Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"

Автор книги: Руслан Мухич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

Глава вторая, где Генри подбивает баланс.

Глава вторая, где Генри подбивает баланс.

Наутро мир вернулся в свои берега. Жар спал окончательно, ломота отступила куда-то в колени и поясницу, а голова, вчера гудевшая трансформаторной будкой, теперь только слегка позванивала, как стакан после удара ложкой. Я проснулся от солнца, косо лежавшего на полу, и от запаха, который безошибочно узнал бы в любой эпохе: где-то внизу варили кофе. Хороший, крепкий. От него у меня свело желудок, и не от голода, а от принципиального несогласия. Я к кофе был равнодушен последние лет двадцать. Организм требовал другого.

Дверь скрипнула, и первой вошла Хэтти, с подносом, звякнув ключами так, будто возвещала о прибытии эскадры. За ней, слегка пригнувшись под притолокой, шагнул доктор: плотный, лысеющий, в мятом сюртуке, с потёртым саквояжем.

– Доброе утро, мистер Генри, – сказала Хэтти. – Вы, я вижу, глаза открыли сами, без понукания. Вот доктор Джейми пришёл посмотреть на них. Кофейку подать?

Я подумал. Аргумент «кофе» звучал разумно, но из глубины прежней жизни, из петербургских кухонь и ижевских заводских столовых, поднялась простая, тёплая, неодолимая потребность.

– Хэтти, – сказал я, – а можно мне чаю?

Наступила тишина. Ключи на её поясе замерли на полузвуке.

– Чаю? – переспросила она. – Какого чаю, мистер Генри?

– Обыкновенного. Чёрного. С сахаром, лимоном, если можно, но можно и без.

Она посмотрела на меня, потом на доктора, потом снова на меня. Медленно, как человек, у которого подтвердились худшие опасения, повернулась к доктору и заговорила шёпотом. Шёпот этот, впрочем, слышали бы и в подвале:

– Я же говорила, мистер Джейми. С головой-то у него беда. Вчера год забыли, сегодня чаю просят. А где я им этот чай возьму? У нас кофе в подвале, тыщщи мешков, а чая отродясь Лафайетты не пили. И Лакасетты тоже не пили!

Последнее было сказано с нажимом, как последний, неопровержимый довод: если уж семья Лакасетт чай не пила, то и никому тот чай не нужен.

Доктор, не отвечая, поставил саквояж на столик, придвинул стул и опустился на него с тяжёлым вздохом. Взял моё запястье, достал часы-луковицу и минуту молча слушал пульс, шевеля губами.

– Амнезия после тифа, Хэтти, дело обычное, – пробормотал он наконец. – Бывает, что и не такое забывают. Один мой пациент, помню, после горячки три месяца не мог вспомнить, что женат. Жена сильно жаловалась. А чай... – он махнул рукой, – чай не беда. Хотя странное желание, признаю.

Он оттянул мне нижнее веко, заглянул в горло, прижал пальцами живот, постучал по рёбрам, которые под его пальцами отозвались, надо думать, гулко, как пустая бочка. Хмыкнул.

– А вот состояние, – сказал он, вытирая руки платком, – никуда не годится. Посмотрите на него, Хэтти. Тощий, как ослы моих арендаторов. Ничего не осталось. Откармливайте его, да как следует: мясом, бульоном, яйцами. Молока, если желудок примет. Сладкого никакого, слышите? Ни пирогов, ни варенья, пока кишки не окрепнут. И никаких нагрузок ближайшие недели. Ни верхом, ни пешком дальше сада, ни книг до одури. Пусть лежит и набирается сил.

– Слушаю, мистер Джейми, – сказала Хэтти, и по её лицу было видно, что этот приказ она выполнит с фанатизмом, достойным первых христиан. – Откормим. Уж я его откормлю.

Я понял, что меня только что вписали в некую программу, разработанную без моего участия и не подлежащую обжалованию.

– А чай? – спросил я, из чистого упрямства.

– Кофе принесу, – отрезала Хэтти. – Со сливками, свежие, Роза только сготовила. А про чай забудьте, мистер Генри, это всё от болезни.

Хэтти ушла, унеся поднос с нетронутой чашкой кофе, доктор ушёл следом, и в комнате остались я, солнечное пятно на полу и та тишина, в которой лучше всего думается. Я лежал и делал то, что умею лучше всего на свете: подбивал баланс.

Актив. Тело двадцати двух лет, истощённое, но живое. Молодое, а значит, поправимое. Фамилия. Мать, отец, три сестры, нянька, готовая за меня убить. Дом. Легенда болезни, которая прикроет любую странность месяца на два, а то и на три. Знание того, что будет.

Пассив. Ни одного документа на моё имя, о котором я бы знал. Ни малейшего понятия, что подписывал, кому должен, с кем в ссоре. Почерк, который придётся осваивать заново. Слабость, которая продержит меня в постели ещё недели. И вся эта прелестная семья, которая уже заметила, что я «смотрю по-другому».

Тут я вспомнил Иду. Ида Лафайетт с её серебряными волосами, с её двадцатью минутами по утрам, с её «шестью поколениями». За неделю в «Лафайет-хаусе» я выслушал столько семейных преданий, что теперь они оказались единственным справочником, какой у меня есть. Я закрыл глаза и стал перебирать их, как перебирают карманы в чужом пальто.

Отца звали Уильям Лафайетт: так, кажется, говорила Ида, с гордым нажимом, каким говорят о людях, ставших историей. Мать, Агата, урождённая Лакасетт, из старой креольской семьи. Дядюшка Джон, которого поминали через слово. Всё это выстраивалось в схему, и с каждым названным именем я чувствовал, как ослабевает удавка на горле. Не завтра. Завтра я не засыплюсь: хватит того, что я знаю, как зовут собственных родителей.

Я уже почти успокоился, когда вспомнил остальное.

Ида рассказывала это за одним из завтраков, между креветками и кофе, легко, как о погоде. После Реконструкции семья изрядно обнищала. Рис, хлопок, порты: всё расползлось, отошло кредиторам, было разграблено или обесценено. От былого могущества остались фамилия, немного земель, много долгов, и «Лафайет-хаус». И всё это закончилось бы совсем плохо, если бы не... Я похолодел.

...если бы не Генри Лафайетт.

Генри. Пустейший из юношей, любитель стихов и балов. Он сумел перебросить часть оставшихся активов на дальний Запад и вложить их в верфи Сан-Франциско. Он спас остатки семейного могущества и под конец жизни вернул Лафайеттов на вершину политического олимпа США. Его сыновья стали сенаторами и губернаторами.

Сыновья. Сенаторами. Губернаторами. Я открыл глаза и уставился в потолок с лепниной. Я лежал в его постели, в его теле. Я выслушивал эту историю, сидя за завтраком в отеле, построенном на его деньгах, не подозревая, что говорят обо мне. Не о мёртвом предке, а о том, кем мне предстоит стать. Мысль была странной, головокружительной, и следом пришла другая, аналитическая, холодная: это данные. Но недолго они будут данными. Ида рассказывала про Юг, который проиграл. Мне, если я сделаю хоть что-то из задуманного, предстоит этот мир сломать, и всё, что я знаю о верфях Фриско, Реконструкции и сенаторах-потомках, превратится в старую карту, которой больше не будет. Что ж. Карты для того и существуют, чтобы по ним понимать, куда не стоит идти. К тому же, положа руку на сердце, судьба Юга меня не волновала. Я не южанин, не американец, не участник их спора. Мне нужно было выжить, встать на ноги и понять, что можно сделать с деньгами этой семьи. Всё остальное потом.

Я перевернулся на бок, поморщился от боли в рёбрах и посмотрел на окно. За ставнями скрипели колёса и кричал разносчик. Где-то внизу Хэтти бранила Лина. Лучший из всех возможных миров, если верить некоторым философам, и худший, если верить Хэтти.

Восемнадцать месяцев. Тощее тело, чужая фамилия и чужой почерк. Ну что ж, подумал я. Начнём с почерка. Бюро стояло у окна: тёмное, орехового дерева, с откидной крышкой и десятком крошечных ящичков, каждый из которых наверняка хранил чью-то тайну или, на худой конец, засохшие облатки. Добраться до него оказалось подвигом. Я спустил ноги с кровати, и пол качнулся, как палуба. Три шага я прошёл, держась за мебель, четвёртый совершил на чистом упрямстве и рухнул в кресло с таким видом, будто пересёк пустыню. На откидной доске лежал лист плотной кремовой бумаги, в чернильнице стояла тёмная жидкость, а рядом, в фарфоровом стаканчике, торчали гусиные перья. Настоящие, с обрезанными бородками и косо срезанными кончиками. Я взял одно и повертел в пальцах, как берут неизвестный науке инструмент.

Сорок лет я писал шариковой ручкой, клавиатурой и, в тяжёлые минуты, маркером по стеклу переговорной. Перо было устроено по каким-то иным, враждебным всяческой логике и здравому смыслу принципам.

Я обмакнул его в чернильницу, поднёс к бумаге и вывел букву. Вернее, попытался. Перо скрипнуло, прорвало бумагу, брызнуло фонтаном и оставило на кремовом листе жирную кляксу, похожую на Австралию. Вторая попытка: клякса вышла поменьше, и теперь напоминала Новую Землю, скорее всего еще здесь неоткрытую[1], линии дрожали, буквы валились друг на друга, как пьяные на выходе из кабака. Третья: перо вышло слишком сухое, и оно царапало лист, не оставляя следа. На четвертую попытку оно получилось слишком мокрое и заляпало всё бюро. Хэтти будет ругаться.

К десятой попытке лист напоминал поле боя, а рука ныла так, будто я разгружал вагоны. Я сидел, вытирал пальцы о край рубашки, безнадёжно измазанные чернилами, и чувствовал злость, которую испытывает старый, опытный гроссмейстер, когда его переигрывает мальчишка по имени Хосе Рауль[2].

Так, сказал я себе. Стоп. Ты дурак.

Тело помнит. Оно узнало комнату, оно потянулось к Хэтти, оно назвало сестру Лавви, не спросив разрешения. Двадцать лет оно училось не у меня, а у другого человека, с детства, с гувернанткой, с прописями, с линейкой по пальцам. Двадцать лет этой руке объясняли, как держать перо. А я упрямо тыкал ею, как чужой, командуя каждым сухожилием. Я положил перо. Сделал глубокий выдох. Постарался ни о чём не думать, что для аналитика было упражнением, сравнимым с долгой задержкой дыхания. Взял заново перо, легко, двумя пальцами, как берут бабочку. Обмакнул, стряхнул лишнее одним коротким движением, о котором мне никто не рассказывал, и поднёс к бумаге. И отпустил.

Не знаю, как это описать. Будто кто-то мягко перехватил мою кисть, и она поплыла сама, без усилия, без команды. Перо коснулось бумаги, и из-под него потекла линия: тонкая, на подъёме, нажимом на спуске, с тем изящным наклоном, что в прописях называли «английской круглой рукой». Буквы выстраивались плавно, одна за другой, с завитками там, где нужно, и петлями там, где положено. Я наблюдал за этим со стороны, как зритель, и в горле у меня стоял какой-то нелепый ком.

Henry Lafayette, вывела рука. Потом ещё раз, чуть крупнее, с росчерком под последней буквой, лёгким и небрежным, каким расписываются люди, которым никогда не приходилось торопиться. Потом: Savannah, October 21st, 1859.

Я смотрел на это, не дыша. Почерк был красивый. Слишком красивый для меня. Рука не дрожала, чернила лежали ровно, и через минуту на листе стояла первая страница чужой жизни, в которую я вписал себя, не сделав ни одной ошибки.

Я усмехнулся, откинулся в кресле и посмотрел на пальцы, пачкающие подлокотник. Договорились, значит. Ты пишешь, я думаю. Разделение труда, столь любимое в любой корпорации. Только вот кто из нас кому подчинённый, оставалось пока неясным.

Часы в коридоре пробили час, и желудок отозвался так отчётливо, что спорить с ним было бессмысленно. Три недели Хэтти вливала в меня бульон ложка за ложкой, и организм решил, что пора переходить от кормления к обеду. Хэтти, разумеется, приказала лежать. Но человек, победивший перо, вправе рассчитывать на большее.

Платяной шкаф стоял у стены, огромный, красного дерева, с резным карнизом и дверцами, которые открылись с протяжным скрипом, как ворота склепа. Внутри висело то, что я с самого начала подозревал, но надеялся не увидеть. Костюм двадцатого века устроен по принципу минимального сопротивления: штаны, рубашка, пиджак, при случае галстук, который завязывается ради галстука.

Здесь же всё было устроено по принципу максимального. Я считал рубашки с накрахмаленными грудями и отдельными воротничками, которые пристёгивались на запонки, и сбился со счёту. Жилеты, целая полка жилетов, шёлковых, бархатных, вышитых, в полоску и в цветочек. Сюртуки, фраки, визитки, каждый со своим назначением, которого я не знал. Галстуки, шейные платки, чёрные, серые, лиловые. Панталоны, светлые, с штрипками, и тёмные, без. Отдельно на дне шкафа стояли ботинки, сапоги и туфли, а на крючках висели трости, перчатки и цилиндр, слегка пыльный, как забытый экспонат.

Я стоял перед этим великолепием в ночной рубашке до колен и чувствовал, как на лбу проступает испарина. Когда-то я одевался за сорок секунд. Этому меня научил сержант Ельдимесов, злобный татарин с лицом, смахивавшим на печёное яблоко, который требовал перекрыть дивизионный норматив по одеванию как минимум на пять секунд, а тех, кто не укладывался, бил специальным носком с песком: удар получался тяжёлым и не оставлял следов, а после экзекуции виновного отправляли перебирать гнилую капусту для бигуса. С тех пор я одевался не глядя, рефлекторно, как другие дышат. Передо мной лежала головоломка вроде тех, что решают на вступительных в инженерный: что с чем носить, в каком порядке, что поверх чего. Товарища сержанта от такого зрелища хватил бы инсульт: тридцать жилетов, семь видов галстуков и ни одного намёка на построение.

Ошибка здесь не была мелочью. Панталоны не той расцветки, жилет не того сезона, и меня без единого слова, одним поднятым бровью Корделии, записали бы в сумасшедшие окончательно. Опять, подумал я. Хватит тыкать наугад.

Я закрыл глаза, расслабил плечи и отпустил руки. Так же, как с пером. Тело сдвинулось само. Правая рука поднялась и без колебаний легла на светло-серые панталоны со штрипками, левая нашла белую рубашку с мягким воротничком, не парадным, домашним. Пальцы ловко перебрали пуговицы, привычно застегнули запонки на манжетах, и я, не глядя, вытащил из груды галстуков тёмно-синий и повязал его свободным узлом, небрежным, но безупречным, каким завязывают, когда хотят выглядеть так, будто не думали об этом вовсе. Жилет выбрался из шкафа сам: серо-жемчужный, шёлковый, с перламутровыми пуговицами. Затем короткий сюртук цвета мокрого асфальта, лёгкий, без парадности, идеально подходящий для дома и слабости.

Я открыл глаза и подошёл к зеркалу в углу. Из него на меня смотрел юноша: худой, бледный, с тёмными кругами под глазами и всё же удивительно ладный, будто его вырезали и сшили друг для друга вместе с костюмом. Тонкие черты, длинные ресницы, светлые волосы, отросшие за болезнь и падающие на лоб. Так выглядят люди, для которых одеваться значит не необходимость, а привычное, ежеутреннее искусство. Я поправил манжету, сам не заметив как, и усмехнулся отражению. Что ж. Одеваться, оказывается, я умею. Только не знаю этого.

Спуск по лестнице оказался вторым подвигом за день. Перила были широкие, отполированные тысячами ладоней, и я держался за них так, как держатся за поручень в качку. Ступени скрипели на каждом шагу, будто докладывали дому о моём появлении, и к последней я уже был уверен, что об этом знают все, включая кур на заднем дворе.

Внизу, у подножия лестницы, меня встретила Хэтти. Она стояла, уперев руки в бока, с ключами на поясе и выражением лица, которое я про себя назвал «вооружённым нейтралитетом».

– Это что такое? – спросила она. – Мистер Генри, вам что доктор велел? Лежать вам доктор велел. А вы что? Вы по лестницам разгуливаете, как здоровый. А если голова закружится? А если упадёте? Кто вас, спрашивается, поднимать будет, я, что ли, с моей-то поясницей?

Ворчала она долго, обстоятельно, с перечислением всех возможных бед, от обморока до воспаления лёгких, но глаза у неё при этом были мокрые и блестели, а руки, которыми она поправляла на мне сюртук, одёргивала манжеты и приглаживала волосы, двигались так бережно, будто я был сделан из тонкого фарфора. Она то и дело косилась на мои ноги, на то, как я иду, и в этом взгляде было что-то такое, что ни одна лекция о вреде самолечения не смогла бы перебить. Гордость. Мальчик сам ходит.

– Я осторожно, Хэтти, – сказал я. – Просто есть очень хочется.

– «Есть хочется», – передразнила она, но лицо её смягчилось. – Ну, это дело хорошее. Это, значит, на поправку идёте. Пойдёмте уж, усажу, накормлю, а там видно будет.

Она взяла меня под локоть, крепко, по-хозяйски, и повела в столовую, продолжая бубнить на ходу:

– А доктору Рейнольдсу я непременно отправлю баночку мёду. Хорошего, липового, что давеча собирали. Кого-нибудь из полевых ниггеров пошлю, пусть отнесут. Плата платой, то пускай господа платят, а я так, по-простому, по-домашнему.

Она произнесла это так, как другие говорят о вещах решённых и не подлежащих обсуждению, и я понял, что где-то в далёкой конторе, куда ещё нет ходу, баночка мёду уже внесена в реестр, оформлена и подписана. За столом сидели только сёстры. Мать и отца я не увидел, хотя тело, прежде чем я успел подумать, уже обшарило комнату глазами в поисках знакомой светлой головы.

– А где мама? – спросил я, опускаясь на стул, который Хэтти придвинула так, будто сажала в трон. – И отец?

Корделия, лениво помешивавшая в тарелке что-то, пахнущее лимоном, и всем видом показывавшая, что ей смертельно скучно, замерла с ложкой на весу. Посмотрела на меня с искренним недоумением, каким смотрят на человека, спросившего, почему солнце встаёт на востоке. Потом брови её поползли вверх, а через секунду она всплеснула руками так, что ложка звякнула о край супницы.

– Ах, Боже мой, я совсем забыла! Доктор же говорил, что ты всё забываешь! – Она произнесла это с тем оживлением, с каким подросток открывает, что у взрослых тоже бывают слабости. – Maman поехала в город, в чайную лавку. Раз уж ты внезапно захотел чаю, она решила не откладывать. Ты бы видел, как она собиралась, Хэтти едва успела рассказать ей про твою просьбу, а она уже требовала карету. А papa, как всегда, в порту, в конторе. Он же туда каждое утро ездит, хоть потоп, хоть эпидемия, хоть воскресенье, если бы не церковь.

Октавия, набив рот булочкой, энергично закивала. Лавиния молча наблюдала за мной поверх ложки.

– А теперь слушай внимательно, – продолжила Корделия, понизив голос до драматического шёпота. – в субботу приезжает дядя Джон.

Она произнесла это имя с придыханием и лёгкой паникой, как произносят название стихийного бедствия, о приближении которого уже объявили. Октавия перестала жевать. Даже Лавиния выпрямилась.

– Так что приведи себя в порядок, пожалуйста. Дядя Джон, как ты помнишь...

Она вопросительно замолчала, поймала мой взгляд, вздохнула и продолжила: – ...не помнишь, конечно, не любит неожиданностей. Даже в виде смертельной болезни.

Пока сёстры перешёптывались, я продолжал жевать и вспоминал. Имя «дядя Джон» царапнуло память, и через секунду она выдала то, что с нажимом рассказывала Ида, между двумя чашками кофе, о человеке, ставшем памятником ещё при жизни.

Джон Лафайетт. Патриарх клана, двоюродный брат моего отца, а стало быть, никакой мне не дядя, а дядя лишь по старой южной привычке называть дядями всех, кто старше и уважаемей. До войны он держал в стальной руке все обширные дела клана: рис, хлопок, порты, верфи, векселя, банки и половину Саванны в придачу. Ида говорила об этом почти шёпотом, словно опасалась его и через сто пятьдесят лет: «Джон не просил, мистер Морозов. Джон сообщал». Джон не просто преумножил капитал и без того не самой бедной семьи в Саванне – он вывел её в топ-50 самых богатых семей всего Союза – не одного только Юга.

А потом пришла война. Он потерял на ней всех сыновей, одного за другим, и это, по словам Иды, сломало в нём что-то, что не ломалось ни при разорении, ни при панике, ни при смерти жены. Он не умер от болезни, не умер от горя в привычном смысле. Он дожил до дня, когда пришла весть о поражении Юга, выслушал её, кивнул, будто подтвердили давно ожидаемую новость, лег, и в тот же день умер. Дела перешли к Уильяму, моему отцу, а потом, как я уже знал, ко мне.

Я отложил ложку. Того Джона, историю которого мне пересказывали за завтраками, в этом доме ещё не существовало. Сейчас он был живым, здоровым, полным сил, и завтра должен был приехать в гости. Человек, у которого была впереди целая война, мёртвые сыновья. А я сидел за столом в чужом теле и знал про него то, чего не знал он сам. И уже понимал, что смотреть на него завтра будет трудно.

– Генри, – сказала Корделия, наблюдавшая за мной с подозрением. – Ты побледнел. Тебе дурно?

– Нет, – сказал я. – Я просто вспомнил, как именно дядя Джон не любит неожиданностей.

[1] Она открыта задолго до 1859 года (её знали поморы с XI века, а европейцы с XVI), но Артём не знает об этом, как и любой нормальный человек не энциклопедических знаний.

[2] Хосе Рауль Капабланка кубинский шахматист, 3-й чемпион мира (1921—1927).