Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"

Автор книги: Руслан Мухич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Интерлюдия. Саванна. Декабрь 1861 года

Интерлюдия. Саванна. Декабрь 1861 года

С реки тянуло сырым холодом. Такой холод Антон фон Лёвенштерн помнил по Риге и Петербургу и не ожидал найти в стране, которую в Балтиморе ему расписывали как страну вечного лета. Туман лежал над водой до самого Хатчинсон-Айленда. Испанский мох на дубах вдоль Бэй-стрит висел мокрыми серыми бородами, а с чугунных мостков Факторс-Уок, перекинутых над спуском к пристаням, капало на мостовую.

Он остановился у перил и посмотрел вниз. У причала стояли пакетботы Лафайеттов, три старых и два новых, и один из них ещё пах свежей краской. Все пять не разгружались и не грузились. Матросы сидели на бухтах каната и курили.

Лёвенштерн знал, что это значит, лучше большинства людей в городе. Месяц назад федеральный флот вошёл в Порт-Ройял[4]4
  7 ноября 1861 года федеральная эскадра флаг-офицера Дюпона вошла в пролив Порт-Ройял в Южной Каролине и за несколько часов подавила форты Уокер и Борегар. Это было одно из первых крупных поражений Юга на побережье. Вскоре после этого генерал Ли, назначенный командовать обороной побережья Южной Каролины, Джорджии и Восточной Флориды, приказал оставить остров Тайби.


[Закрыть], в тридцати милях отсюда, и за одно утро разнёс оба форта у входа в пролив. Две недели назад войска ушли с Тайби: генерал Ли, новый командующий побережьем, счёл остров незащитимым и собрал всех, кого мог, ближе к городу. Теперь на Тайби стояли янки, и до форта Пуласки от их берега было меньше мили.

В воскресенье он съездил на Кокспур. Поездку устроил знакомый из правления дороги, приятель одного из офицеров гарнизона. Лёвенштерн прошёлся по валу, постоял на юго-восточном углу и долго смотрел через протоку на Тайби. Потом спустился к главному пороховому погребу в северо-западном бастионе, постоял и там и в город вернулся молча.

Полковник Олмстед оказался очень молод и очень любезен. Он показал гостю всё с гордостью хозяина, который получил дом в наследство и не сомневается, что тот простоит ещё двести лет. Стены в семь с половиной футов. Сорок восемь орудий. Сам генерал Ли строил этот форт ещё лейтенантом, а в прошлом месяце, осмотрев его снова, сказал, что на такой дистанции стен не пробить.

– Гладкоствольными не пробить, – согласился Лёвенштерн.

Полковник улыбнулся так, как улыбаются иностранцу, неудачно пошутившему на чужом языке, и повёл его смотреть кухню.

В понедельник Лёвенштерн написал докладную записку инженерному офицеру округа. Во вторник записку вернули с вежливой благодарностью и пометкой, что форт находится в ведении армии Конфедеративных Штатов, а не Центральной железной дороги Джорджии. В среду он понял, что писать больше некому. Военные его не услышат, потому что он русский и штатский. А городские власти не станут слушать, потому что ничего не решают.

Оставались люди, которые потеряют больше всех.

Молодой человек поднялся от причала по каменной лестнице через ступеньку, придерживая саблю. Мундир на нём был кавалерийский, забрызганный до колен, как будто он приехал верхом прямо с поезда и ещё не был дома. Сухощавый, быстрый, с улыбкой, которая появлялась раньше, чем он успевал заговорить. Лёвенштерн видел его однажды в конторе дороги, прошлой весной, когда тот приходил ругаться из-за вагонов под хлопок. Тогда молодой человек ругался весело и так толково, что начальник станции уступил ему в пять минут.

– Мистер Лафайетт.

Тот остановился и вгляделся в него.

– Мы знакомы, сэр? Простите, у меня отпуск на десять дней, а я уже три из них потратил на то, чтобы узнать, почему мои пароходы стоят. Я плохо запоминаю лица, когда зол.

– Лёвенштерн. Инженер Центральной дороги. Весной вы спорили у нас о вагонах.

– А. – Улыбка вернулась. – Вы тот немец, который молчал, пока я кричал, а потом сказал начальнику станции что-то, и он сразу сдался. Я так и не узнал, что вы ему сказали.

– Что вы правы.

Лафайетт рассмеялся коротко и звонко, так что на мостках обернулись двое грузчиков.

– Ну, раз я прав, говорите. Вы ведь не просто так тут мокнете.

Лёвенштерн посмотрел вниз, на пароходы.

– Ваши суда стоят, потому что никто не знает, будет ли у реки хозяин весной. Хозяина определит Пуласки. Если форт падёт, река закрыта. Навсегда, пока идёт война.

– Форт не падёт. Мне это говорили уже трое, включая одного генерала.

– Генерал прав, если у янки на Тайби будут пушки, которые он видел. Он их видел в Мексике, пятнадцать лет назад. – Лёвенштерн помолчал, подбирая английские слова. – В Англии теперь делают другие. Нарезные. Армстронг, Уитворт. Янки делают свои, Пэррот, Джеймс. Такие на миле кладут снаряд в одно и то же место десять раз подряд. Кирпич этого не держит. Никакой.

– Откуда вы знаете?

– Я знаю, что держит.

Лафайетт перестал улыбаться. Лёвенштерн понял, что сейчас его или отпустят, или выслушают до конца, и решил за них обоих.

– Я служил в Севастополе, мистер Лафайетт, чуть больше десяти лет назад, Восточная Война, как называли это в европейской прессе. В инженерной команде при подполковнике Тотлебене[5]5
  Эдуард Иванович Тотлебен (1818–1884), военный инженер, остзейский немец родом из Митавы. Руководил инженерной обороной Севастополя в 1854–1855 годах. Его земляные укрепления, которые за ночь восстанавливали после дневных бомбардировок, выдерживали огонь союзной артиллерии почти одиннадцать месяцев.


[Закрыть]. Англичане и французы били по городу из тысячи орудий одиннадцать месяцев. Каменные башни, которые строили на века, рухнули за неделю. А наши валы из земли и мешков стояли. Днём их разбивали, ночью мы насыпали их снова. Земля не трескается, сэр. Снаряд уходит в неё, как камень в воду.

Где-то внизу, у причала, заскрипела лебёдка и замолчала.

– Что вы предлагаете? – спросил Лафайетт.

– Четыре месяца, если начать сейчас. Песок и мешки против юго-восточного фаса, это угол, который смотрит на Тайби. Траверсы, чтобы снаряд, пролетевший над валом, не прошёл через весь двор. И погреб.

– Что с погребом?

– Он стоит в северо-западном бастионе. Прямо напротив того угла, куда будут бить. Если янки пробьют угол, следующий снаряд пройдёт через пролом, через двор и попадёт в погреб. Тогда форт взлетит на воздух вместе с полковником, который показывал мне кухню. – Лёвенштерн пожал плечами. – Порох надо перенести в казематы и засыпать сверху землёй. Это самая дешёвая часть работы. И единственная, без которой всё остальное не имеет смысла.

– А пушки? У форта ведь есть пушки.

– Гладкоствольные. На дистанции в милю они будут стрелять для утешения гарнизона. – Он посмотрел Лафайетту в глаза. – Если у вас есть способ привезти из Англии хотя бы четыре нарезных, у форта появятся зубы.

Лафайетт перевёл взгляд на свои пакетботы, на тот, что пах свежей краской. На корме, выведенное белым по чёрному, стояло: «Агата».

– Людей где взять?

– Нанять у плантаторов, как нанимает армия. Двести человек, лучше триста. Лопаты, тачки, мешки. Баржи для песка. Жалованье мастерам. – Лёвенштерн назвал сумму.

Лафайетт даже не моргнул. Лёвенштерн перевёл её про себя в рубли, по привычке, от которой не избавился за шесть лет. Выходило годовое жалованье генерал-лейтенанта.

– Армия согласится, чтобы в её форте хозяйничал штатский русский?

– Армия согласится, если это не будет стоить казне ни цента. И если попросит кто-нибудь, кого генерал не сможет не принять.

– Такой человек найдётся. – Лафайетт снял перчатку и протянул руку. – С полковником Олмстедом я поговорю сам, завтра. С генералом поговорит мой отец, как только узнает, что я уже потратил на это его деньги. Хотя, строго говоря, деньги будут мои. – Улыбка вернулась, быстрая и острая. – Контракт вам пришлют сегодня вечером, мистер Лёвенштерн. Куда?

– Отель «Пуласки».

– Разумеется. – Лафайетт уже спускался по лестнице, потом обернулся через плечо. – И вот ещё что. Мой отец терпеть не может, когда ему рассказывают, как было дело, после того, как дело сделано. Поэтому вы расскажете ему первым, и лучше за ужином. Готовьтесь, моя матушка спросит вас о ваших предках раньше, чем о ваших валах.

Он сбежал к причалу, и через минуту оттуда донёсся его голос: он весело и толково кричал на кого-то, кто, судя по ответам, уже уступал.

Лёвенштерн постоял у перил ещё немного. Туман над рекой редел, и за ним проступала серая вода, уходившая к морю, к Кокспуру, к Тайби. Он вспомнил четвёртый бастион в апреле пятьдесят пятого, солдата, который засыпал землёй пробоину в бруствере и пел, и того же солдата через час, но уже без руки. Вспомнил Тотлебена, который говорил, что крепость держится не стенами, а тем, насколько быстро её чинят.

Потом поднял воротник и пошёл в гостиницу ждать контракта.

* * *

Контракт принесли в гостиницу в шестом часу, а вместе с ним записку в три строки, написанную той же рукой, что и подпись на контракте: ужин в восемь, сюртук, не мундир, экипаж пришлют. Лёвенштерн прочёл записку дважды, первый раз по-английски, второй про себя по-немецки, чтобы убедиться, что понял правильно. Потом достал из сундука единственный приличный сюртук, в котором два года назад представлялся правлению дороги, и долго чистил его щёткой.

Дом стоял на одной из тихих площадей к югу от Бэй-стрит, за чугунной оградой и двумя магнолиями, чёрными и глянцевыми в свете фонаря. Лакей принял у него шляпу так бережно, будто шляпа была дорогой. В холле пахло воском, апельсинами и кофе, настоящим, каким в городе уже месяц никто не пах.

За столом сидели пятеро. Хозяин, мистер Джон Лафайетт, был крупным человеком лет шестидесяти, с тяжёлой челюстью и спокойными глазами. Он пожал Лёвенштерну руку, сказал «добро пожаловать» и больше за весь обед не произнёс и двух десятков слов. Хозяйка – прямая седая дама с живыми светлыми глазами. Ещё одна дама, помоложе, с золотыми волосами, и её муж, столь же хмурый и молчаливый, как и хозяин дома. И Йеремия, уже без мундира, в тёмном сюртуке, в котором он выглядел моложе и отчего-то опаснее.

Суп ещё не успели унести, когда хозяйка повернулась к гостю.

– Лёвенштерн, – сказала она, пробуя фамилию, как пробуют вино. – Мне сказали, вы из России, мистер фон Лёвенштерн. Но фамилия ведь немецкая?

– Из Риги, мадам. – Лёвенштерн поставил ложку. – Это Лифляндия, одна из балтийских губерний. Немцы живут там со времён Ливонского ордена. Мы подданные русского императора, но говорим по-немецки и молимся по-лютерански.

– Ордена? – переспросила миссис Лафайетт тем ровным голосом, каким уточняют цену. – Рыцарского?

– Рыцарского, мадам. Мой предок пришёл туда в четырнадцатом веке, если верить матрикулу.

– Матрикулу?

– Родословной книге рыцарства, мадам. У нас её ведут строже, чем церковные записи. Мой отец верил каждому её слову. Я, признаться, никогда не проверял.

Миссис Лафайетт чуть наклонила голову, как наклоняют её над счётом, в котором сошлись все цифры.

– Вы слышите, Джон? Четырнадцатый век. – Она снова повернулась к гостю. – А «фон» ведь означает, что вы дворянин? Я слышала, у немцев бывают бароны.

– Бывают, мадам.

– А вы?

– Это у старшей ветви, мадам. Моя семья относится к побочной. Это долгая история, и в ней участвуют несколько прадедов, две дуэли, одна тяжба и шведская корона. Боюсь, я сам её не вполне понимаю.

– Вот и прекрасно. – Миссис Лафайетт отпила вина. – Значит, вы расскажете мне её в воскресенье, а я помогу вам понять. Я разбирала и не такие.

Йеремия, сидевший напротив, уткнулся в тарелку. У него дрожали плечи.

Дама с золотыми волосами сказала что-то вполголоса по-французски, обращаясь к Лёвенштерну. Он ответил, не задумываясь, и тут же почувствовал, как отпускает напряжение, с которым он с утра подбирал английские слова. Французский он знал с детства, как все в его кругу, и говорил на нём едва ли не лучше, чем на русском или родном немецком, и уж точно лучше, чем на языке этой страны.

– Вы ведь были в Севастополе, месье? – спросила она. – Мой племянник сказал.

– Был, мадам.

– Моя семья тоже знает, что такое осада. – Она чуть улыбнулась. – Наша семья находилась по ту же сторону стены. На Сан-Доминго, в девяносто первом году. Мой дед рассказывал, что крепость держится, пока её кто-нибудь чинит. Остальное – вопрос времени.

Лёвенштерн поднял на неё глаза. Почти слово в слово это говорил Тотлебен.

– Ваш дед был мудрым человеком, мадам.

– Мой дед был разорённым человеком, месье. Это иногда одно и то же.

Больше о войне за столом не говорили.

После обеда дамы вышли, и мистер Джон Лафайетт без слов повёл мужчин в кабинет. Там он налил всем мадеры, сел за стол и посмотрел на сына.

– Рассказывай.

Йеремия рассказал коротко и толково, так же, как утром на мостках, только без улыбки. Про погреб, про песок, про нарезные пушки. Про сумму. Про то, что контракт подписан сегодня в четыре и отослан в гостиницу в пять.

– Один рейс из Нассау, – сказал Уильям, не поднимая головы. – Если придёт полный, с хинином. Полтора, если с сукном.

– Я знаю, дядя, – сказал Йеремия.

Мистер Джон Лафайетт повернулся к гостю.

– Почему вы пришли к моему сыну, мистер фон Лёвенштерн, а не к генералу Ли?

– Я писал инженеру округа, сэр. Мне вернули записку.

– Почему?

– Потому что я штатский. Потому что я русский. И потому что генерал Ли сам строил этот форт. – Лёвенштерн помолчал. – Никто не любит слушать, что его дом сгорит, сэр. Особенно от иностранца, который строит железные дороги.

– А мой сын любит?

– У вашего сына пять пароходов у причала, сэр, и ни один не выходит в море.

Мистер Джон Лафайетт долго смотрел на него, потом кивнул.

– С генералом я поговорю сам. Он будет рад, если это не будет стоить ему ни людей, ни денег, а хорошего инженера у него на побережье нет. – Он повернулся к брату. – Пушки.

– Ливерпуль, – сказал Роберт. – Я напишу завтра. Армстронга нам не продадут, у них своя очередь и своё правительство. Блейкли продаст. Шесть будут тут к марту, если повезёт. Четыре, если не повезёт с погодой у Бермуд.

– Шесть к марту, – сказал Джон. – И ещё одно, мистер фон Лёвенштерн. Нашей фамилии в этой истории нет. Вы нанимаете людей от своего имени, мешки покупаете от своего, счета присылаете сюда, моему поверенному, он вас навестит завтра. Если форт выстоит, пусть армия благодарит армию. Если не выстоит, никто не скажет, что Лафайетты вздумали командовать фортами.

Лёвенштерн поклонился. В России, подумал он, это решение заняло бы год, три комиссии и одного великого князя, который всё равно отказал бы. Здесь на него ушла одна бутылка мадеры и четверть часа.

Джон снова посмотрел на сына.

– В следующий раз, Йеремия, спроси меня прежде, чем тратить.

– Вы бы сказали нет, сэр.

– Сказал бы. – Джон отпил мадеры и поставил бокал. – И был бы неправ.

Йеремия ничего не ответил. Лёвенштерн, который по службе привык следить за лицами начальства, заметил, что тот на мгновение перестал дышать.

Экипаж подали к одиннадцати. В холле хозяйка, провожавшая гостя сама, как делают в тех домах, где гостя уже решили оставить за собой, задержала его руку в своей чуть дольше, чем требовала вежливость.

– В воскресенье, мистер фон Лёвенштерн. К обеду. Вы расскажете мне о шведской короне и о тяжбе. – Она улыбнулась. – А я расскажу вам о своих прадедах. У меня их, знаете ли, тоже немало.

Интерлюдия. Остров Тайби. Апрель 1862 года

Интерлюдия. Остров Тайби. Апрель 1862 года

Батарею, стоявшую ближе всех к форту, Гилмор назвал в честь генерала Тоттена. Ещё зимой назвал, когда таскал её на Тайби по ночам: шестьдесят человек на канатах, тринадцатидюймовая мортира на салазках, болото по пояс, и ни одного фонаря, чтобы мятежники с валов не увидели, что делается у них под носом. Назвал отчасти из почтения, отчасти из озорства. Главный инженер армии Соединённых Штатов, генерал Джозеф Тоттен, писал когда-то, что бомбардировать Пуласки с Тайби – всё равно что бомбардировать Скалистые горы. Гилмор собирался доказать, что Скалистые горы тоже можно пробить, если знать, чем.

Утром десятого апреля он стоял на бруствере батареи Тоттен и смотрел в трубу на форт, до которого было тысяча семьсот ярдов воды и болота. В восемь часов вернулся лейтенант Уилсон с белым флагом и ответом коменданта. Ответ был в одну строку, и Гилмор, прочтя, невольно усмехнулся: «Я здесь, чтобы защищать форт, а не сдавать его»[1]. Юнец, подумал Гилмор. Двадцать пять лет. Через два дня этот юнец будет пить с ним кофе на Тайби и объяснять своему губернатору, почему у него не оставалось выбора.

В восемь пятнадцать заговорили мортиры.

К полудню Гилмор понял, что мортиры не нужны, как он и писал в докладных. Бомбы ложились во двор форта, рвались в воздухе над валами, и толку от них было ровно столько, сколько от фейерверка над ратушей. Зато нарезные пушки, пять Пэрротов на батарее Сигел и тяжёлые Джеймсы на батарее Макклеллан, делали своё дело. Он видел в трубу, как снаряд за снарядом ложится в одно и то же место, в юго-восточный угол, туда, где стена смотрела прямо на Тайби, и как от кирпича после каждого попадания поднимается красное облако.

Только облако было не совсем красным.

Он заметил это ещё в феврале, когда впервые разглядел форт в хорошую трубу с батареи, которую потом назовут Линкольн. Юго-восточный фас выглядел иначе, чем на старых планах. Ниже амбразур, под верхним рядом кирпичной кладки, стена была одета толстым пологим откосом, серым, почти белым под солнцем, будто кто-то привалил к ней песчаную дюну. Разведчики из негров, перебежавших с Кокспура, говорили, что всю зиму там работали сотни людей, возили песок баржами с отмелей и таскали мешки. Гилмор тогда записал это в журнал и решил, что мятежники тратят силы впустую. Песок не остановит нарезной снаряд.

Теперь он видел, что остановит.

Снаряды Пэррота уходили в серый откос и пропадали. Не рвались, не выбивали кирпич, просто исчезали, как уходит в воду брошенный камень. Над откосом взлетал фонтан песка, опадал, и через минуту на том месте нельзя было разглядеть и следа. Попадали выше, в голый кирпич над откосом, – там стена крошилась, как ей и положено. Но выше было уже почти не стена, а парапет.

К трём часам дня форт ответил.

Первый выстрел Гилмор услышал раньше, чем понял, откуда он. Звук был другой, не тупой гул гладкоствольной колумбиады, а короткий и злой, с каким-то жадным присвистом. Снаряд прошёл над батареей Сигел, ударил в песок за ней и взорвался. Второй лёг в бруствер. Третий – в амбразуру, и одного из Пэрротов вместе с расчётом не стало.

– Нарезные, – сказал кто-то рядом. – Откуда у них нарезные, сэр?

Гилмор не ответил. Он смотрел в трубу на валы. Там, над юго-восточным углом, между двумя амбразурами, стоял человек в тёмном штатском сюртуке, с чем-то вроде теодолита на треноге, и показывал рукой вправо, туда, где стояла батарея Сигел. Потом нагнулся к кому-то у орудия. Орудие повернулось.

К вечеру десятого Гилмор потерял два Пэррота и одиннадцать человек. Пролом в юго-восточном углу всё-таки открылся: над откосом, где кладка была голой, образовалась щель в два каземата шириной. В любом другом случае, подумал Гилмор с горькой гордостью, которую потом не решится записать в журнал, этого было бы достаточно. Любой инженер Европы, увидев такой пролом, дал бы форту сутки. Но это был Юг.

Ночью, когда батареи замолчали, он снова поднялся на бруствер. С реки со стороны Саванны шли огни. Два, три, четыре. Пароходы, без опознавательных фонарей, шли к Кокспуру, и никто им не мешал: батареи на Джонсе, которые должны были перекрыть реку ещё в феврале, так и не удалось поставить, потому что всю зиму по протокам шныряли вооружённые пароходы Тэттнолла и ещё какие-то, чужие, быстрые, с английскими машинами. Огни подошли к форту, погасли, и до рассвета оттуда доносился глухой стук, будто на валах кто-то всю ночь забивал сваи.

Утром одиннадцатого пролом был завален мешками.

Гилмор бил по нему до полудня. Мешки разлетались, песок сыпался в ров, и снаряды, проходя в пролом, должны были, по всем расчётам, пересечь двор и ударить в северо-западный бастион, туда, где на старых планах форта значился главный пороховой погреб. Гилмор знал этот план наизусть. Он рассчитал угол ещё в марте. Он ждал взрыва.

Взрыва не было.

Снаряды пересекали двор и били в бастион, в котором, судя по всему, не было ничего, кроме земли. А прямо за проломом, в глубине двора, за ночь выросла ещё одна насыпь, поперечная, высотой в человеческий рост и ещё выше, и снаряды, прошедшие через мешки, зарывались в неё так же тихо, как вчера зарывались в откос.

В два тридцать, в тот самый час, когда он обещал генералу Хантеру белый флаг, над фортом по-прежнему висел красно-белый флаг Джорджии.

Двенадцатого у батарей на Тайби кончились снаряды для Пэрротов. Их было много, их везли из Нью-Йорка всю зиму, и их должно было хватить на три осады такого форта. Их не хватило на одну. Тринадцатого пришла депеша из Вашингтона: генералу Макклеллану на полуострове нужны люди, и два полка из отряда Хантера надлежит отправить в Виргинию немедленно. Штурм через протоку, под огнём нарезных пушек, с лодок, которых у Хантера не было, не обсуждался даже на военном совете.

Пятнадцатого начали снимать орудия.

Вечером последнего дня Гилмор сидел в палатке и писал рапорт. Он писал долго, обстоятельно, как всегда: о дистанции, о калибрах, о весе заряда, о глубине проникновения снаряда в кирпич. Он написал, что нарезная артиллерия способна пробить каменное укрепление на дистанции свыше мили, и что это доказано опытом, и что все каменные форты на побережье Соединённых Штатов отныне следует считать устаревшими. Всё это было правдой. Он оказался прав во всём, о чём спорил с Тоттеном.

Потом он долго сидел над последним абзацем, где полагалось написать, почему форт не взят. Написал: «Противник, по-видимому, располагал инженерными средствами и знанием, не предусмотренными нашей разведкой». Прочёл, зачеркнул слово «знанием» и оставил так.

Через две недели, в последних числах апреля, в сумерках, Антон фон Лёвенштерн стоял на юго-восточном валу форта Пуласки. Под ногами у него был песок, который он всю зиму возил сюда баржами. Рядом стоял полковник Олмстед, заметно постаревший за один апрель.

По реке от Саванны шли пароходы. Первым шёл тот, что пах когда-то свежей краской, с белыми буквами на чёрной корме. За ним ещё два. Они прошли мимо Кокспура, мимо тёмного пустого Тайби, где на берегу ещё виднелись развороченные брустверы брошенных батарей, и вышли туда, где серая вода реки становилась серой водой океана.

Гарнизон на валах кричал. Олмстед снял фуражку. Лёвенштерн смотрел вслед огням, пока их не скрыла темнота, и думал о Севастополе. О том, что валы там стояли одиннадцать месяцев. О том, что город всё равно сдали, в сентябре пятьдесят пятого, когда французы взяли Малахов курган, и что крепость держится, пока её чинят, но ни одну крепость нельзя чинить вечно.

Потом он спустился с вала и пошёл смотреть, сколько мешков осталось на складе.

[1] Подлинный ответ полковника Чарльза Олмстеда на требование о сдаче 10 апреля 1862 года: «I am here to defend the Fort, not to surrender it».

[2] В реальности форт Пуласки пал 11 апреля 1862 года, после тридцати часов бомбардировки. Нарезные орудия капитана Гилмора пробили юго-восточный угол, снаряды через пролом стали угрожать главному пороховому погребу, и Олмстед капитулировал. После падения форта устье Саванны было закрыто для прорывателей блокады до конца войны, а каменные береговые укрепления во всём мире с тех пор считались устаревшими. Гилмор получил звание бригадного генерала.