее одна с одной стороны, другая с другой, наперебой тараторя что-то невнятное о том, как долго меня не было, как они боялись, и правда ли, что на войне так же страшно, как пишут в газетах.
– Тише, тише, – рассмеялся я, обнимая обеих разом и краем глаза наблюдая, как Корделия, не выдержав собственной церемонности, всё же шагнула ближе, отбросив весь этикет, и тоже потянулась обнять меня, пусть и с чуть большим достоинством, чем младшие сёстры.
Последней в холл вошла мать – и на этот раз радость возвращения на мгновение сменилась во мне совсем другим чувством, куда более острым и неприятным. Агата будто постарела не на год, а на добрый десяток лет с тех пор, как я видел её в последний раз: у висков прибавилось седины, вокруг глаз залегли морщины, которых раньше не было, а сама она держалась чуть сутулее, чем прежде, будто какая-то невидимая тяжесть давила ей на плечи. В руке она сжимала распечатанное письмо, и по покрасневшим векам было видно – плакала, и не так давно.
– Мама, что случилось? – я шагнул к ней, отстраняя сестёр.
Она попыталась было улыбнуться, взять себя в руки, но улыбка вышла жалкой, надломленной.
– Пришло письмо от Форестье – нашей родни из Луизианы, – она судорожно вздохнула, комкая письмо в пальцах. – Мои племянники... Оба погибли, Генри, в один день, представляешь? Мальчики… я на руках качала совсем ещё недавно... Мне надо ехать на похороны.
– Матушка, ехать опасно, – сказал я как можно мягче, хотя знал: мягкость тут мало поможет. – Новый Орлеан под северянами уже давно. Вся Луизиана – территория, где идут бои, где на дорогах хозяйничают то федеральные патрули, то мародёры, пользующиеся неразберихой. Я не могу отпустить тебя туда одну, да и с сопровождением это не многим безопаснее.
Она вскинулась было, лицо на мгновение исказилось той же горячностью, что я не раз видел у сестёр, – французская кровь давала о себе знать даже сквозь многолетнюю южную сдержанность.
– Поль и Арман... – начала она, будто одни эти имена были достаточным аргументом против любой опасности на свете, – я держала их на руках, Генри, я...
Но осеклась сама, не договорив, и плечи её вновь поникли, а голос сломался куда тише прежнего.
– Но ты прав. Да и отец не отпустит – он мне то же самое скажет, слово в слово, я уже слышу его голос. – Она вытерла глаза платком, силясь взять себя в руки. – Напишу хотя бы. Закажу службу здесь, в нашей церкви, за упокой их душ. Больше я, видно, ничего сделать не смогу.
Она замолчала, прижав платок к губам, и Хэтти тут же оказалась рядом, обняв её за плечи с молчаливой, привычной заботой человека, не первый год утешающего эту семью в горе.
– И это ещё не всё, – выговорила мать чуть погодя, снова взглянув на письмо. – Пришла весть от знакомых из округа Клейтон. Тарлтоны – ты не помнишь их, мы гостили у них однажды, давно, ты был совсем маленьким. Старший их сын погиб. Красивый был мальчик, весёлый...
Я замер на месте – имя слегка царапнуло что-то в глубине памяти, и я не сразу смог отогнать это неуместное сейчас узнавание, спрятать его подальше, туда, где ему было самое место в эту минуту материнского горя.




























