444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Руслан Мухич » Сталь и хлопок (СИ) » Текст книги (страница 7)
Сталь и хлопок (СИ)
  • Текст добавлен: 5 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"


Автор книги: Руслан Мухич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

Напротив, обхватив красной ладонью самую огромную чашку чая, какую хозяин смог отыскать в гостинице, сидел один из моих комиссионеров, Том Хигсон, из тех, кого я оставил, потому что он не улыбался. Чашка была размером с небольшой таз и, судя по всему, предназначалась для бульона на восьмерых, но Том держал её с нежностью, как грелку, и грелся, кажется, не только чаем – от чашки исходил вполне ощутимый запах рома. Он был скаузером до мозга костей, вырос в доках и говорил так, будто рот у него был набит мокрой галькой. Половину слов я не разбирал совсем, вторую половину угадывал по жестам.

– Ты, парнь, хошь, штоб я те в Нассау контору пставил, – сказал он, или что-то похожее. – А на што те Нассау? Ром там дрянь, сахар дрянь, людишки тоже дрянь.

– Мне нужно, чтобы там была контора, Том. Склад, причал, человек, который знает губернаторских чиновников. Торговать будете всем, что даёт прибыль, и честно, без фокусов. Пока ничем большим.

– А птом?

– А потом, возможно, понадобится что-то большее. Но об этом потом.

Он посмотрел на меня долго, не мигая, и вдруг хмыкнул.

– Умный ты, для такого малого. Лан. Мне надо двоих людей, шотландца, штоб считал, и ирландца, штоб драцца, и денег на полгода. Через год у тя там всё будет.

Я кивнул, хотя из последней фразы уверенно понял только «через год» и «денег». Впрочем, для сделки этого хватило.

К концу месяца я всё чаще думал о Шульце, оставшемся в Саванне. Он был отличным врачом и фармацевтом, в этом я не сомневался, и колбы в его руках, наверное, уже пели. Но одно дело растирать порошки для аптеки, и совсем другое нитровать вату тоннами, мыть её неделями и держать в голове десяток мелочей, каждая из которых при ошибке превращается в взрыв. Оля когда-то говорила, что вся штука в терпении и в промывке, а Шульц был человеком нетерпеливым и любопытным, из тех, кто не дожидается конца опыта. К тому же у него не было ни кислотостойкой посуды, ни приличного оборудования, ни рабочих рук, а заказывать всё это через Саванну значило объяснять, зачем аптеке понадобились свинцовые камеры.

Выходило, что помощь нужна человеку, для которого промышленная химия ремесло, а не увлечение. Я составил себе список требований, коротко, как заявку на вакансию. Практик, а не теоретик, чтобы работал руками. Имеет дело с порохами или взрывчаткой, а лучше пережил хотя бы один взрыв. Без карьеры и без покровителей, чтобы уехать за океан было не жалко. Молчалив. Желательно злой на прежнее начальство, потому что такие работают вдвое усерднее. И честный: остальное я мог купить, а это нет.

Оставалось найти такого человека, не объясняя никому, зачем он мне нужен. Для этого требовался кто-то, кто знает весь округ. Нашёл я его через Пембертона. Старый нотариус, сухой, как пергамент в его же папках, знал, кажется, весь край от Манчестера до Ливерпуля, причём поимённо и в лицо: кто чем торгует, кто кому должен и у кого в шкафу какой скелет. Я долго придумывал, как бы потактичнее сформулировать просьбу, и в итоге сказал прямо: мне нужен толковый военный химик с опытом, из тех, кто работал с порохами и знает, чем это пахнет.

Пембертон только хмыкнул, поправил очки и ничего не ответил. Я решил, что вопрос повис в воздухе надолго. Но через два неполных дня в контору явился мальчишка-посыльный, шмыгнул носом, протянул сложенный вдвое листок и убежал, не дожидаясь монеты. На листке аккуратным нотариальным почерком стояли имя и адрес, а под ними одна строчка: «Зол, но честен. Пьёт умеренно».

Адрес привёл меня в узкий переулок за доками Бутл, где пахло мокрой золой и селёдкой. Дом был из тех, что держатся на соседях. Хозяйка, сухая женщина с лицом, натянутым как барабан, посмотрела на мой сюртук, потом на мои руки и сказала только: «Верхний этаж. Осторожнее с третьей ступенькой, один джентльмен уже сломал там ногу».

Дверь наверху была не заперта.

Комната оказалась узкой, холодной, с единственным окном, за которым висело серое небо. На столе стояла бутылка джина, на две трети пустая, рядом вторая, вовсе пустая, и жестяная кружка. Стены были увешаны пожелтевшими листами с формулами, приколотыми булавками, и по этим листам с первого взгляда было видно: человек не бездельник. На стуле у стола сидел мужчина лет тридцати пяти, в расстёгнутом жилете, без сюртука, крепкий, костистый, с чёрными от реактивов пальцами и рыжей щетиной на скулах. Он не спал. Он смотрел в стену остекленевшими глазами, и на лице его была не пьяная расслабленность, а глухая, плотная ярость, которую джин только придавил, но не растворил.

– Мистер Рэнсом? – спросил я.

– Нету такого, – сказал он, не поворачивая головы. Голос у него был хриплый, шотландский, с раскатистым «р». – Помер. Вчера. В суде. Могу выдать копию приговора.

– Меня зовут Генри Лафайетт. Мне сказали, что вы химик.

– Был. – Он наконец повернулся. Глаза красные, но взгляд неожиданно цепкий, как у человека, который пьян телом, а головой нет. – Ты из какой конторы, парень? Сотня кредиторов уже приходили. Двести фунтов, слышишь? Двести. За то, что хозяйский сынок, дурак в жилетке, перед самым обедом решил, что дистилляцию можно вести без охлаждения, потому что «так быстрее». Пожар, взрыв, двое обожжены, полкорпуса нет. А виноват Рэнсом. Потому что Рэнсом наёмный. Потому что у Рэнсома нет папаши-лорда. – Он схватил кружку и, обнаружив её пустой, со всей силой швырнул в угол. Кружка звякнула и покатилась. – Так что если ты насчёт долга, парень, то ищи меня в тюрьме для должников, а пока подожди, я допью.

Я подошёл к столу, придвинул вторую бутылку, оказавшуюся пустой, отставил в сторону и сел напротив, не снимая пальто. В комнате было так холодно, что дыхание висело облачком.

– Я не за долгом, мистер Рэнсом. Мне нужен человек, который знает, как работать с азотной кислотой и хлопком, и знает, чем это заканчивается, когда кто-то торопится.

Рэнсом замер. Медленно, очень медленно вытер ладонью рот и посмотрел на меня уже совсем иначе, трезвее, как смотрят на кого-то, кто сказал неожиданно точное слово.

– А кто сказал тебе, парень, про хлопок?

– Никто. Просто догадался.

Он долго молчал. Потом хрипло усмехнулся.

– Богатенький, значит, – сказал он. – Ну, говори. Что тебе надо, пока я ещё не окончательно пьян.

Вместо ответа я потянулся к столу, взял бутылку, в которой ещё что-то плескалось, и, не вытирая горлышка, сделал глоток. Джин оказался таким, каким и должен быть джин в комнате за доками Бутл: тёплым, вонючим и злым, с привкусом можжевельника, скипидара и чьих-то давних неудач. Он прошёл по горлу наждаком и лёг в желудок кирпичом. Лицо моё, надо признать, не дрогнуло. Двадцать пять лет заводских корпоративов и командировок в Ижевск научили меня пить всё, что наливают, и не морщиться. Тело Генри, привыкшее к бурбону и мадере, возмутилось молча, но я его придавил.

Я поставил бутылку на стол и вытер губы тыльной стороной ладони.

Рэнсом смотрел на меня несколько секунд. Потом что-то в его лице переменилось: ярость никуда не делась, но из неё ушла глухая враждебность, и в углу рта появилось нечто похожее на уважение.

– Хм, – сказал он. – А ты, парень, крепкой породы. Такую дрянь не каждый лордёныш осилит. – Он выдернул бутылку у меня из-под руки, отпил сам и, кажется, впервые за день по-настоящему сфокусировал взгляд. – Ладно. Теперь говори.

– Я предлагаю вам работу, мистер Рэнсом, – сказал я. – На один проект. Долг я закрою сегодня же, все двести фунтов, а вы дадите мне расписку. Будете отрабатывать. Если работа меня устроит и пить вы будете не сверх меры, через год долг спишется полностью. Если сработаемся дальше, работа будет постоянной.

Рэнсом не шелохнулся. Только пальцы на горлышке бутылки чуть побелели.

– Жалованье на первое время сотня фунтов в год, в пересчёте, – продолжил я. – Дальше будет больше, если получится то, что я задумал. Жильё и стол за мой счёт. Работать придётся в Америке, и об этом я скажу отдельно, когда мы договоримся по главному. – Я помолчал. – Есть семья?

– Была жена, – сказал он глухо. – Померла три года назад. Дочка в Ланкастере, у сестры жены. Восемь лет.

– Тогда заберем и её. Дорогу оплачу, жильё найдём, а когда придёт время, устрою в школу. Хорошую, не для бедных.

Он посмотрел на меня долго, и в красных глазах медленно ворочалось что-то тяжёлое: недоверие, злость на самого себя за то, что хочется поверить, и голод человека, которому вчера в суде объяснили, что он никто.

– Ты, парень, либо святой, либо тебе от меня нужно что-то очень поганое.

– Второе, – сказал я. – Работа очень опасная, и, надеюсь, мне не соврали, что вы честный человек. Опасная сама по себе, из-за того, чем именно придётся заниматься. За это я и плачу.

Рэнсом откинулся на спинку стула. Стул скрипнул. Он потёр щетину, глядя мимо меня в окно, за которым темнело.

– Ха. Меня на заводе за сто двадцать фунтов в год каждую неделю в грязь макали, слышь? – Он подался вперёд, и джин в его дыхании смешался с яростью. – Ee's a clarty, gormless gowk o' a whoreson, that yin! Runnin' the still dry wi' nae watter on, 'an me left stood i' the dock for't. 'Is da's bloody brass can rot in 'is sodden gullet, the scunnerin' bletherin' bugger! Buggered, ah am. Buggered an' sold for a saft lad's supper![2]2
  Непереводимая игра слов (шотл, ирл., скауз.)


[Закрыть]

Он выдал нечто, чему в моём словаре не было даже приблизительных соответствий. Я разобрал «ублюдка» и «папашины деньги», всё остальное было похоже на ругань человека, у которого во рту одновременно шотландский, ирландский и стакан джина. Судя по интонации, сыну хозяина Рэнсом желал долгой и мучительной смерти через очень неприятное место.

– Так что сотня, – закончил он, тяжело дыша, – это ещё смотря как считать.

– Унижать вас никто не будет, а платить будут честно. Вот мои условия. Ваш ответ?

Он допил остатки джина, поставил бутылку на стол с очень аккуратным, почти трезвым стуком и сказал:

– Давай бумаги.


Глава девятая, в которой семья Генри празднует Рождество.

Глава девятая, в которой семья Генри празднует Рождество.

В Саванну я вернулся двадцать второго декабря, под вечер, с последним прибывшим из Нью-Йорка пароходом. Город стоял в гирляндах из сосновых веток и остролиста, в окнах горели свечи, где-то пели, и воздух пах жжёным сахаром и дымом каминов. После ледяной ливерпульской сырости даже сырой ветер с реки казался ласковым. Хэтти встретила меня в дверях. Она не сказала ни слова, только оглядела с головы до ног, ткнула пальцем в мои впалые щёки и вынесла приговор одним вздохом: откармливать. Мать заплакала, сёстры повисли на шее, Лавиния украдкой проверила, не смотрю ли я по-прежнему «по-другому», и осталась довольна результатами наблюдения. Я успел выпить полчашки кофе, когда в холл вошёл посыльный в чёрной куртке.

– Мистер Джон просят мистера Генри в контору. Сегодня. Сейчас.

Хэтти пробормотала что-то нелестное о людях, которые не дают человеку нормально поесть в сочельник, но кофейник унесла молча.

В кабинет на третьем этаже я поднимался с тем чувством, какое бывает у школьника, вызванного к директору после каникул. Аналитик перебирал возможные грехи: слишком быстрый оборот в страховой, кредитная линия под хлопок Йеремии, Рэнсом с его двумястами фунтами долга, записанными на мой счёт. Тело, разумеется, уже готовилось краснеть. Дверь мне открыл Эллис и тут же исчез. Они сидели все трое. Дядя Джон в кресле у стола, прямой, как всегда, с руками, сцепленными на набалдашнике трости. Роберт, приехавший из Чарльстона, у окна, с бумагами на коленях и лицом человека, который дважды перепроверил каждую цифру и остался недоволен только тем, что придраться не к чему. И отец. Отец стоял у камина, заложив руки за спину.

И он улыбался. Я остановился на пороге. Это надо было видеть. Не то чтобы улыбка была широкой: уголки губ поднялись на четверть дюйма, складки у рта сместились, лёд в глазах подтаял на пару градусов. Но на этом лице, которое я привык видеть высеченным из гранита, такое выражение выглядело как если бы башня главного калибра линкора вдруг довольно замурлыкала. Она не стреляла, не разворачивалась и ничем не грозила, а просто стояла и была довольна, и от этого всем вокруг делалось слегка не по себе.

– Закрой дверь, Генри, – сказал дядя Джон.

Я закрыл.

– Садись.

Я сел, на самый краешек, и стал ждать. Дядя Джон помолчал, глядя на меня своими светлыми холодными глазами. Казначей шелестнул бумагами. Отец не шелохнулся.

– Роберт, продолжай – сказал дядя Джон.

– Страховая, – заговорил дядя Роберт скучным голосом, не поднимая глаз от бумаг – Впервые за три года контора закрыла квартал в прибыли, хоть в какой-то, и больше, чем всё, что контора наработала за предыдущие годы вместе взятые. Впрочем, это неудивительно, потому что за эти три года были сплошь убытки. Все убыточные полисы отсечены, резервы созданы, перестрахование с приличными конторами заключено. Комиссионные конторы сводят баланс впервые с пятьдесят пятого. Залог по хлопку закрыт на условиях, которые «Барингс» называет, цитирую, «неожиданно разумными». – Он наконец поднял глаза и посмотрел на меня поверх очков.

От казначея Роберта Лафайетта это звучало как гимн. Дядя Джон кивнул. Помолчал ещё немного, и в этой паузе я отчётливо услышал, как в углу тикают часы.

– Ты сделал то, что я просил, – сказал он. – И даже больше.

Он снова замолчал. Я ждал продолжения: «но». Какого-нибудь «но» непременно должно было последовать.

– Молодец, – сказал дядя Джон.

Всё. Одно слово. Я сидел и ждал, не будет ли добавления, и только через несколько секунд понял, что добавления не будет. Что это и есть вся речь. И тут я увидел лица. Казначей Роберт, сухой и невозмутимый, медленно снял очки и принялся протирать их платком, чего за ним, судя по его же взгляду, не водилось. Отец у камина выпрямился ещё на дюйм и перевёл взгляд на меня, и в нём было что-то, чего я не видел ни в кабинете, ни в карете, ни у забора на пустыре, ни умирающим. Гордость. Сдержанная, скромная, без единого слова.

Если бы это происходило на стадионе, трибуны встали бы в полном составе, и шарфы летели бы в небо до самой темноты, а комментатор охрип бы, выкрикивая имя нападающего. Здесь же не шевельнулся никто, и от этой тишины закладывало уши сильнее, чем от рёва восьмидесяти тысяч глоток. Тело моё, конечно, не выдержало. Оно покраснело до корней волос, ладони вспотели, а горло сжалось, и на секунду мне показалось, что я расплачусь прямо в кресле дяди Джона, что было бы совершенно неуместно. Аналитик в моей голове невозмутимо отметил: «Личность и тело сливаются. Реакция на одобрение отца принадлежит нам обоим».

– Спасибо, сэр, – сказал я, и голос прозвучал почти ровно.

– Не за что, – отозвался дядя Джон. – Хорошая работа. – Он повернулся к отцу. – Уильям, завтра у нас Рождество. Ты, надеюсь, не собираешься прятать мальчика от семьи?

– Не собираюсь, Джон, – ответил отец. И улыбнулся ещё раз, уже открыто, на полдюйма шире.

* * *

Аптеку я открыл ключом, который Шульц вручил мне ещё осенью, шутя, что запирать всё равно нечего. Было двадцать шестое декабря, вторая половина дня, город отсыпался после Рождества, и на пустой улице слышались только далёкие колокола и лошадиные копыта.

Внутри пахло не камфорой и мятой. Пахло горячим стеклом, спиртом и чем-то сладковато-землистым, как в погребе, где долго стояли яблоки. Пыльные банки на полках по-прежнему были на местах, но прилавок сдвинули к стене, а в глубине зала, у окна, где было больше всего света, выстроилась целая линия: колбы, плоские стеклянные блюдца, накрытые притёртыми крышками, ряды пробирок в деревянных штативах, на каждой этикетка мелким немецким почерком. Перегородка в лабораторию стояла распахнутой настежь.

Шульц ждал за столом у окна. Он похудел, глаза покраснели, на рукаве жилета темнело пятно, и вид у него был как у человека, который три месяца спал урывками и не жаловался, потому что было некогда. Он не встал, не поздоровался как следует, только кивнул на стул.

– Герр Лафайетт, счастливого Рождества. Садитесь. Я хотел бы, чтобы вы увидели кое-что, прежде чем я что-нибудь скажу.

Он не написал мне про это ни слова. Я понял это только сейчас: в его письмах в Ливерпуль, аккуратных, деловитых, было про реактивы, про счета, про мансарду, и ни строчки про то, ради чего всё это затевалось. Он берёг это, как берегут яйцо, боясь, что от лишнего слова скорлупа треснет.

На столе стоял микроскоп, добротный, с латунным тубусом, и рядом с ним одно из плоских блюдец. Шульц молча сдвинул крышку, поставил блюдце под объектив, подкрутил зеркальце, чтобы свет упал правильно, и уступил мне место. Я наклонился к окуляру.

Сначала было просто светлое пятно и волокнистая муть. Потом глаз привык. Слева, по краю поля зрения, тянулись зелёные нити плесени, ветвистые, похожие на кисти. Справа лежала бесцветная взвесь: скопления мелких палочек и цепочек шариков, бактерии, густые, как рассыпанное зерно. А между ними, тонкой ровной полосой шириной в ладонь того масштаба, ничего не было. Совсем ничего. Чистая прозрачная бульонная пустота, где не двигалось и не росло ни единой клетки.

Я знал, что это. Каждая клетка тела Генри знала, что это красиво, а всё остальное во мне знало, что это значит. Я долго не отрывался от окуляра. Потом медленно выпрямился.

– Сколько раз? – спросил я, и голос вышел сиплым.

– Одиннадцать посевов. Из них шесть дали такую картину. – Шульц говорил очень ровно, подчёркнуто по-научному, но пальцы, лежавшие на столе, чуть подрагивали. – Плесень с испорченного лимона, с хлеба, с сыра, из подвала. Только этот вид. Остальные ничего не делали, а этот, вот, как видите. Я не знаю, что это, герр Лафайетт. Я знаю только, что она что-то выделяет. Я профильтровал бульон, где она росла, и получил жёлтую жидкость. Если добавить её к культуре стафилококка, культура не растёт. Не всегда. Два раза из трёх. – Он помолчал. – Через неделю жидкость теряет силу. Я не понимаю почему.

– Вы нашли что-то, доктор.

– Я нашёл необычную странность, – поправил он. – Странности случаются. В жизни я видал десяток таких, и все они заканчивались ничем. – Он поднял глаза, и в красных веках мелькнула та самая голодная искра, которую я заметил ещё у забора. – Но я не понимаю, откуда вы знали, что искать. Вы ни разу не сказали «плесень». Вы сказали: посмотрите, что растёт на старых вещах, которые долго лежали во влаге.

– Читал где-то.

– Разумеется, – сказал Шульц без улыбки. – Вы много читаете.

Мы помолчали. Где-то за окном прошла повозка, и стёкла в колбах тоненько зазвенели.

– И что дальше? – спросил я.

Шульц откинулся на спинку стула и потёр лицо ладонями.

– Дальше надо проверять на живом. Иначе это игрушка. – Он опустил руки. – И вот здесь я останавливаюсь, герр Лафайетт. Признаюсь честно. Я не могу. Мы не знаем, что в этой жидкости. Это может быть лекарство, а может быть, и яд. Я врач, я давал клятву не навредить. Вводить неизвестную мутную дрянь человеку, у которого и так гангрена, значит взять на себя решение, которое я не готов принять.

– Не человеку, – сказал я. – Пока не человеку. Собакам. Овцам. Коровам. Любому животному, которое можно заразить чем-нибудь простым и посмотреть, поможет ли жидкость. Тут, на окраине, десятки мясников и конюхов, и никто не спросит, зачем аптекарю нужна больная овца.

Шульц кивнул, медленно, обдумывая.

– Разумно. Это, конечно, можно. Овцы, кролики, свиньи...

Он вдруг усмехнулся краем рта, и добавил лениво, почти рассеянно:

– Или негры.

– Мистер Шульц.

Я не повысил голоса. Я вообще не знаю, как он у меня получился таким – но в нём отчётливо звякнул лёд. Тело мгновенно похолодело, ладони сжались, а внутри, под слоями южанина и человека из другого времени, подняло голову что-то холодное, старое и разгневанное, чему я не знал названия.

Шульц замолчал на полуслове. Улыбка исчезла – резко, как будто кто-то задул свечу.

– Не шутите так при мне, – сказал я. – Никогда больше.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом медленно кивнул, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то новое: не испуг, а внимание, тщательное, острое, как у человека, обнаружившего в знакомом механизме деталь, которой там быть не должно.

– Понял, герр Лафайетт, – сказал он тихо. – Прошу прощения. Это была плохая шутка.

– Хорошо.

Я сказал «хорошо», но внутри у меня ничего хорошего не было. Меня морозило не от гнева, вернее, не только от него. В ту секунду, глядя на усмешку немецкого врача, привыкшего шутить, я вдруг увидел, откуда всё берётся. Не из безумия и не из злодейства, а вот из такой лёгкой фразы, брошенной между делом и без всякого зла: подопытный материал, которого «так много, и никто не спросит». Из привычки считать одних людей расходным ресурсом для прогресса. Через восемьдесят лет в Дахау и Освенциме этой привычке дадут государственный штамп, белые халаты и научные степени, и фамилии Рашера и Менгеле выучат все школьники. Начинается это не с них. Оно начинается с того, что образованный человек в тёплой лаборатории вслух прикидывает, на ком удобнее ставить опыты, и остаётся вполне доволен собой.

Шульц об этом, разумеется, не знал. Он был просто усталым человеком, у которого получилось что-то важное, и который забыл, где находится. Но именно поэтому мне стало по-настоящему страшно: с этим я собирался работать. Всё, что я задумал, все склянки, партии и опыты, придётся делать рядом с такими шутками и в стране, где они не были шутками вообще. И держать эту границу мне предстояло самому.

Больше мы к этому не возвращались. Я допил остывший чай, который он, оказывается, приготовил заранее, и мы провели ещё два часа над блюдцами, обсуждая, где взять овец, как их заражать, как вести записи и кому не стоит ничего знать. Когда я уходил, было уже темно. Я остановился в дверях и оглянулся на длинный стол с рядами колб, тускло поблёскивавших в свете лампы. Три месяца. Человек, спасённый мною от пули, нащупал за три месяца в темноте то, на что у человечества ушли десятки лет. Я не знал, получится ли из этого лекарство, но впервые с того дождливого вечера в Саванне мне показалось, что у всего этого может быть смысл.

Между моим отъездом в Англию и декабрём случилось многое, и я узнавал об этом урывками, из его же писем в Ливерпуль, коротких, деловитых, без единого лишнего слова, а теперь всё свелось в единую, и достаточно симпатичную с деловой точки зрения, картину.

Первым делом Шульц выбрал весь лимит в банке Джорджии, весь, до последнего пенни, а когда и этого не хватило, занял ещё – у людей, о которых я предпочёл не спрашивать подробностей, у контор с невнятными вывесками и процентами, от которых у любого честного банкира случился бы нервный тик. Узнав об этом, я приготовился к худшему: к путанице в бумагах, к исчезнувшим суммам, к необходимости выкупать его из долговой ямы. Но ничего подобного не случилось – каждый занятый пенни он свёл в отдельную тетрадь, своим аккуратным немецким почерком, с датми, суммами и назначением, и когда я наконец сел с ним разбирать счета, оказалось, что вся эта бешеная, лихорадочная трата денег ушла в дело до последней монеты: стекло, реактивы, новые инструменты, ремонт печи, жалованье второму помощнику, которого он нанял себе в лабораторию. Я расплатился со всеми, кому он был должен, включая проценты, от которых даже я почесал в затылке, и подумал, что человек, способный так дисциплинированно тратить чужие деньги в долг, заслуживает большего доверия, чем я готов был ему выдать после разговора о клятве Гиппократа.

А потом сработало то, чего я вовсе не планировал. Фамилия Лафайетт открывала в этом городе двери, которые сам Шульц никогда бы даже не нашёл, а диплом Лейпцигского университета, вывешенный в рамке над прилавком, делал остальное: южане уважали бумагу с иностранными печатями примерно так же, как уважали хорошее вино, даже не до конца понимая, за что именно платят, но твёрдо зная, что за это стоит платить. К этому прибавилась ещё одна сила, куда более разрушительная для скромности заведения, чем любая реклама: мама и тётя Мэй.

Обе дамы взялись за дело с изяществом и обходительностью стенобитных таранов, экипированных в сатин и шёлк. Агата, между визитами и чаепитиями, вворачивала в разговор, как бы между прочим, что доктор Шульц спас руку бедному мальчику майора Мэннингса, после того случая с беглыми неграми, что у него удивительно лёгкая рука с эфиром, что дамы после его снадобий чувствуют себя значительно лучше. Мэй, со своей стороны, делала то же самое куда суше и от этого ещё убедительнее: одно её ледяное «я нахожу его вполне сносным специалистом», сказанное однажды на людях, стоило дюжины восторженных од. К весне в приёмной у Шульца, пристроенной к бывшей задней комнате аптеки, выстраивалась очередь из кучеров, ожидающих хозяек, а сама аптека, ещё год назад торговавшая одной склянкой камфорного масла в день, начала приносить прибыль, о которой Бушар, должно быть, и не мечтал.

Я смотрел на растущие цифры в его отчётах и размышлял, что человек, который на родине ради денег связался с уголовным делом, стоившим ему всего, вряд ли сделал из этого какие-то фундаментальные выводы. Скорее просто стал осторожнее, а осторожность и порядочность, как я успел заметить и в своей прежней жизни, вещи разные, и путают их очень часто, чаще, чем хотелось бы. А ещё я думал, что если он вдруг снова оступится, от этой грязи здесь, на Юге, моё имя не отмоет даже тётя Мэй.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю