Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"
Автор книги: Руслан Мухич
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 23 страниц)
Глава двадцать седьмая. Геттисберг
Глава двадцать седьмая. Геттисберг
Генерал Джексон принял меня в наспех разбитой палатке на опушке леса, куда меня вызвали через полчаса после того, как мы закрепились на достигнутом рубеже. Я видел его прежде лишь издали, на марше, – невысокого, сухого, с неизменно поднятой левой рукой, которую он держал так, по слухам, чтобы уравновесить некое внутреннее "чувство равновесия организма", в которое он свято верил, – но никогда прежде не говорил с ним лицом к лицу.
– Капитан Лафайетт, – произнёс он без предисловий, не поднимая взгляда от карты на раскладном столе. – Мне докладывали о вас не раз за последний год. Храбрости вашей не отрицаю – при Чанселорсвилле ваши люди дрались достойно, при Шарпсберге ничуть не хуже, я наводил справки.
– Благодарю, генерал.
Он наконец поднял на меня глаза – светлые, полные прозрачного, немигающего спокойствия, что бывает у людей, давно и бесповоротно уверившихся в личном присмотре Божием над каждым своим шагом.
– Но вот тактика ваша, капитан, мне не по душе, и я скажу вам это прямо, как подобает джентльмену говорить с джентльменом. – Он сложил руки за спиной. – Прятаться в кустах, стрелять из засады, рядиться в эти ваши болотные тряпки, чтобы враг не мог вас разглядеть и встретить как подобает, лицом к лицу, – это больше достойно индейца или разбойника с большой дороги, нежели южного джентльмена. Господь дал человеку прямую спину не для того, чтобы он всю жизнь ползал по кустам, будто змей.
Я счёл за лучшее промолчать в первую секунду, взвешивая, как лучше ответить человеку, чьё богословское рвение было известно не меньше, чем его полководческий дар.
– Со всем уважением, генерал, – сказал я наконец, – я лишь стараюсь сохранить жизни своих людей, которых Господь, по моему разумению, тоже создал не для того, чтобы они гибли строем на открытом поле там, где можно победить, оставшись в живых. Я предпочитаю, чтобы не мои парни умирали за Юг, а чтобы парни янки умирали за Север.
Он несколько секунд молча смотрел на меня, будто взвешивая этот довод на весах какого-то одному ему известного морального счёта, а затем коротко, почти неохотно кивнул.
– Неплохо сказано, капитан, ёмко. Я, пожалуй, возьму на вооружение. Возможно, в этом и есть своя, хоть и странная для меня, форма христианского милосердия к вашим же солдатам. Не соглашаясь с методом, не могу отрицать результат – потери у вас неизменно ниже, а урон противнику выше, чем у большинства прочих рот этой армии. Бог судит по духу, капитан, а не только по букве.
Он снова повернулся к карте, ведя пальцем по обозначенным на ней высотам к северу и востоку от города.
– Кладбищенский холм и Калпов холм необходимо взять сегодня, до темноты, пока федералы не успели там как следует окопаться. Я планирую бросок именно туда, – он постучал пальцем по карте, – и хочу, чтобы вашу роту поставили в голове штурмующей колонны. Не потому что одобряю ваши методы, капитан, а потому что, видит Бог, именно ваши методы, кажется, лучше всего годятся для такой задачи. Возглавите бросок на одну из высот лично?
Я на мгновение задумался, взвешивая про себя, какая из двух высот больше подойдёт для действий рассыпным строем, – Калпов холм, поросший лесом и валунами, давал куда больше укрытий, чем более открытый склон Кладбищенского, – но вместо того, чтобы называть свой выбор напрямую, я решил ответить иначе.
– Генерал, – сказал я, – ваш опыт и ваша мудрость в вопросах войны неизмеримо превосходят мои. Позвольте мне спросить у вас, а не предлагать самому: где, по-вашему, я и моя рота пригодимся лучше?
Он снова посмотрел на меня – на этот раз, как мне показалось, с тенью удивления, будто не ожидал подобной почтительности от человека, дерзнувшего спорить с ним о богословии сражения.
– Разумный ответ, капитан. Скромность в вопросах стратегии более пристала офицеру, чем в вопросах веры. – Он снова склонился над картой. – Калпов холм – лесистый, каменистый, труднодоступный для сомкнутого строя, но именно поэтому идеально подходящий для вашей манеры боя. Кладбищенский возьмут обычным нашим порядком, сомкнутыми колоннами, под прикрытием артиллерии. А вам, капитан, я поручаю Калпов – там, где укрытия и рассеянный огонь решат дело быстрее, чем штык в лоб.
* * *
Калпов холм оказался куда неприветливее, чем выглядел на карте генерала Джексона. Крутой, заросший дубом и валунами склон поднимался перед нами в сгущающихся сумерках, и где-то на самом верху, за наспех сложенными из камней брустверами, уже угадывались тёмные силуэты федеральных стрелков, успевших занять позицию раньше нас.
– Рассыпным строем, вперёд, – скомандовал я, и рота растеклась по склону между стволами деревьев, используя валуны и неровности местности так, как мы делали это уже десятки раз прежде.
Но на этот раз всё пошло не так гладко, как в прошлые разы. Едва первые из нас начали карабкаться по крутому подъёму, сверху обрушился шквальный, плотный огонь – федералы, засевшие за камнями на самой вершине, били не залпами, а прицельно, выбирая каждую цель с той же методичностью, к которой мы сами привыкли считать своей монополией. Кто-то из передних, Джонсон, кажется, вскрикнул и покатился вниз по склону, оставляя за собой красный след на палой листве, – первая настоящая потеря за этот вечер, и я, карабкаясь следом, невольно отметил про себя, насколько непривычным было это чувство после месяцев почти безупречной статистики.
– Дьявол! – донёсся откуда-то сбоку хриплый голос Дойла, и от этого короткого, сухого доклада у меня внутри что-то оборвалось – впервые за долгое время эта фраза относилась не к чужим потерям, а к нашим собственным.
Мы продолжали карабкаться, прижимаясь к камням и стволам, отвечая огнём короткими, точными очередями там, где позволял угол обстрела. Пуля просвистела в считанных дюймах от моего виска, срезав ветку прямо над головой, и я невольно пригнулся ниже, вжимаясь в мокрую от вечерней росы землю.
– WIA, двое! – снова крикнул Дойл, и следом ещё один голос, откуда-то слева: – Ещё один KIA, сэр, Медоуза убило!
Молодой Медоуз, тот капрал, что ещё год назад с гордостью показывал мне свои сорок патронов перед Антиетемом, теперь лежал где-то на этом каменистом склоне, и у меня не было ни секунды, чтобы остановиться и осмыслить эту потерю, – только двигаться дальше, вверх, туда, где решался исход этого вечера.
Ближе к вершине сопротивление федералов стало ещё плотнее – они успели, судя по всему, подтянуть подкрепление, и теперь огонь шёл уже не только с фронта, но и с флангов, простреливая узкий проход между валунами, через который нам предстояло протиснуться, чтобы добраться до самих позиций противника.
– Гранаты есть? – крикнул я ближайшему ко мне сержанту.
– Три штуки, сэр, не больше!
– Пускай в дело, по моей команде!
Мы забросали ближайший бруствер тем, что было под рукой, – взрывы прогремели почти одновременно, взметнув фонтаны земли и каменной крошки, и в образовавшейся на секунду паузе, пока федералы приходили в себя от контузии, мои люди рванулись вперёд последним, отчаянным броском.
То, что последовало дальше, я запомнил обрывками, как это всегда бывает в ближнем бою: штыковая схватка за брустверами, крики, хруст ломающихся костей, кровь, заливающая камни под ногами. Я сам столкнулся лицом к лицу с федеральным сержантом, бросившимся на меня со штыком наперевес, – уклонился в последний момент, ударил прикладом снизу вверх, почувствовал, как хрустнула челюсть под ударом, и он повалился назад, роняя винтовку.
А затем, так же внезапно, как всё началось, сопротивление сломалось. Не постепенно, не медленно откатываясь, а разом – будто невидимая пружина, державшая всю оборону в напряжении, лопнула одновременно у всех защитников холма. Федералы побежали – бросая оружие, ранцы, даже раненых товарищей, – скатываясь вниз по противоположному склону в панике, которую я меньше всего ожидал увидеть после такого ожесточённого получаса боя.
– Они бегут! Бегут, чёрт подери! – закричал кто-то из моих людей, не веря собственным глазам.
* * *
Следующие два дня слились в одну сплошную, почти бессвязную мешанину боя, отдыха урывками и снова боя – то, что бывалые солдаты называют между собой просто "кашей", потому что никакого иного, более осмысленного слова для этого состояния не существует. Федералы не собирались мириться с потерей Калпова холма. Едва рассвело, как склоны, которые мы захватили накануне ночью с таким трудом, снова покрылись наступающими синими цепями, пытающимися отбить утраченную позицию. Мы отбивались из-за тех же брустверов, что штурмовали накануне, – теперь уже наша очередь была стрелять сверху вниз по карабкающимся по склону фигурам, и в этой мрачной симметрии было что-то, что заставляло меня то и дело вспоминать вчерашний вечер, только с другой стороны прицела.
– Слева, слева заходят! – крикнул кто-то, и я едва успел развернуться, как из-за ближайших валунов вынырнула группа федералов, каким-то образом просочившаяся сквозь наши боевые порядки в обход основной атаки.
Завязалась свалка – не бой в классическом понимании, а именно свалка, штыки, приклады, кулаки, крики на два языка одновременно, дым от выстрелов в упор, застилающий глаза. Я не помню точно, сколько человек застрелил или заколол в те несколько минут хаоса, – только обрывки: чьё-то искажённое лицо в дюйме от собственного, звук ломающихся костей, горячую, липкую влагу, заливающую рукав мундира, которая могла быть как чужой кровью, так и моей собственной.
Атака захлебнулась, откатилась, – и почти сразу же началась следующая, с другого направления, будто федералы решили прощупать каждый ярд нашей обороны по очереди. К полудню счёт потерь окончательно спутался: Дойл докладывал цифры уже не по каждому эпизоду отдельно, а суммарно, за час, за два, – WIA, KIA, снова WIA, будто мы вели не сражение, а какую-то мрачную бухгалтерию человеческих жизней.
Патроны кончались быстрее, чем мы успевали их пополнять, – резервные ящики, которые прежде казались неисчерпаемыми, к вечеру второго дня опустели почти полностью, и мы стали экономить каждый выстрел с той же лихорадочной скупостью, с какой скупец считает последние монеты. Дым не рассеивался вовсе, висел над склоном плотной пеленой, смешиваясь с запахом пороха, крови и чего-то ещё, тошнотворно-сладкого, что ни с чем не спутаешь, стоит унюхать однажды.
Где-то на второй день, в перерыве между очередными накатами атак, я на несколько минут присел за грудой камней рядом с Хоскинсом – тем, что когда-то шутил про "погодку для прогулки" перед Антитемом, – и заметил, что он молчит, глядя куда-то в пустоту, не притрагиваясь к флаге с водой, которую я протянул.
– Хоскинс?
– Брата моего убило, сэр, – сказал он, не отрывая взгляда от дыма над склоном. – В соседней роте служил. Утром узнал.
Я не нашёл, что ответить, – да и не было, наверное, слов, способных что-то исправить в такой мешанине смерти, что царила вокруг нас третьи сутки подряд, – и просто положил руку ему на плечо, прежде чем нас снова позвали в строй, потому что федералы, судя по нарастающему гулу снизу, готовили очередную атаку.
* * *
Дым стоял такой плотный, что солнце сквозь него казалось тусклым медным пятном, а не небесным светилом, – и в этом дыму рота держала левый фланг, прикрывая батарею Пикенса, чьи орудия били по наступающим цепям почти без пауз, пока хватало снарядов и пока хватало рук их подавать. Снаряд лёг слишком близко – я не увидел разрыва, только почувствовал, как земля дёрнулась под ногами, и краем глаза заметил, как одна из фигур у орудия переломилась и осела, будто из неё разом вынули все кости.
– Прикрывайте! – крикнул я своим, и бросился туда, петляя между воронками, не думая ни о чём, кроме того, что фигура на земле – знакомая, слишком знакомая, чтобы позволить себе роскошь колебаться.
Пикенс был жив – это я понял ещё на бегу, услышав его хриплый, прерывистый стон, – но нога ниже колена была залита кровью, и лицо его уже приобретало тот восковой, серый оттенок, что я слишком хорошо запомнил ещё с того давнего вечера у Петтигрю.
– Держись, – сказал я, хватая его под мышки и волоча назад, к воронке, прикрывавшей нас от прямого огня. – Держись, чёрт тебя дери, слышишь меня?
Он что-то невнятно пробормотал, и я, задыхаясь от натуги и от дыма, забивавшего лёгкие, продолжал говорить – не столько ради него, сколько для того, чтобы заглушить собственный страх звуком собственного голоса.
– Моя сестра положила на тебя глаз, дурак ты этакий, – процедил я сквозь зубы, перетаскивая его через край воронки в относительное укрытие, – и будь я проклят, если позволю тебе умереть здесь и расстроить её на всю оставшуюся жизнь. Так что даже не думай, слышишь? Не сегодня.
Пикенс приоткрыл глаза – мутные, полные боли, но всё ещё с проблеском упрямого, мальчишеского огонька, – и, когда я уже перевязывал ему ногу жгутом, оторванным от собственной рубахи, прошептал, едва разбирая слова:
– А откуда... мистер Лафайетт... откуда вы знаете, что она...
Договорить он не успел – то ли от боли, то ли от слабости, – и голова его снова безвольно откинулась назад, оставив вопрос висеть в пропахшем порохом воздухе между нами.
Времени на то, чтобы дождаться когда он придёт в себя, у меня всё равно не было. Санитар – совсем молодой парень, которого я прежде и не видел, – вынырнул откуда-то сбоку, будто из-под земли, и я передал ему Пикенса с рук на руки, коротко бросив: "Жгут держать, нести аккуратно, ранение серьёзное, но жить будет", – и тут же развернулся обратно, туда, где ещё продолжали грохотать орудия и трещали винтовочные залпы. Я больше не мог сказать, чем именно закончится этот день. Где-то к северу, по звукам, судя по всему, шло встречное наступление наших частей, но с чем оно столкнулось – с успехом или с провалом, – понять было решительно невозможно из этой единственной точки, где я находился, среди дыма, воронок и не смолкающего грохота. Мир сузился до нескольких десятков ярдов вокруг – своих людей, чужих цепей, показывающихся и исчезающих в пелене дыма, – и никакой генеральской карты, никакого общего замысла битвы для меня в этот момент попросту не существовало.
– Капитан! – донёсся до меня голос Дойла, хриплый, сорванный за два дня непрерывных криков сквозь грохот боя. – Патронов почти нет, у половины людей меньше десятка на брата!
– Держаться, чем есть! – крикнул я в ответ, сам не до конца веря собственному приказу.
Я вернулся к позиции, которую мы делили с остатками батареи, – орудия всё ещё стреляли, хотя расчёт поредел вдвое с того момента, как я оттащил Пикенса, – и упал за ближайший вал, перезаряжая винтовку негнущимися от усталости пальцами. Где-то рядом кто-то из моих людей – я не разглядел кто именно в этой мешанине дыма и лиц – крикнул, что видел бегущего с донесением связного, который должен был предупредить о готовящемся контрбатарейном ударе северян, но так и не добежал, срезанный шальной пулей на полпути. Слова эти проскользнули мимо моего сознания почти без следа – тогда, в разгар боя, я не придал им никакого значения, списав на очередную из тысячи мелких трагедий, которыми было усеяно это поле.
Атака федералов накатила снова – третья или четвёртая за этот день, я давно сбился со счёта, – и я поднялся, чтобы скомандовать ответный огонь, когда воздух вокруг вдруг наполнился новым, незнакомым прежде звуком: не одиночные разрывы, а целая серия, плотная, методичная, будто кто-то методично простреливал именно этот участок склона, квадрант за квадрантом, зная заранее, где мы находимся.
– Ложись! – успел крикнуть я, прежде чем земля вздыбилась совсем рядом со мной – грохот, вспышка, ударная волна, сбившая с ног прежде, чем сознание успело осмыслить происходящее, – и что-то горячее, острое ударило меня в бок с такой силой, что дыхание разом вышибло из лёгких.
Я упал, ощущая, как земля подо мной продолжает вибрировать от новых разрывов, а тело отказывается слушаться, будто связь между мозгом и конечностями внезапно оборвалась. Последнее, что я успел различить сквозь нарастающий звон в ушах, – чей-то далёкий, будто сквозь толщу воды, крик "Капитана ранило!" – и мысль, короткая, почти отстранённая, о том, что контрбатарейный огонь этот пришёл слишком точно, слишком вовремя, как будто кто-то заранее знал, где именно и когда искать эту позицию. Мир погас.
Эпилог, которого для Генри уже слишком много.
Эпилог, которого для Генри уже слишком много.
Первым вернулся звук. Не тишина, не дождь и не тиканье часов, а сплошной, плотный, многоголосый гул, в котором невозможно было различить слова. Стоны, тихие и ровные, как шум моря. Чей-то надтреснутый крик, который взлетал и обрывался. Бормотание в бреду, звон таза, шаги по голым доскам, скрип носилок. И над всем этим, тонко и без остановки, чей-то голос сломанным граммофоном повторял одно и то же: «Мама, мама, мама».
Потом вернулся запах, и он был хуже звука. Карболка не спасала, уксус не спасал, хлорная известь, которой посыпали пол, только добавляла резкости. Над этим всем стояла густая, сладковатая вонь гниющего мяса, крови, пота, испражнений и грязных бинтов.
И жара. Июльская, липкая, без единого движения воздуха. Простыня прилипла к телу, рубашка была мокрой насквозь, и каждый вдох приходилось делать через силу, воздух больше напоминал тепловатый, отвратительный, прокисший суп. Мухи ползали по лицу, я не мог их согнать.
Я открыл глаза. Потолок был низкий, беленый, с потёками от недавних дождей. Высокие окна распахнули настежь, и в них висело белёсое, выцветшее небо. Вдоль стен, дальше, чем хватало глаз, тянулись ряды коек, сдвинутых почти вплотную, а между ними на соломе лежали те, кому коек не хватило. Бинты, когда-то белые, стали бурыми и серыми. Кто-то был без руки, кто-то без ноги, у кого-то вместо лица была сплошная повязка с дыркой для рта. Двое санитаров волокли к двери длинный свёрток под простынёй, и никто не смотрел им вслед.
Я хотел приподняться, и грудь ответила такой болью, что в глазах потемнело – видимо, рёбра. Пришлось лежать неподвижно, дышать мелко и осторожно, пока красные круги не рассосались. Ранение. Разрыв, грохот, вспышка, земля, вставшая дыбом, и что-то, ударившее в бок. Дальше пустота. Сколько я здесь? День? Неделю?
У соседней койки, спиной ко мне, сидела женщина. Я видел только тёмное платье, стянутое на тоненькой талии, белый передник в бурых пятнах и косынку, из-под которой выбилась прядь темных волос. Она сидела очень прямо и что-то делала руками, наматывала бинт на валик, кажется. Плечи её были напряжены.
Горло было сухим, как песок. Я сглотнул и выдавил:
– Мэм...
Она не обернулась.
– Мэм, – повторил я громче, и слово оцарапало горло. – Мы победили?
Руки замерли. Наступила короткая пауза, в которой стоны вокруг вдруг показались громче.
– Я не знаю, – ответила она тихим, дрожащим голосом. Голос был молодой, низкий, с певучей южной протяжностью, которую я слышал уже миллион раз. – Никто не знает. Кто говорит, победили, кто говорит – нет. Говорят разное. – Плечи её дрогнули. —Потери страшные, страшные, сэр. Вас всё везут и везут, поезд за поездом, и мы не успеваем... Там столько наших мальчиков. Столько знакомых. Я вижу фамилии в списках и...
Она всхлипнула, коротко и сердито, как всхлипывают люди, которые терпеть не могут плакать и всё равно плачут. Прижала тыльную сторону ладони к губам. Потом обернулась. У меня перехватило дыхание, и это была не боль в груди.
Ей было лет восемнадцать. Лицо сердечком, бледное от усталости, с тёмными кругами под глазами и мокрыми, слипшимися ресницами. Тонкие чёрные брови стремительно взлетали к вискам. Маленький упрямый подбородок выдавал недюжинную силу характера и избалованность. И глаза… огромные, зелёные, слегка раскосые, с золотистыми искрами на дне, глаза, которые даже слёзы не портили. Я смотрел в них и тонул. Я видел это лицо на экране в детстве, потом на афишах в антикварных магазинах. Она была точь-в-точь молодая Вивьен Ли. Лишь потом я понял, что это она была молодая, а Вивьен Ли всего лишь была на неё очень похожа.
– Миссис Гамильтон! – раздался от дверей резкий, усталый голос.
Между койками шёл человек в заляпанном кровью фартуке, седой, стройный до худобы, с закатанными рукавами и лицом, на котором усталость была высечена резцом скульптора. Он даже не посмотрел в мою сторону, только на ходу бросил, перешагивая через чьи-то ноги:
– Если ваш подопечный пришёл в себя, готовьте его к осмотру. Мне нужно решить, что с ним делать, пока не привезли следующую партию.
– Да, доктор Мид, – отозвалась она, не отводя от меня глаз, и торопливо провела ладонью по щеке.
Я лежал, глядя на неё снизу вверх, и мои мысли, раньше валявшиеся рассыпанными кубиками конструктора, внезапно собрались в одну стройную, и очень неприятную конструкцию.
– М-миссис... Гамильтон? – выдавил я.
Она вежливо, но устало улыбнулась мне сквозь слёзы. Улыбка получилась крошечная и очень красивая, с ямочкой на левой щеке.
– Да, меня так зовут, – сказала она. – миссис Скарлетт Гамильтон. – Она поправила косынку и добавила церемонно и самую чуточку игриво, словно принимала гостя в гостиной: – Добро пожаловать в Атланту.




























