Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"

Автор книги: Руслан Мухич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

Поезд на Лондон отходил с вокзала рано утром, и я стоял на перроне, ёжась от февральского ветра, гонявшего по путям угольную гарь и пар, пока носильщик укладывал мой саквояж в багажное отделение. Локомотив, выкрашенный в тёмно-зелёное с медными накладками на котле, шипел и потрескивал, как большой раздражённый зверь, которого разбудили слишком рано. Вдоль состава суетились люди в форменных куртках компании, выкрикивая номера вагонов, и весь этот шум был знаком мне до странности: так же кричали проводники на перронах Московского вокзала, только там пахло дизелем, а здесь углём и горячим железом.

Вагон первого класса оказался устроен так, что современный бизнес-класс, доведись мне сравнивать, проиграл бы по духу и выиграл по удобству. Отдельное купе на шесть мест, без сквозного коридора: дверь снаружи запиралась кондуктором на всё время перегона, и выйти можно было только на станции, что превращало каждую остановку в маленькое событие. Обивка глубокого синего цвета, потёртая по краям сидений тысячами локтей, пахла пылью и лавандовым саше, которое кто-то, видимо, счёл уместным. Под ногами, на медном подносе, лежала жестяная грелка с горячей водой: единственное отопление, какое я обнаружил, не считая собственного пальто. На потолке горела масляная лампа, дававшая света ровно столько, чтобы читать заголовки, но не мелкий шрифт контрактов.

Я оказался в купе один, если не считать пожилого джентльмена с газетой, который за всю дорогу не произнёс ни слова, кроме короткого кивка при посадке, и это меня вполне устраивало. Поезд тронулся с рывком, от которого зазвенела грелка, и потянулся мимо закопчённых складов Ливерпуля, потом мимо зелёных, по-зимнему бурых полей Чешира, аккуратно расчерченных живыми изгородями, будто кто-то расчертил ландшафт под конторские колонки. Скорость, по моим прикидкам, держалась миль под сорок в час, и для человека, привыкшего к трёмстам в час над теми же в общем-то полями, только тремя веками позже, это было по-своему завораживающе: чувствовать движение, а не просто знать о нём по цифре на табло.

Остановка в Крю растянулась на добрых двадцать минут – паровоз брал воду, а пассажиры, не сходя далеко от вагонов, выстраивались у станционного буфета за чаем и пирогами с мясом, потому что ни вагона-ресторана, ни, тем более, какого-либо подобия обеда на колёсах этот век ещё не изобрёл. Я взял чай, обжёгся, обругал про себя фарфор, не рассчитанный на перчатки, и вернулся в купе, где грелка успела остыть ровно настолько, чтобы напомнить о себе холодом.

К середине дня пейзаж за окном сменился на пригороды: сначала редкие фабричные трубы, потом их становилось всё больше, пока небо не превратилось в смог, который я уже видел над Бирмингемом, намного, намного гуще. Поезд замедлил ход, лязгнул стрелками, и через несколько минут за окном выросли своды Юстона: чугунные фермы, огромный дорический портик у выхода на площадь, который местные, судя по разговорам в купе, называли просто «аркой», не считая нужным уточнять, чьей и в честь чего. Пар, крики носильщиков, свистки, и надо всем этим неистребимый лондонский запах угля, сырости и денег. Я вышел на площадь, поднял руку кэбмену и назвал адрес, который прислал Йеремия.

* * *

Маклер Йеремии сидел не в Сити, как я ожидал, а в переулке позади Треднидл-стрит, в доме, который приличным конторам полагалось бы стыдиться: облупленная штукатурка, кривая вывеска «Дж. Стаббс, коммерческие ссуды», и запах на лестнице такой, что аналитик во мне сразу занёс контору в графу «осторожно, но не факт что плохо». Иногда самые надёжные деньги пахнут хуже всего.

Сам мистер Джосайя Стаббс оказался под стать вывеске: грузный, красный, с шеей, переливавшейся через воротник, и с оловянной кружкой пива на столе, от которой в десять утра уже разило хмелем на всю комнату. Он не встал мне навстречу, а лишь качнул тяжёлой головой, будто оценивая тушу на рынке, и я увидел в его маленьких, заплывших жиром глазах то самое цепкое, быстрое внимание, которое я уже научился узнавать с первого взгляда – вне зависимости от того, во что оно было упаковано: в безупречный сюртук Финчли или в мятый жилет с пятнами от пива.

– Мистер Симмонс! – рявкнул он в сторону соседней комнаты, даже не повернув головы, прежде чем я успел сесть. – Где ведомость по векселю Хардвика, я вас спрашиваю? Третий час жду, а вы там чай, что ли, разводите вместо работы, безрукая вы скотина?

Из-за двери донёсся сдавленный, испуганный голос и звук уроненной бумаги. Стаббс скривился, как от зубной боли, отхлебнул пива и, не меняя выражения лица, вдруг развернулся ко мне всем корпусом, и голос его переменился так резко, что я на секунду усомнился, тот ли это человек.

– Мистер Лафайетт, – сказал он с приторной обходительностью, какая бывает у людей, знающих цену собственной грубости и умеющих включать и выключать её, как кран. – Простите великодушно за беспокойство, у меня тут, видите ли, целый зверинец вместо людей. Присаживайтесь, прошу вас. Мистер Йеремия писал о вас лестно, весьма лестно.

Я сел, отметив про себя, что «лестно» в устах этого человека звучало скорее как «выгодно», и перешёл сразу к делу, потому что чувствовал: время, потраченное на любезности с мистером Стаббсом, будет временем, вычтенным из моего собственного уважения к себе.

– Мне нужно двенадцать тысяч фунтов, – сказал я. – Первый взнос по контракту на два судна у Лэрдов, плюс небольшой резерв на непредвиденное. Остальное покрою из собственных оборотных средств по мере поступления.

Стаббс кивнул, отхлебнул ещё пива и раскрыл передо мной толстую конторскую книгу, куда, судя по всему, уже была вписана строка с моей фамилией – Йеремия, как обычно, подготовил почву заранее.

– Двенадцать тысяч, – повторил он, – это можно устроить, мистер Лафайетт, отчего же нет. Только деньги пойдут не вам на руки, а прямиком на счёт верфи, по каждому траншу отдельно, с распиской от Лэрдов на каждую сумму. – Он развёл руками с видом человека, вынужденного сообщить неприятную новость. – Вы уж извините меня великодушно, тут дело не в доверии, боже упаси, а в отчётности. Мистер Йеремия человек аккуратный, любит, чтобы всё сходилось до пенни, а я, стало быть, его расписки собираю.

Я едва не улыбнулся. Финчли на Ломбард-стрит, вежливый, накрахмаленный, говорил ровно ту же фразу другими словами, и вот теперь то же самое повторял мне пропойца с оловянной кружкой в переулке за Треднидл-стрит. Деньги во все века и во всех видах любили одно и то же: чтобы шли туда, куда назначены, и не задерживались в чужих карманах по дороге.

– Согласен, – сказал я. – Это разумно.

– Вот и славно, – обрадовался Стаббс, и, окрылённый лёгкой победой, потянулся было к перу, чтобы составить график выплат по своему разумению. – Проценты – восемь годовых, платежи ежеквартально, равными долями, первый уже через три месяца.

– Не пойдёт, – сказал я.

Он поднял глаза, и в них снова мелькнуло то самое цепкое внимание.

– Простите?

– Через три месяца у меня совпадут сразу несколько крупных выплат по другим обязательствам, – сказал я. – Мне нет нужды перечислять вам, каким именно. Важно другое.

Я подвинул к себе чистый лист, разлиновал его на колонки – месяц за месяцем, до августа – и в каждой вывел четыре строки: остаток на начало периода, приход, расход, остаток на конец. Ни единой статьи по существу, только суммы, безликие и оттого красноречивые сами по себе.

– Смотрите, – сказал я, пододвигая лист к нему. – Март: остаток небольшой, расходов много, к концу месяца ухожу почти в ноль. Апрель – то же самое, только ещё хуже, потому что мартовский ноль уже сидит остатком на входе. А вот май, когда закроется квартал у части моих контор, – приход перекрывает всё, и остаток снова растёт. Если ваш платёж встанет в марте, вы просите деньги ровно в ту неделю, когда у меня их физически нет, и придётся выбирать, кого подвести: вас или того, кому я обещал раньше.

Стаббс взял лист, повертел в толстых пальцах и уставился на него дольше, чем требовалось для понимания цифр – он смотрел не на суммы, а на саму форму: ровные колонки, остаток, переходящий из месяца в месяц, как эстафетная палочка, всю картину целиком в одном листе, вместо того чтобы листать три разных гроссбуха и держать сведение в голове.

– Вы это сейчас, что ли, вот прямо тут накидали? – спросил он, не поднимая глаз. – Пока говорили?

– Ну да, – в тон ему подтвердил я.

Он хмыкнул, отложил кружку – впервые за всё время нашего разговора – и побарабанил пальцами по столу, разглядывая лист ещё раз, уже внимательнее.

– Оно всё, конечно, не бином Ньютона, сынок, – сказал он наконец, и в голосе его не было прежней приторности, только сухое, деловое признание. – Про сроки я и сам двадцать лет как знаю не хуже вашего, на векселях собаку съел. Но вот так, с ходу, без бумажной возни, разложить всё разом по полочкам, да ещё и остаток из месяца в месяц перетащить – это, простите, немногие мои клерки умеют, а им за это, между прочим, жалованье плачу. – Он подвинул лист обратно ко мне, будто взвешивая его ценность. – Ладно, мистер Лафайетт. Ваш график, ваши сроки. Годится.

Он утёр лицо ещё раз и посмотрел на меня уже совсем иначе: без прежней приторности, но и без прежней грубости, с тем прямым, деловым уважением, какое выдают только по-настоящему признавая равного. – Мистер Йеремия, видать, не соврал, что вы человек не промах.

Мы ударили по рукам, и его ладонь, широкая, влажная, пахнущая пивом, была неожиданно твёрдой и сухой в самой хватке – рука человека, который, что бы ни говорило о нём прошлое, своё дело знал крепко.

Глава пятнадцатая. Планы матримониальные, часть вторая.

Глава пятнадцатая. Планы матримониальные, часть вторая.

Вечером я принимал в своём кабинете двух ирландцев, которых мне порекомендовал Рэнсом, – оба недавно перебрались из Ливерпуля, оба нуждались в работе и деньгах куда сильнее, чем в щепетильности по поводу способов их заработка.

– Мистер О'Ши, мистер Куинн, – начал я, разложив на столе несколько листов с общими сведениями о заводе в Коннектикуте, – Рэнсом за вас поручился, и я ему доверяю в вопросах, касающихся ваших земляков. Задача, которую я вам предлагаю, не быстрая и не героическая, но оплачивается она соответственно.

Младший, О'Ши, худой, с настороженными глазами человека, привыкшего, что удача редко бывает бесплатной, покосился на старшего, но промолчал, предоставив тому вести разговор.

– Вы едете в Коннектикут устраиваться на завод мистера Спенсера, – продолжал я. – Обычными рабочими, безо всякой спешки, безо всякого интереса к тому, что вас там на самом деле занимает. Ирландцев там охотно берут – руки нужны всем, а вопросов о прошлом никто особо не задаёт. Устраивайтесь, работайте на совесть, заводите знакомства, не привлекайте внимания. Ни в коем случае не расспрашивайте о механизме сразу – это первое, что вас выдаст.

– А чего вам, собственно, нужно от нас, мистер Лафайетт? – спросил Куинн, постарше, с той прямотой, что свойственна людям, повидавшим достаточно, чтобы не тратить время на экивоки.

– Чертежи. Устройство механизма заряжания, допуски, последовательность сборки – всё, что можно скопировать, запомнить, вынести по бумажке, по обрывку, не вызывая подозрений. Это займёт не неделю и не месяц – скорее год, а то и больше. Я не жду от вас чуда за один вечер, я жду методичности.

– А что нам будет, коли поймают? – деловито уточнил О'Ши, не отрывая взгляда от разложенных на столе бумаг.

– Тогда вы двое иностранных рабочих, ищущих лучшей доли, случайно проявивших излишнее любопытство, – ответил я как можно спокойнее. – Обо мне и вовсе речи не пойдёт, если вы будете достаточно осторожны и не станете хранить ничего компрометирующего при себе. Все сведения – только в письмах, и только через условленного человека в Нью-Йорке, ни в коем случае не напрямую сюда, в Джорджию. Обычные письма домой, ничего необычного, если кто и вскроет по пути. Вас выгонят. Приедете назад за расчётом.

Куинн кивнул медленно, обдумывая условия, а затем протянул руку через стол, скрепляя сделку самым простым, без лишних церемоний, жестом, каким подобные люди привыкли улаживать дела, куда более весомые, чем иной джентльменский контракт с печатями.

– По рукам, мистер Лафайетт. Ирландец за хорошие деньги и терпение свое продаст, и терпение чужое перетерпит.

Я пожал протянутую руку, отмечая про себя, как странно и буднично начинаются порой вещи, которым предстоит определить исход целой войны, – не громкими клятвами, а тихим рукопожатием двух эмигрантов в кабинете, готовых годами носить чужую личину ради денег, которых они, вероятно, даже не успели толком себе представить.

Саванна в марте перестаёт быть зимней и ещё не становится удушливой: утренний воздух прозрачный, дубы вдоль площадей одеваются в новую листву поверх старого мха, а по утрам с реки тянет сыростью, которая к полудню превращается в тепло. Я сидел в оранжерее за завтраком, там же, где полгода назад впервые увидел мать в тёмно-сером платье, и Хэтти разливала кофе с той же торжественностью, с какой другие разливают вино для причастия.

На подносе рядом с чашкой лежала стопка писем, и я взялся за неё в том порядке, в каком когда-то читал утренние сводки в Ижевске: сначала плохие новости, чтобы не портить хорошими послевкусие.

Первое было от Рэнсома, написанное размашистым, злым почерком, будто перо царапало не бумагу, а обидчика. «Третья партия автовоспламенилась на складе в ночь на вторник. Сгорел сарай, слава богу пустой, рабочих не было. Причина та же – недомыли. Кислота сидит в волокне глубже, чем кажется на глаз, и лакмус врёт, если не держать его в растворе минут на пятнадцать дольше, чем я думал сперва». Дальше шли цифры: сколько фунтов пошло в брак, сколько потрачено на новую партию хлопка взамен сгоревшей, и в самом конце, одной строкой, без пафоса: «Не сдаюсь. Промывка – это терпение, а терпения у меня, слава богу, в достатке, спасибо судье, что научил». Я улыбнулся. Взрыв склада месяц назад привёл бы меня в ужас; сегодня это выглядело строкой в графе «расход на эксперимент», а не катастрофой. Аналитик во мне давно смирился: там, где нет ни одного взрыва, обычно нет и ни одного результата.

Второе письмо было от Шульца, аккуратным, тесным немецким почерком, без единой помарки – контраст с рэнсомовской яростью бросался в глаза. «Из двенадцати овец, заражённых по методу, о котором мы говорили, восемь получили жёлтую жидкость, четыре – нет, для сравнения. Из восьми выжили шесть, из контрольных четырёх – одна. Цифры малы, герр Лафайетт, выводов пока никаких делать нельзя, но я, признаться, второй месяц не сплю не от бессонницы, а от нежелания спать». Дальше шли протоколы, аккуратно пронумерованные, и приписка внизу: жидкость по-прежнему теряет силу через неделю, и он думает, не дело ли в свете, и заказывает у меня тёмное стекло для склянок. Я отложил письмо и подумал, что человек, три месяца назад просивший чердак как милость, теперь присылает заявки на реактивы с уверенностью главного врача госпиталя.

Третья пачка была скучнее и от того приятнее: сводки из Ливерпуля. Дженкинс, бывший близорукий клерк с чернильными пальцами, теперь подписывался «управляющий конторой» и прислал квартальный отчёт, из которого следовало, что премии по-прежнему растут, а претензии оплачиваются в срок. Комиссионеры прислали то же самое, только суше, в две строки, – Хигсон, судя по всему, считал излишним тратить чернила на вежливость. Ни одного вопроса ко мне. Ни одной просьбы решить, распорядиться, вмешаться.

Я сидел, глядя на три стопки бумаг, разложенные по краю стола, и поймал себя на странном чувстве, которое в прежней жизни назвал бы профессиональной ревностью, если бы вообще признался себе в подобном. За месяц, что я провёл дома, ничего из перечисленного не потребовало моего личного участия. Аптека лечила овец. Контора считала премии. Завод, надо думать, точил детали без меня так же исправно, как и при мне, – я не стал уточнять, потому что вопрос показался мне подозрительно похожим на желание, чтобы это было не так.

– Мистер Генри, вы задумались, – заметила Хэтти, подливая кофе, без всякого вопроса в голосе, просто вслух отмечая факт, как отмечают, что дождь идёт. – Оладьи стынут.

– Уже ем, Хэтти, – сказал я, откладывая письма в сторону.

Она пожала плечами, всем видом показывая, что дела джентльменов её не касаются, лишь бы джентльмен ел вовремя, и вышла с пустым кувшином, а я остался наедине с мыслью, которую вслух точно не собирался произносить ни для кого в этом доме: я построил слишком хорошую машину. Она работает без меня. И часть меня, привыкшая двадцать пять лет быть незаменимой, восприняла это открытие куда менее спокойно, чем следовало бы человеку, который сам же гордился системой, требующей минимум ручного управления.

Записку принёс мальчишка-посыльный из конторы дяди Джона, запыхавшийся, будто бежал всю дорогу бегом, хотя контора была в десяти минутах шага. Бумага была такой же плотной, кремовой, и подпись оказалась такой же скупой:

«Генри. Тебе следует отправиться в Чарльстон, для доклада Р.

Д. Л.

P.S. С тобой поедет Мэй».

Я перечитал строчку с постскриптумом дважды, будто она могла от этого стать длиннее и что-то объяснить. Не стала, но додумывать особо не пришлось: Мэй последние месяцы поглядывала на меня с выражением, которым оценивают лот на аукционе, уже подобравший достаточно интереса, чтобы выставить его на публику посерьёзнее саваннской. Отчёт перед Робертом, надо думать, был предлогом или, вернее, удачным совпадением: раз уж экипаж всё равно едёт в Чарльстон по делу, отчего бы заодно не показать подросшего племянника чарльстонскому обществу, а не только в Саванне. Аналитик отметил новую графу в списке дел: пережить смотрины в масштабе целого города вместо одной гостиной.

Додумать эту мысль до конца я не успел. Сверху, из комнаты сестёр, донёсся звук, который я бы описал как крушение целой оперной труппы разом.

– Мама! – Голос Корделии взлетел с такой высоты, что задребезжали, кажется, оконные стёкла. – Я не хочу в Чарльстон! Особенно с тётей Мэй! Мама, ты меня ненавидишь, я знаю это совершенно точно!

Через секунду хлопнула дверь, простучали по лестнице быстрые шаги, и в столовую влетела мать с письмом в руке – судя по почерку, тоже от Мэй – с тем выражением лица, какое бывает у человека, готовящегося вести переговоры сразу на двух фронтах.

Только тогда я понял, что ошибся в расчётах. Дело было не только во мне. Мэй, судя по всему, задумала операцию куда шире: одним выездом решить сразу два вопроса клана – вывести Корделию в настоящий свет и предъявить чарльстонским семьям подросшего Генри, – с той экономностью, с какой она, наверное, подходила и ко всему остальному в жизни.

– Мама, – донеслось сверху уже тише, но не менее трагически, – я лучше сбегу в монастырь!

– В Саванне нет монастырей, Корделия, – крикнула мать в потолок голосом человека, который проговаривал этот довод уже не в первый раз в жизни. – И перестань орать через два этажа, ты не на сцене!

– Тогда я буду молчать всю дорогу до Чарльстона! Всю! Как немая!

– Вот и славно, – невозмутимо отозвалась мать и повернулась ко мне с видом полководца, выигравшего одну битву из тысячи предстоящих. – Генри, надеюсь, у тебя хватит терпения на них обеих сразу.

Я подумал, что после Рэнсома с его взрывающимся складом и Стаббса с его пивной кружкой это, пожалуй, будет самым непредсказуемым переговорным процессом за последний месяц, и не был уверен, что ошибаюсь – тем более что теперь на кону стоял не только мой собственный статус лота на ярмарке невест, но и полное молчание Корделии, в которое я, признаться, не поверил ни на секунду.

Мать на вокзал не поехала, и когда я спросил почему, она ответила с лёгкой, отработанной за годы улыбкой, за которой обычно пряталось нечто гораздо более острое, чем казалось на первый взгляд:

– Потому что если мы обе будем сидеть над Корделией, как две наседки над одним яйцом, бедная девочка не выдержит и недели, а чарльстонское общество решит, что Лафайетты воюют между собой. Пусть уж лучше командует одна. – Она едва заметно повела бровью, и в этом жесте промелькнула вся её родословная разом. – К тому же Мэй так любит, когда последнее слово остаётся за ней, что мешать ей в этом – жестокость, недостойная христианки. Пусть тешится. Мне для этого вовсе не обязательно ехать в Чарльстон, я и отсюда прекрасно знаю, чем всё кончится.

Она бросила взгляд в сторону детской, откуда доносился звонкий голос Октавии, требующей от гувернантки немедленного внимания.

– К тому же кто-то должен остаться с младшими, – добавила она уже другим, более спокойным тоном.

Вокзал в то мартовское утро выглядел так, будто по расписанию отправлялся не поезд, а обоз на зимовку. Носильщики сновали между платформой и багажным вагоном, сгибаясь под сундуками, шляпными коробками и свёртками такого разнообразия форм, что я невольно задумался, не решила ли тётя Мэй прихватить с собой часть саваннской мебели на всякий случай. Я насчитал одиннадцать мест только у неё, ещё шесть у Корделии – которая, к слову, держала обещание молчать с упорством, достойным лучшего применения, и общалась исключительно вздохами разной степени трагичности, – и три собственных, показавшихся мне в этом соседстве почти неприлично скромными.

– Тётя Мэй, – сказал я, наблюдая, как два носильщика тащат очередной сундук, судя по звуку, полный или фарфора, или кирпичей, – мы ведь едем в Чарльстон ненадолго, а не переселяемся туда навсегда. Зачем столько багажа на неделю?

Это была ошибка. Я понял это ещё до того, как договорил последнее слово, по тому, как замерла её осанка и как медленно, с ледяным достоинством, она повернула ко мне голову.

– Генри, – произнесла она тем тоном, каким обычно объясняют азбуку слабоумным, – позволь просветить тебя относительно того, как устроена жизнь в приличном обществе, раз уж твоё воспитание, по всей видимости, обошло эту тему стороной. Неделя визитов подразумевает не одно платье, а гардероб на каждое время дня: утреннее для завтрака, дневное для визитов, вечернее для обедов, и это не считая перемен на случай дождя, траура, если, не дай бог, кто-то из общих знакомых успеет скончаться за время нашего пребывания, и отдельно – на случай внезапного приглашения, потому что отказаться будет неприлично, а прийти в том же платье, что вчера, – вдвойне.

Она сделала паузу, ровно такую, чтобы я успел осознать глубину собственного невежества, и продолжила, не давая мне вставить ни слова:

– В Бостоне, в доме моего отца, было заведено: на каждый визит – отдельная карточка платья, и одевались мы соответственно, потому что являться всюду в одном и том же – это, Генри, объявление всему свету, что у семьи туго с деньгами или, что ещё хуже, туго с воспитанием. У Кэботов такого не бывало никогда. – Она смерила меня взглядом, каким смотрят на неудачно сшитый сюртук. – Что до тебя самого, я надеюсь, ты хотя бы догадался взять больше одного галстука. Мужчине в приличном обществе полагается менять их не реже, чем даме – веера, и уж точно не носить один и тот же два дня подряд на глазах у одних и тех же людей – это читается как неряшливость либо как бедность, а ни то ни другое Лафайеттам не к лицу.

Я честно попытался припомнить, сколько галстуков лежит в моих саквояжах, и решил, что ответ лучше оставить при себе.

– Понял, тётя, – сказал я вместо этого. – Прошу прощения за вопрос.

– Извинение принято, – сказала она с той же ледяной благосклонностью, с какой судья принимает признание вины, не облегчающее приговора. – Впредь избавь меня от необходимости объяснять очевидное.

Корделия за её спиной, до этого хранившая героическое молчание, не выдержала и издала звук, подозрительно похожий на смешок, тут же замаскированный под кашель. Тётя Мэй немедленно развернулась к ней с прищуром, способным заморозить чайник, но племянница успела вновь принять вид великомученицы прежде, чем обвинение было сформулировано вслух. Кондуктор прокричал что-то о посадке, носильщики удвоили усилия, а я продолжал смотреть на гору чемоданов, медленно перекочёвывающую в багажный вагон.

– Не понимаю, зачем вообще было садиться в эту дымящую, воняющую углём махину, – произнесла тётя Мэй, опускаясь на сиденье с видом христианки, ожидающей выхода льва на арену. – В моё время люди путешествовали в приличных экипажах, где можно было дышать свежим воздухом, а не сажей и трястись, будто в телеге зеленщика.

– Но это же прямо новая железная дорога, тётя, – вырвалось у Корделии, прежде чем она успела вспомнить о собственном обете молчания. – Её только-только достроили, я читала в газете! Говорят, теперь до Чарльстона не сутки, а всего несколько часов, представляете...

Она осеклась на полуслове, поняв слишком поздно, что нарушила сразу два собственных зарока: не разговаривать и не проявлять интереса ни к чему, имеющему отношение к этой поездке. Тётя Мэй повернула к ней голову медленно, с неотвратимой обстоятельностью, как поворачивается орудие главного калибра, и одарила взглядом, который я мысленно, не удержавшись, окрестил взглядом для врага народа – оборот, конечно, куда более старый, чем можно было бы подумать: ещё римские юристы знали своих hostis publicus, а якобинцы во времена Революции превратили это почти в официальный термин задолго до того, как парой веков позже его возьмёт на вооружение один куда менее изящный режим. Но по смыслу и интонации, с какой тётя Мэй смотрела на племянницу в эту секунду, оборот подходил идеально, из какой бы эпохи его ни одолжить.

– Корделия, – произнесла тётя Мэй с ледяным терпением, – восторгаться техническими новшествами – занятие, приличествующее жестянщикам и газетчикам, но никак не девушке из хорошей семьи. Молодой человек, ищущий супругу, желает видеть в ней сдержанность и вкус, а не осведомлённость о том, сколько там понастроили рельсов и амбаров. Впредь избавь меня от подобных заявлений хотя бы в Чарльстоне, иначе я буду крайне разочарована.

Корделия послушно сомкнула губы, но взгляд, брошенный ею в окно, на пролетающие мимо сосны и рыжую от глины насыпь, остался прежним – жадным, любопытным, совершенно не сдержанным ни в чём. Я сделал вид, что поглощён созерцанием пейзажа, и подумал, что поездка, пожалуй, обещает вымотать меня сильнее, чем весь отчёт дяде Роберту.

* * *

Чарльстонский вокзал встретил нас гулом, не уступавшим саваннскому, разве что звучавшим чуть иначе: акцент здесь был жёстче, отрывистее, без того тягучего южного распева, к которому я уже успел привыкнуть. На платформе, среди шляп и клубов пара, толпилась встречающая делегация: две дальние родственницы по линии Лакасеттов, представившиеся с такой скоростью, что я не успел удержать в памяти ни одного имени, и высокий, невозмутимый кучер в ливрее, отрекомендовавшийся человеком дяди Роберта.

Кучер оказался предусмотрительнее нас всех вместе взятых. Пока мы выбирались из вагона, он уже успел пригнать к перрону отдельный грузовой экипаж – специально под чемоданы, – и рядом с ним стояли трое чернокожих, молча дожидавшихся команды, чтобы взяться за сундуки. Тётя Мэй, обозревавшая всю эту сцену с высоты своего неизменного достоинства, впервые за день произнесла что-то похожее на одобрение.

– Вот это разумно, – сказала она, кивая на грузчиков. —Роберт всегда отличался здравым смыслом. Не то что некоторые, кто нанимает первых попавшихся вольных негров таскать вещи. – Она произнесла это слово с той же брезгливой чёткостью, с какой произносила «Юг» в разговорах. – Наёмные ничего своего не берегут: и порвут, и украдут, если недоглядеть, а потом изволь ещё пороть чужого или вешать, то, что тебе не принадлежит, – сплошной убыток и никакой пользы.

Она сказала это обычным тоном, каким рассуждала о качестве упаковки для фарфора, и тут же отвернулась, чтобы отдать распоряжение насчёт шляпных коробок, полностью удовлетворённая исчерпанностью темы.

Меня слегка передёрнуло – не физически, тело осталось спокойным, ровно настолько, насколько ему и полагалось быть в подобной сцене, привычной для него, как дождь. Передёрнуло что-то другое, то, что в этом теле было безраздельно моим и только моим, не унаследованным ни от какого Генри. Я смотрел на трёх мужчин, безмолвно перетаскивающих чужие вещи под чужим взглядом, слушал, как женщина, которую я называл тётей, обсуждает их с той же интонацией, с какой обсуждала бы упряжных лошадей или списанный инвентарь, и вдруг, впервые за пять месяцев в этом веке, понял очень простую вещь, которую прежде исправно обходил стороной, занятый заводами, векселями и графиками платежей.

Я владел людьми. Не фигурально, не в смысле «управлял чьей-то судьбой», как управляют судьбой наёмного клерка или зависимого партнёра, а буквально, документально, по по бумагам. Где-то в конторских книгах, куда я вписывал прибыль от страховки и расходы на реактивы Рэнсома, значилась и другая графа: люди, стоимостью в сколько-то долларов. Говорящее имущество – так называли это ещё римляне, задолго до Кэботов и Лафайеттов, и я, начитавшийся Вергилия, отчего-то раньше не позволял себе додумать эту мысль до конца.

Аналитик во мне молчал – потому, что впервые за долгое время у него не нашлось расчёта, который смягчил бы то, что он увидел. Расчёт хорошо умеет оправдывать многое: риск, потери, чужую боль, если она конвертируется в прибыль на бумаге. Но перед этой конкретной строкой баланса он спасовал, и я не знал, что тревожит меня больше – сам факт, или то, что тело, которое я занимал, при этом даже не вздрогнуло, приняв сцену как совершенно естественную часть пейзажа, к которой оно привыкло с рождения.

– Генри, – окликнула меня тётя Мэй, уже направляясь к экипажу, – не отставай, будь любезен. И сделай лицо повеселее, мы всё же в гостях, а не на похоронах.