444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Руслан Мухич » Сталь и хлопок (СИ) » Текст книги (страница 15)
Сталь и хлопок (СИ)
  • Текст добавлен: 5 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"


Автор книги: Руслан Мухич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Глава двадцать первая. Армия и Правительство

Глава двадцать первая. Армия и Правительство

Бумаги пришли с утренней почтой – плотный пакет с гербовой печатью ополчения штата, и когда я развернул его за завтраком и вслух прочитал: «капитан Генри Лафайетт», за столом на мгновение стало тихо, а потом разразилась буря совершенно противоположного свойства.

Мать всхлипнула первой – беззвучно, прижав ладонь ко рту, и я увидел, как в глазах у неё разом смешались гордость и что-то куда более тревожное, чего она даже не пыталась скрыть. Сёстры, наоборот, завизжали от восторга так, что бедная Хэтти за дверью, наверное, решила, что случился пожар: Октавия вскочила, роняя салфетку, Корделия захлопала в ладоши, требуя немедленно рассказать, будет ли у меня своя сабля и когда шить новый мундир.

Отец не сказал ничего до тех пор, пока весь этот восторженный гвалт не начал стихать сам собой. Он просто взял у меня бумагу, пробежал глазами, аккуратно сложил вдвое и положил рядом со своей тарелкой – тем же движением, каким убирал утреннюю газету, будто это была ещё одна деловая корреспонденция, а не судьба его единственного сына.

– Капитан, – произнёс он наконец, и в голосе его не было ни радости, ни гордости, только сухая, тяжёлая констатация. – Что ж. Поздравляю.

– Уильям, – начала было мать, явно уловив холод в его тоне.

– Это всё детские игры, – сказал он, не глядя ни на неё, ни на меня, глядя куда-то в окно, за которым уже вовсю светило по-весеннему яркое мартовское солнце. – Мундиры, парады, чины, которые раздают направо и налево всякому, у кого есть деньги на обмундирование целой роты. Дай бог, чтобы игры этим и ограничились.

Он поднялся из-за стола, не притронувшись к остывающему кофе, и вышел, оставив за собой неловкую тишину, что всегда наступает после слов, которые все предпочли бы не услышать, но каждый в глубине души знал, что они правдивы.

* * *

Первый раз мы с Шульцем ездили в Медицинскую ассоциацию Джорджии ещё в январе – тихо, незаметно, без всякой помпы, разложили на длинном столе перед десятком сдержанных, скептически настроенных джентльменов в чёрных сюртуках записи, образцы, отчёт о случае Петтигрю и других. Нас выслушали вежливо, задали пару вопросов из приличия, кто-то даже похвалил "любопытную гипотезу", и на этом всё закончилось – вежливый кивок, рукопожатие, и полное молчание в последующие недели. Тогда это меня даже не удивило: мирное время не торопится признавать чудеса, особенно исходящие от двадцатидвухлетнего плантатора и опального немецкого аптекаря.

Второй визит, в конце марта, был совсем другим. Комната та же, стол тот же, но лица за ним уже не источали прежней скуки. Едва мы вошли, я почувствовал разницу – не в приветствии, оно было столь же вежливым, сколь и в прошлый раз, а во взглядах, которые теперь задерживались на наших папках чуть дольше положенного.

Слово взял председатель – пожилой доктор Уэсли, тот, что в январе назвал наш метод "любопытной гипотезой", а сегодня даже не пытался скрыть нетерпения.

– Капитан Лафайетт, доктор Шульц, – начал он без долгих предисловий, – с января многое изменилось, полагаю, это не укрылось от вашего внимания. Джорджия вышла из Союза. По всем признакам, конфликт неизбежен, и когда он начнётся, к нам повезут не единичных фабричных рабочих с заражённой рукой, а сотни, возможно, тысячи раненых с точно такими же ранами, только полученными не от заводского станка, а от пули или штыка. – Он побарабанил пальцами по столу. – Расскажите нам снова. На этот раз, будьте уверены, мы слушаем внимательно.

Я покосился на Шульца – тот весь подобрался, как охотничий пёс, почуявший наконец добычу после долгого голодного ожидания, – и мы начали заново, с самого начала: метод получения, дозировка, случаи выздоровления, всё то же, что говорили два месяца назад слово в слово. Только теперь после каждой фразы следовали вопросы, быстрые, деловые, конкретные – сколько времени занимает культивирование, сколько сырья нужно на одну дозу, можно ли наладить производство в достаточном объёме, сколько будет стоить снабдить хотя бы один военный госпиталь.

– Джентльмены, – сказал доктор Уэсли, когда мы закончили, обводя взглядом коллег, которые уже переглядывались между собой с тем особым, деловитым волнением, что бывает у людей, внезапно осознавших упущенную выгоду, – думаю, я выражу общее мнение, если скажу: в январе мы совершили ошибку. Не повторим её дважды.

Он повернулся ко мне, и в глазах его читалось уже не снисхождение, а нечто похожее на азарт.

– Контракт, о котором мы говорили, – сказал он, – будет готов к середине марта. Постарайтесь, капитан Лафайетт, чтобы к тому времени ваше производство было готово ровно настолько, насколько готовы, кажется, ваши бравые солдаты. Двадцать тысяч в год, – уточнил доктор Уэсли, протягивая мне лист с предварительными условиями. – Не более того, пока препарат не докажет себя в больших масштабах, чем пара десятков случаев на фабрике. Но, капитан Лафайетт, – он посмотрел на меня поверх очков, и в голосе его прозвучало что-то похожее на предостережение, – считайте это лишь началом. Если то, что вы показали нам сегодня, подтвердится хотя бы на десятой доле того, что нас, боюсь, ожидает впереди, – этот контракт покажется вам смехотворным по сравнению с тем, что за ним последует.

Я поблагодарил, пожал протянутые руки, подписал, где требовалось, и вышел на улицу вместе с Шульцем в том странном, раздвоенном состоянии духа, которое, кажется, преследовало меня весь этот год всё чаще: удовлетворение сделки соседствовало в груди с чем-то куда более тяжёлым и стыдным. Я строил производство, зная это заранее, – и не мог решить, было ли это милосердием или просто ещё одной формой того самого холодного расчёта, который я в себе так боялся однажды перестать замечать.

Гартридж своё слово сдержал – не прошло и месяца, как он устроил показательные манёвры для губернатора лично, воспользовавшись случаем: Джозеф Браун объезжал прибрежные гарнизоны с инспекцией, и Саванна оказалась одной из остановок.

Поле за городом с утра было оцеплено, и вся моя рота – уже не десяток недовольных фермерских сынков, а полсотни обученных, притёршихся друг к другу за месяцы муштры стрелков – выстроилась в ожидании, стараясь не выдавать волнения. Я и сам старался не выдавать своего, хотя внутри всё сжималось: то, что должно было произойти сегодня, было первым по-настоящему публичным испытанием и роты, и тактики, и – что куда важнее и опаснее – самих винтовок, извлечённых наконец из подвального цеха на свет.

Губернатор Браун оказался человеком некрупным, сухощавым, с цепким, оценивающим взглядом юриста, привыкшего искать выгоду штата в каждой мелочи прежде, чем в чём-либо ещё. Он слушал вступительное слово Гартриджа вполуха, куда больше интересуясь тем, что происходило на поле, чем красноречием полковника.

– Показывайте, – коротко бросил он, не тратя времени на любезности.

Я подал команду. Рота рассыпалась по полю привычным уже строем – не плотной шеренгой, а редкой цепью, укрываясь за складками местности, – и по второй команде открыла огонь по мишеням, выставленным в трёхстах шагах.

Разница была слышна раньше, чем видна. Обычная пехота, вооружённая дульнозарядными мушкетами, дала бы один слитный залп и надолго замолчала, перезаряжаясь долгие, томительные секунды. Мои стрелки стреляли волнами, беспрерывно, один за другим, перезаряжая новые магазинные винтовки движением, которое отнимало не больше пары секунд, – и над полем стоял не грохот единичного залпа, а плотный, почти сплошной треск, будто горел сухой хворост.

Браун молчал добрую минуту после того, как стрельба стихла, глядя на пробитые в щепу мишени.

– Сколько выстрелов в минуту способен сделать один человек с этим оружием? – спросил он наконец, обращаясь не к Гартриджу, а прямо ко мне.

– В умелых руках – до пятнадцати, ваше превосходительство, – ответил я. – Против трёх, много четырёх, с обычным мушкетом.

– И откуда, – губернатор прищурился, разглядывая ближайшую винтовку, которую один из моих людей поднёс ему на осмотр, – у молодого плантатора из Саванны производство подобного оружия? Насколько мне известно, ничего похожего в Джорджии прежде не выпускали.

Я почувствовал знакомое, уже привычное напряжение – тот вопрос, который мне, кажется, суждено было слышать от каждого мало-мальски проницательного человека в этом штате, – но на этот раз ответ у меня был готов заранее, отрепетирован не хуже, чем перед дядей Джоном.

– Предусмотрительность, ваше превосходительство. И желание, чтобы мои парни вернулись домой к своим семьям.

Браун долго смотрел на меня, потом на винтовку в своих руках, потом снова на меня – и в этом взгляде читался тот же холодный, практический расчёт, что я так хорошо знал по семейным советам.

– Мистер Лафайетт, – сказал он наконец, возвращая оружие адъютанту, – думаю, нам с вами стоит поговорить отдельно. У штата Джорджия, боюсь, скоро возникнет нужда в куда большем количестве подобных винтовок, чем одна рота ополчения.

Разговор с губернатором дядя Джон устроил у себя – не в конторе, а именно дома, в той самой гостиной, где полгода назад собирались все мужчины семьи слушать новости об избрании Линкольна. На этот раз ковёр был другой, свечи другие, и настроение – совсем другое: деловое, почти праздничное.

Браун вошёл без всякой официальности, свойственной их первой встрече на поле, – пожал дяде Джону руку крепко, по-свойски, с той короткой, выверенной сердечностью, что бывает между людьми, знающими друг друга слишком давно, чтобы тратить время на церемонии.

– Джон, – сказал он, усаживаясь в предложенное кресло без лишних уговоров, – сколько лет мы с тобой знакомы? Двадцать?

– Пятнадцать, Джозеф, – уточнил дядя Джон с лёгкой усмешкой, разливая бренди. – Ещё с тех пор, как ты был молодым адвокатом в Кэнтоне, без клиентов, зато с амбициями.

– И то верно. – Браун принял бокал, но пить не спешил, покручивая его в пальцах и переводя взгляд на меня, стоявшего чуть в стороне. – Тогда объясни мне вот что, старый ты хитрец. До каких пор ты собирался прятать от меня столь одарённого племянника? Я объезжаю гарнизоны этого штата не первый год, и, поверь, повидал немало юных капитанов ополчения, возомнивших себя Наполеонами после одного парада. Но чтобы юнец в двадцать два года наладил у себя в подвале производство оружия, какого я прежде в глаза не видел, да ещё обучил роту тактике, которую я, признаться, и сам толком не понимаю, но которая явно работает, – такое, Джон, не каждый день случается даже в твоей одарённой семье. И это ещё не считая двух симпатичных пароходов, – добавил Браун, слегка приподняв бровь, – один из которых, если не ошибаюсь, носит имя твоей супруги, Джон. Не самый скромный жест для человека, который, по твоим же словам, предпочитает, чтобы дело говорило само за себя. – Он усмехнулся, отпивая бренди. – А ещё, говорят, у вас тут завелось какое-то чудодейственное снадобье, что возвращает людей с того света, если верить молве, гуляющей по докам и лавкам. Так что, Джон, – он развёл руками, – прости мою прямоту, но я начинаю подозревать, что твоя семья начала готовиться к этой войне усерднее, чем весь мой штаб в Милледжвилле. И намного заранее.

Дядя Джон бросил на меня быстрый, непроницаемый взгляд – каким смотрел после нашего собственного разговора наедине, – и я понял: что бы он ни ответил сейчас, это будет тщательно взвешенная ложь, призванная защитить нас обоих.

– Прятал не я, Джозеф, – сказал он спокойно, поднимая свой бокал. – Мальчик сам не любит выставляться раньше времени. Семейная черта, если хочешь знать. Мы предпочитаем, чтобы дело говорило за нас, а не наоборот.

Браун усмехнулся – коротко, понимающе, как человек, который прекрасно распознаёт уклончивый ответ, но не считает нужным на этом настаивать, раз разговор всё равно идёт туда, куда ему нужно.

– Что ж, – сказал он, наконец пригубив бренди, – тогда пусть дело и продолжает говорить. Перейдём к цифрам, джентльмены?

– Ваше превосходительство, – сказал я, стараясь звучать деловито, а не хвастливо, – при полной загрузке завод способен давать до восьмисот винтовок в месяц. Сырья на такой темп у меня заготовлено месяцев на шесть, может, чуть больше, если экономить на второстепенном.

Браун одобрительно кивнул, явно готовясь услышать что-то ещё столь же обнадёживающее, и я поспешил умерить его энтузиазм, прежде чем цифры создадут у него ложное впечатление лёгкости всего предприятия.

– Но винтовка без патронов – просто дорогая палка, а вот тут дело обстоит куда хуже. Патроны я тоже могу выпускать, устройство простое, но масштабировать это производство почти невозможно в нужном объёме. Латунь для гильз – привозная, своей меди у нас в штате недостаточно, а привоз с каждым месяцем будет только сложнее. Капсюли требуют гремучей ртути, а с её производством у нас в Джорджии дело обстоит совсем плохо – специалистов по этой части можно пересчитать по пальцам одной руки, и все они, боюсь, уже нарасхват. Порох – отдельная история, тут мистер Рэнсом работает, но результат будет не раньше осени, и это ещё оптимистичный срок. – Я развёл руками. – Если попытаться назвать, чего у нас хватает в достатке для настоящего масштаба, ваше превосходительство, я, честно говоря, затруднюсь привести хоть один пример. Проще перечислить, чего не хватает. А не хватает, если быть до конца откровенным, буквально всего.

Браун выслушал это молча, без досады, – судя по всему, для человека его положения подобная откровенность была не в новинку, а скорее редкостью, которую он ценил больше пустых обещаний.

– Что ж, – сказал Браун, откинувшись в кресле и явно готовясь получить удовольствие от предстоящего разговора не меньше, чем от бренди, – раз уж мы заговорили начистоту, обсудим и цену вашей откровенности, мистер Лафайетт. Что вам нужно от штата, чтобы восемьсот винтовок в месяц не остались красивой цифрой на бумаге?

– Прежде всего, ваше превосходительство, – начал я, – контракт на винтовки нужно обсудить отдельно от медицинского дела, и сумма там должна быть совсем другого порядка – производство оружия куда затратнее, чем лаборатория Шульца. Мне нужен твёрдый контракт на поставку и аванс – хотя бы треть суммы вперёд, чтобы расширить капсюльный цех уже сейчас, не дожидаясь первой партии.

Браун покачал головой раньше, чем я договорил, с той неторопливой уверенностью человека, который заранее знает, чем закончится этот пункт разговора.

– Деньги вы и так заработаете, мистер Лафайетт, и заработаете немало – как только первая партия винтовок уйдёт со склада, вас завалят заказами быстрее, чем вы успеете считать прибыль. Тратить казну штата на аванс тому, кто и без того встанет на ноги через полгода, – плохая политика и худшая бухгалтерия. Нет, аванса не будет.

– Тогда, – сказал я, меняя тактику, – медь. Дактаунские рудники.

Тут он снова покачал головой, на этот раз медленнее, будто взвешивая, как объяснить мне очевидное для него самого.

– Медь, мальчик мой, – не то, что я могу просто вам подарить росчерком пера. Там уже свои интересанты, свои контракты, свои люди, которые годами выстраивали отношения с владельцами тех рудников, и если я начну раздавать приоритетный доступ направо и налево каждому, кто покажет мне удачный залп на поле, к лету у меня передерутся полдюжины таких, как вы, и все с равными правами на мою протекцию.

– Но без меди, – заметил я, стараясь не звучать чересчур настойчиво, – восемьсот винтовок в месяц так и останутся цифрой на бумаге, как вы сами только что выразились.

Дядя Джон, до этого молчавший, вмешался – тихо, без нажима, но так, что оба мы невольно повернулись к нему.

– Джозеф, – сказал он, – мальчик прав в одном: голая протекция без ресурса ничего не стоит. Но и ты прав в другом – раздавать её даром неразумно. Так предложи не подарок, а сделку. Приоритетную квоту, а не монополию. И не бесплатно – пусть Генри платит за медь рыночную цену, но вне очереди, не через месяцы ожидания, а сразу.

Браун обдумывал это несколько секунд, постукивая пальцами по подлокотнику.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Квота вне очереди, по рыночной цене – это я устрою, здесь моё слово кое-что значит. Специалистов по капсюлям поищу по всему штату, и, если найдутся годные, освобожу их от службы в ополчении ради вашего цеха – тоже в моей власти. Приоритет на железной дороге для сырья и готовой продукции – тоже дам, это стоит мне лишь пары распоряжений. – Он поднял палец, останавливая меня, прежде чем я успел обрадоваться. – Но денег сверх уже оговорённого контракта не ждите, мистер Лафайетт. Ни авансов, ни повышения ставки, пока я своими глазами не увижу первую полноценную партию, готовую к отправке в войска. Заработаете репутацию делом – тогда и поговорим о цифрах заново.

Я понял, что это, пожалуй, лучшее предложение, которое я мог получить в этой комнате, и протянул руку.

– Согласен, ваше превосходительство.

Договорившись об основном, разговор понемногу утратил деловой тон – Браун откинулся в кресле свободнее, дядя Джон подлил ему ещё бренди, и между двумя старыми знакомыми явно назревала беседа совсем иного рода, для которой я, судя по всему, был уже лишним.

– Что ж, Генри, – сказал дядя Джон, легонько кивнув в сторону двери, – думаю, с делами мы закончили. Оставь нас – мы с Джозефом поболтаем немного по-стариковски, вспомним Кэнтон, старые тяжбы, общих знакомых, которых уже почти никого не осталось в живых. Тебе будет скучно.

Я поднялся, поблагодарил губернатора за уделённое время, и уже у самой двери оглянулся – оба уже склонились друг к другу над бокалами, и по тому, как понизились голоса, я понял: разговор, который начнётся сейчас, не предназначен для моих ушей, каким бы деловым партнёром я ни стал за последний час.

Я вышел в холодный мартовский вечер, чувствуя странную смесь удовлетворения и лёгкой досады – сделка была заключена, дело сдвинулось с мёртвой точки, но что-то в семье пока что осталось за той дверью, которую мне не полагалось открывать до конца.

Глава двадцать вторая. Двенадцатое апреля.

Глава двадцать вторая. Двенадцатое апреля.

Я проснулся двенадцатого апреля с тем особенным, дурацким ощущением узнавания, которое накатывало на меня редко, но всегда невпопад, – и не сразу понял, откуда оно взялось, пока не сосчитал в уме годы. Сто лет. Ровно сто лет спустя, день в день, с этого самого утра, человек впервые поднимется в космос, облетит планету за девяносто минут и вернётся на землю героем планеты. День космонавтики – так это будут называть, ещё не родившиеся миллионы людей, которых пока не существует даже в проекте.

А здесь, сейчас, в это самое утро, речь шла не о покорении космоса, а о форте посреди чарльстонской гавани, и я лежал в постели, разрываясь между абсурдной, неуместной улыбкой и тяжестью в груди, которая с каждым днём становилась привычнее.

Внизу, впрочем, никакой торжественности не наблюдалось – только обычная утренняя суматоха, будто у нас сегодня был самый обыкновенный день, а не тот, что я держал в памяти, как держат тлеющий уголёк, стараясь не обжечься раньше времени.

Нас пригласили в гости – какой-то вечер у знакомых семьи, – и Корделия с самого завтрака порхала по дому в состоянии, близком к лихорадочному. По слухам, доходившим через сложную цепочку служанок и подруг, там должен был быть молодой артиллерист из родни Пикенсов, о котором она с прошлой осени не забывала упомянуть при каждом удобном случае.

– Ты хоть дышать не забывай, – поддела её за завтраком Октавия с тем ехидством, на которое способны только младшие сёстры. – А то упадёшь в обморок раньше, чем он успеет спросить, как тебя зовут.

– Замолчи! – вспыхнула Корделия и всплеснула руками так яростно, что чуть не опрокинула чашку.

Лавиния, до этого молча ковырявшая вилкой в тарелке и, казалось, вовсе не слушавшая перепалку старших сестёр, вдруг подняла голову и произнесла – тихо, без всякого ехидства, ровным, наблюдательным тоном, каким она обычно замечала то, чего не видели остальные:

– А он на неё тоже смотрит по-другому.

Корделия покраснела мгновенно, до корней волос.

– Лавиния!

– Что? – младшая пожала плечами, ничуть не смутившись, и вернулась к своей тарелке с видом человека, констатировавшего простой, неоспоримый факт погоды за окном. – Я просто сказала, как есть.

– Хватит, вы, трое, – оборвала их мать, не поднимая глаз от своего чая, но тоном, не допускавшим возражений. – Никто ни с кем, ни о чём не договаривался, и до помолвки, юная леди, – она наконец посмотрела на Корделию поверх чашки, – ещё как до Луны пешком. Так что не виляй хвостом слишком явно сегодня вечером, будь добра. Это пока детские игры, не более того, и веди себя соответственно – со сдержанностью, а не с щенячьим восторгом.

Корделия притихла, надувшись, но спорить не рискнула. Хэтти, однако, придерживалась на этот счёт совсем иного мнения, и всё утро сборов прошёл под её негромкое, безостановочное бормотание, пока она затягивала на Корделии корсет с той тщательностью, с какой иная женщина готовится к собственной свадьбе.

– Ты дыши неглубоко, деточка, вот так, животом не дыши, – приговаривала она, дёргая шнуровку. – И глазами не сверкай, как коза на ярмарке, ты юная леди, а не торговка рыбой. Пусть он первый заговорит, ты только слушай да улыбайся, будто он самый умный человек на свете, жентмены это любят пуще всего. И упаси тебя господь сказать что-нибудь умное вслух – жентмены хотят думать, что они одни тут умные, запомни это на всю жизнь.

– Хэтти! – попыталась возмутиться Корделия, но без особого пыла, привычная уже к этим наставлениям.

– А то я не знаю, что говорю, – фыркнула та, поправляя последнюю ленту в её причёске с видом полководца, отправляющего армию в решающую битву. – Твоя матушка небось тоже не сама к алтарю дошла, ей тоже помогли добрые люди советом, что говорить, а о чём молчать.

Вечер начинался так, как начинаются сотни подобных вечеров, – свечи сияли, хрусталь тоже сиял, разбрасывая вокруг огоньки свечей, вокруг лился лёгкий, ни к чему не обязывающий разговор о погоде, о новом фасоне рукавов, о том, что кузина Хелен в этом сезоне выйдет замуж раньше остальных. Корделия сидела через два места от молодого Пикенса, слишком прямо, слишком старательно не глядя в его сторону, и я видел, с каким трудом ей даётся материнский наказ не вилять хвостом.

За супом разговор коснулся политики – вскользь, вежливо, как касаются неприятной, но неизбежной темы за приличным столом, – кто-то заметил, что форт Самтер уже давно на голодном пайке, кто-то со смехом предположил, что янки скорее уморят собственный гарнизон голодом от нерешительности, чем решатся на что-то серьёзное.

Именно в этот момент, посреди звона приборов и вежливого смеха, входная дверь распахнулась без стука, и в столовую, задыхаясь, с растрёпанными волосами и грязными от бега ботинками, ворвался мальчишка-почтальон.

– Война! – выкрикнул он, не дожидаясь позволения войти, не кланяясь, не извиняясь за вторжение в приличный дом посреди ужина. – Наши стреляют по форту! Борегар открыл огонь сегодня утром! Война, господа, война началась!

Мгновение за столом царила абсолютная тишина – звенящая, напряжённая, что наступает за секунду до того, как всё взрывается.

А потом взорвалось.

Молодой Пикенс вскочил первым, опрокинув бокал, и лицо его сияло такой неподдельной, мальчишеской радостью, что мне на миг стало физически дурно от контраста между этим восторгом и тем, что я знал о цене подобных известий. За ним вскочили ещё двое, ещё, кто-то уже требовал шампанского, кто-то кричал «за Юг!», кто-то – «за Борегара!», и уже через минуту вся столовая гудела, как растревоженный улей, полная звона бокалов, восторженных выкриков и хлопков по спинам. Кто-то затянул «Dixie's Land».

– Наконец-то! – воскликнул хозяин дома, поднимая бокал так решительно, что вино выплеснулось на скатерть, и никто, кажется, этого даже не заметил. – Наконец-то эти янки получат то, что заслужили! Месяц, самое большее два, и всё будет кончено!

Дамы обмахивались веерами чуть быстрее обычного, но и в их лицах читалось не столько тревога, сколько волнение – то лихорадочное, почти праздничное волнение, с каким встречают не катастрофу, а долгожданное, будоражащее кровь приключение. Корделия смотрела на своего артиллериста широко раскрытыми глазами, в которых восторг мешался с чем-то похожим на гордость, будто именно он лично сейчас открывал огонь по форту.

Я сидел неподвижно среди этого ликования, стиснув под столом кулак так, что ногти впились в ладонь, и думал о том, что ни один из этих сияющих, раскрасневшихся от вина и восторга молодых людей вокруг меня не доживёт до того «месяца, самое большее двух», о котором так уверенно говорил хозяин дома – не доживёт до конца этой войны прежним человеком, если доживёт вообще.

Не прошло и пяти минут, как вокруг меня образовалась плотная стена сюртуков – те молодые джентльмены, что секунду назад требовали шампанского за скорую победу Юга, теперь с не меньшим энтузиазмом требовали моего внимания.

– Генри! Генри, дружище! – первым протиснулся ко мне какой-то капитан соседней роты, чьё имя я помнил весьма приблизительно, зато отлично помнил, что на прошлых манёврах его люди стреляли из ружей времён, кажется, войны за независимость. – Слышал про твои винтовки. Говорят, чудо, а не оружие! Кому они достанутся, а? Мы же с тобой всегда были друзьями, ты меня знаешь с колыбели почти!

– Да брось, ты его от силы третий раз в жизни видишь, – вставил кто-то сзади, но капитан не смутился ни на секунду.

– Моя рота отчаянно нуждается, Генри, ты не представляешь. У нас такое старьё – мушкеты, которые, кажется, ещё под Новым Орлеаном стреляли, и то не факт, что стреляли метко. Мы даже одного янки убить не успеем, пока перезарядимся, а твои, говорят, всех перещёлкают, прежде чем мы хоть выстрелим!

– Мне тоже, Лафайетт! – перебил другой голос, чуть более резкий, требовательный. – У меня под началом вдвое больше людей, чем у него, справедливее было бы...

– Справедливее? Да я тебя знаю, ты своих людей на прошлых сборах чуть не поморил голодом, экономя на довольствии, а теперь о справедливости заговорил!

Голоса множились, накладывались друг на друга, кто-то уже почти хватал меня за рукав, кто-то улыбался слишком широко, слишком заискивающе, и я стоял посреди этого нарастающего гвалта, чувствуя себя не героем вечера, а скорее призовой коровой на ярмарке, которую делят между собой покупатели, ещё не спросив цену.

– Господа, господа, – сказал я наконец, поднимая руки, стараясь придать голосу твёрдость, которой не чувствовал, – производство ограничено, сырья не хватает катастрофически, и распределение – не моя личная прихоть, а вопрос, который решается контрактом с правительством штата, каждая единица изделий, думаю, уже распределена. Я не смогу раздавать винтовки по дружбе за бокалом шампанского, простите за прямоту.

Разочарованный гул прокатился по комнате, но, к моему удивлению, никто не стал спорить всерьёз – новость о войне, кажется, всё ещё настолько кружила всем головы, что даже обида на отказ тонула в общем лихорадочном возбуждении вечера.

– А ты сам что думаешь, Генри, обо всём этом? – спросил кто-то из группы, и вопрос этот на мгновение перекрыл собой весь остальной гвалт, будто все вдруг вспомнили, что у хозяина новых чудо-винтовок наверняка есть и собственное мнение на этот счёт, не менее интересное, чем сами винтовки.

Я замялся.

Говорить ура-патриотическую чушь про месяц войны и посрамлённых янки было тошно – до отвращения, до какого-то почти физического зуда во рту, будто мне предлагали съесть что-то прогорклое с улыбкой на лице. Но сказать правду – что война будет долгой, страшной, что промышленный Север раздавит числом и производством то, что не сможет взять умением, – было опасно для здоровья, причём в самом буквальном, физическом смысле этого слова.

И тут, совершенно некстати, перед глазами всплыла сцена – та самая, из книги, которую я читал бог знает сколько жизней назад, в другом мире, на другом языке: пикник в Двенадцати дубах, духота, спор о войне, и один циничный красавец у окна, отставив бокал, говорит собравшимся южным джентльменам чистую, неприкрытую правду – про заводы, про пушки, которых у Юга нет, про флот, которого тоже нет, – и как молодой, вспыльчивый юнец чуть не вызвал его за это на дуэль. А может, и вызвал – я, признаться, не помнил точно, слишком много лет, слишком много книг прошло через мою прежнюю жизнь, чтобы ручаться за детали романа, который когда-то читала, кажется, ещё моя мать.

Ирония происходящего была настолько абсурдной, что я едва не рассмеялся вслух прямо там, посреди столовой: я стоял в буквальной реконструкции сцены, которую сам же читал как вымысел, и мне предстояло решить, повторить ли судьбу персонажа, которого я толком не помнил, или найти способ сказать полуправду так, чтобы она сошла за скромность, а не за пораженчество.

Тут меня опять царапнуло что-то из глубины памяти – то же смутное, неопределимое ощущение, что и на пристани месяц назад, когда мимо прошёл тот высокий брюнет с усиками и обронил замечание про орудийные площадки, – но как я ни старался ухватить мысль покрепче, она снова ускользнула, оставив после себя только лёгкое, раздражающее послевкусие незавершённости, как забытое на языке слово.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и решил ответить нейтрально – так, чтобы и совесть не слишком возмутилась, и голова осталась на плечах.

– Я думаю, – сказал я медленно, тщательно подбирая каждое слово, – что радоваться рано, но и отчаиваться незачем. Мы умеем драться, каждый южанин стоит троих янки, это бесспорно. Вопрос лишь в том, надолго ли хватит нашего пороха и нашего терпения – а это уже дело не одной лишь доблести, а ещё и заводов, дорог, и того, что каждый из нас сделает у себя дома, а не только на поле боя. Я предпочитаю готовиться к долгой войне, господа, и буду рад ошибиться.

Ответ вышел достаточно расплывчатым, чтобы никто не смог упрекнуть меня в трусости или пораженчестве, и достаточно осторожным, чтобы не выглядеть слепым энтузиастом, – золотая середина, которую, подозреваю, оценил бы даже не вспомненный мною толком персонаж из давно прочитанной книги.

Позади меня разговор уже вновь скатился в привычную колею – моя осторожная реплика потонула в общем гуле, будто её и не было.

– Троих? Да я лично, господа, клянусь честью, уложу не меньше десятка этих северных трусов, прежде чем они успеют развернуться и побежать обратно к своим фабрикам!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю