Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"

Автор книги: Руслан Мухич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

– Десятка? Скромно, Уинтроп, очень скромно. Один южанин стоит десяти янки, это всем известно – стало быть, моя рота одна разгонит целую дивизию!

– А я слышал, они там все клерки да лавочники, ружья в руках сроду не держали. Да они в обморок попадают от одного вида нашей кавалерии!

– За это надо выпить! За то, чтобы к июлю всё было кончено, и мы успели вернуться домой к сбору урожая!

– К июлю? Да я говорю – к концу мая, не позже! Пары хороших сражений хватит, чтобы Линкольн сам запросил мира!

Кто-то захохотал, кто-то снова требовал бокал, и весь этот пьяный, самоуверенный хор нарастал у меня за спиной, пока я отходил прочь, – молодые голоса, полные безрассудного веселья людей, которые искренне верят, что война – это парад с музыкой, а не то, чем она станет для доброй половины из них уже к следующей весне.

Отошёл я недалеко – ровно настолько, чтобы оказаться в тени колонн, обрамлявших террасу, куда молодой Пикенс, воспользовавшись общей суматохой, увёл Корделию якобы подышать свежим воздухом. Я не собирался подслушивать – просто оказался там раньше них, спасаясь от гвалта, – но уйти незамеченным уже не успевал, а обнаруживать себя посреди чужого объяснения казалось ещё хуже, чем остаться и промолчать.

– Мисс Лафайетт... Корделия, – начал он, и голос его, минуту назад звеневший бравадой перед всей столовой, теперь предательски дрожал. – Я понимаю, что момент, возможно, неподходящий, и приличия требуют иного – визитов, разговора с вашим отцом, времени. Но война началась сегодня утром, и я не знаю, сколько месяцев мне отпущено, чтобы соблюдать приличия как положено.

Он взял её за руку – неловко, торопливо, будто боялся, что она отдёрнет её раньше, чем он договорит.

– Я хочу знать, прежде чем уеду, что вы будете меня ждать. Не как невеста жениха – на это, знаю, нужно родительское благословение, – но здесь, – он прижал её ладонь к груди, к сердцу, – здесь, для меня, уже сейчас. Скажите, что дождётесь меня, Корделия. Это единственное, что я хочу увезти с собой на фронт.

Я услышал, как у Корделии перехватило дыхание – короткий, судорожный вдох, – а потом её голос, необычно тихий, лишённый всей той наигранной звонкости, с которой она обычно щебетала на балах:

– Да. Да, буду.

Именно в этот момент, скользнув взглядом мимо застывшей в объятии пары, я поймал в полумраке напротив, у противоположной колонны, силуэт матери. Она стояла там, судя по всему, уже некоторое время – вышла на террасу так же случайно, как и я, и так же, как я, замерла, не решаясь обнаружить себя.

Заметив, что я её увидел, она поднесла палец к губам – коротко, почти незаметно в темноте, – и покачала головой, безмолвно приказывая мне не выдавать ни её, ни себя, оставить эту минуту нетронутой чужим вмешательством. В глазах её, впрочем, при этом не было ни тревоги, ни неодобрения – только что-то мягкое, почти печальное, будто она уже знала то, чего пока не знали ни я, ни Корделия, ни сам юный влюблённый артиллерист: что подобные обещания, данные накануне войны, редко доживают до мирного времени в том же виде, в каком были произнесены.

Тётя Мэй с того дня надолго, на пару месяцев, перестала разговаривать – не демонстративно и не в знак протеста, а будто слова стали ей физически в тягость. Она здоровалась, сухо отвечала на прямой вопрос двумя-тремя фразами, и всё. А если при ней кто-то заводил разговор о войне – о победах, о янки, о том, как их проучат к Рождеству, – она не спорила и не хмурилась. Просто поднимала глаза от вышивки и молча смотрела. Без злобы, не укоризненно – куда хуже: с ровным, вежливым, ничего не выражающим вниманием, и говорившему через несколько секунд отчего-то резко вспоминалось неотложное дело – то ли в конторе, то ли в другом городе, или вовсе в другом штате.

Глава двадцать третья. Отъезд.

Глава двадцать третья. Отъезд.

Я собрал их не в кабинете, а в скверике при заводоуправлении – который я велел разбить год назад, как только получил сам завод. Тогда все посчитали это блажью богатого чудака: зачем оружейному заводу газон, беседка и дорожки, посыпанные толчёным ракушечником? Управляющие других предприятий за глаза называли это «садом Лафайетта» – не без насмешки. А для меня это было единственным островком чего-то узнаваемого, привет из времени, в котором у каждого завода был хотя бы клочок зелени для рабочих, чтобы не сойти с ума среди станков и гари. Беседку поставили белую, лёгкую, с резными столбиками – на вкус местных мастеров-краснодеревщиков, которые явно не понимали, зачем джентльмену беседка без дома при ней, но исполнили в лучшем виде. Рядом, по моему настоянию, выкопали погреб-ледник – держать напитки холодными даже в пекле летней Джорджии.

Именно там я и усадил их троих тем вечером – Шульц был взъерошен,чернильные пятна на пальцах были уже его визитной карточкой; Рэнсом сидел прямо, как аршин проглотил, даже на садовой скамье; а Хейл, как обычно, крутил в руках шляпу, будто она была виновата во всей этой суете. На столике между нами стоял графин с чем-то холодным из ледника, и трое моих управляющих курили, обмениваясь короткими, ничего не значащими фразами – все понимали, что разговор предстоит не о делах насущных.

Я прекрасно знал, о чём молчат за моей спиной последние недели. Май заканчивался, а я всё ещё был в Саванне – в то время как половина знакомых молодых людей уже отбыла в Виргинию ещё в апреле, сразу после Самтера. На меня косились – вежливо, по-южному, без прямых слов, но косились: мол, отчего же герой манёвров, гроза бретёров, гордость Гартриджа, всё ещё разъезжает по заводам да конторам, пока другие уже нюхают порох под Манассасом? Никто не смел спросить в лицо – репутация не позволяла, – но я видел эти взгляды в церкви, на приёмах, даже в глазах некоторых собственных слуг. Мне же нужно было закончить ровно то, ради чего я и сидел сейчас в этом скверике: оставить дела в надёжных руках, а не бросить их на произвол судьбы ради красивого жеста.

– Господа, – начал я без предисловий, потому что предисловия – роскошь, которую война больше не позволяет. – Я ухожу воевать. Ротой я давно командую формально, пора командовать ей и по-настоящему. Знаю, что заставил вас всех ждать дольше, чем следовало бы для приличия – но я не мог уйти, не расставив всё по местам.

Я повернулся к Шульцу.

– Аптека, как и договаривались, – ваша, доктор Шульц. Пятьдесят процентов, теперь вполне официально, бумаги вам привезут на днях. Долю в клинике я оставлю себе небольшую, одну четверть, она всё же выросла из вашего кабинета, ей и быть вашей. Что по контракту на сыворотку… семья решила, что ваша доля будет равна одной пятой от прибыли, это не только моё решение, вы должны понимать. Я сам там... не полностью распоряжаюсь.

Шульц вскинул брови, и открыл рот, закрыл, снова открыл.

– Герр Лафайетт, это... даже это неоправданная щедрость. Контракт с медицинским департаментом – это же не моя заслуга, это ваши связи, ваши переговоры...

– А сыворотка – ваша. Без неё мне не о чем было бы разговаривать с департаментом. – Я пожал плечами, отгоняя дым от лица. – Я не собираюсь спорить с вами о процентах в последний вечер перед отъездом, доктор Шульц. Считайте это делом решённым.

Он покачал головой, но спорить дальше не стал – только тихо пробормотал что-то по-немецки, чего я не разобрал.

Я повернулся к Рэнсому.

– Чарльз, вы один из лучших управленцев, каких я встречал в своей жизни, и я не бросаю таких слов на ветер. Пороховое производство остаётся на вас полностью, пока меня нет. Доведите пироксилиновый порох до ума, отработайте рецептуру и хранение – это сейчас важнее любой винтовки, которую я увёз с собой на фронт. За это – пять процентов от прибыли предприятия, отныне и на будущее, безо всяких условий и пересмотров. Вы пока даже не представляете, какие это деньги – сами всё увидите через год-другой. Когда рецептура будет готова – пишите мне на фронт, я найду способ вырваться и лично представлю это губернатору. За такой порох они заплатят столько, сколько вы попросите.

Рэнсом медленно поднялся, будто хотел что-то сказать по всей форме, но у него, кажется, перехватило горло. Пять процентов от того, во что превратился завод за последний год, – это было не жалованье. Это было состояние.

– Мистер Лафайетт... я не знаю, как...

– Вот ещё кое-что, – перебил я его, прежде чем он успел сорваться в благодарности, которых я не любил принимать. – Вам не хватает классического образования, Чарльз. Не по вашей вине – жизнь так сложилась. Но у меня есть на этот счёт некоторые планы, насчёт одного заведения. Если Господь попустит вернуться – поговорим об этом отдельно.

Он кивнул, не вполне понимая, о чём я, да я и сам пока не собирался объяснять подробнее.

– Хейл. Вы остаётесь управляющим оружейным заводом. Условия похожие – десять процентов прибыли и голос в управлении.

Хейл наконец перестал мять шапку и полез в карман сюртука – вытащил кисет, принялся неторопливо набивать трубку, будто это была не менее важная часть церемонии, чем моё объявление.

– Есть, сэр.

Рэнсом тем временем откупорил графин, который принесли из ледника – стекло тут же запотело в тёплом ночном воздухе, – и разлил по трём стаканам что-то янтарное, явно неразбавленное.

– Виски, доктор? – он протянул третий стакан Шульцу почти машинально, не глядя.

– Нет, благодарю, – отозвался тот, вытаскивая вместо этого из внутреннего кармана свою неизменную фляжку с холодным кофе.

Хейл, уже раскуривший трубку, выпустил облако дыма и хмыкнул с наигранным сожалением:

– Опять? Доктор, побойтесь бога. Когда вы уже бросите эту свою привычку? Раньше-то вы были не дурак выпить.

– Мало ли что было раньше, – сухо ответил Шульц, отвинчивая флягу.

– Он же теперь образец добродетели, – вставил Рэнсом, пряча улыбку за краем стакана. – Пример для пациентов. Как это он говорит – organismus, отравленный алкоголем, не может...

– Не может правильно бороться с заразой, – закончил за него Шульц с достоинством человека, которому надоело оправдываться перед одними и теми же людьми уже который месяц. – Я лечу людей от лихорадок и не собираюсь сам заливать себя бурбоном, пока говорю им беречь здоровье. Смейтесь, сколько хотите, господа.

Я тоже улыбнулся и взял свой стакан, полный холодного, крепкого, с дымными нотками бурбона, – и тут же повисла та неловкая пауза, что бывает, когда людям вручили будущее, а они ещё не знают, куда его деть. Комары зудели над беседкой, кто-то из цеховых сторожей прошёл вдалеке с фонарём, и первым не выдержал Рэнсом – отставил стакан, посерьёзнел разом:

– При всём уважении, мистер Лафайетт... на кой чёрт вам это баловство? Война эта. У вас тут всё – заводы, контракты, беседки эти, сад целый, виски вон какой на леднике. Вы, по слухам, с губернатором чаи гоняете. И вы что творите – бросаете всё и в солдаты, под пули. Не моё это дело, конечно, только вот не возьму этого я в толк, хоть убей. Вы здесь на своём месте, как никто во всей Джорджии.

Хейл кивнул, соглашаясь без слов. Я усмехнулся – не потому, что вопрос был глупым, а потому что ответ на него был очень лёгким для меня – таким лёгким, что аналитик внутри даже насторожился.

– Мои друзья там. Мои братья там. Моя репутация там – Я взял со стола шляпу, лежавшую на скамье рядом с графином. – Считайте это предложением, от которого я не могу отказаться.

Шульц задумался на секунду, а потом медленно, с удовольствием, будто пробуя фразу на вкус, повторил её:

– Предложение, от которого нельзя отказаться… Как метко сказано – произнёс он вслух, покачивая головой с искренним уважением человека, ценящего меткое слово больше, чем деньги, которые я ему только что подарил. Он не мог знать, что я процитировал человека из фильма, который будет снят через сто с лишним лет. Я и сам порой уже забывал.

Дом дяди Джона в то утро был похож на растревоженный улей – с той разницей, что улей суетится молча, а тут не смолкали голоса, скрип половиц под беготнёй слуг, стук сундуков о крыльцо. Двое отбыли ещё в конце апреля – Льюис и Бенедикт уехали с первой волной, едва пришли вести о Самтере, и дом с тех пор так и не отошёл от той, первой разлуки. Теперь настал черёд второй – моей и Йеремии.

Йеремия стоял у крыльца уже в форме, непривычно ладно сидевшей на его сухощавой фигуре, и придирчиво осматривал притороченный к седлу карабин – один из первых, что сошли с моего завода специально для кавалерии, и были отдельно проверены, пристреляны и подогнаны по руку каждого из кавалеристов Йеремии индивидуально. Это было дорого, долго, и непроизводительно – но это было минимумом того, что я мог для них сделать. Помню, как один из старых стрелков Йеремии – Джед Хоскинс, немолодой уже мужчина, повидавший ещё мексиканскую войну мальчишкой при обозе, – подошёл ко мне сам, без вызова, снял шляпу и долго мялся, прежде чем выговорить то, что хотел.

– Мистер Генри, – сказал он наконец, комкая шляпу в узловатых пальцах, – я двадцать лет под ружьём, разного повидал. Мне всегда если казённое давали – бери, что дают, не нравится – пошёл вон. А вы... вы велели, чтоб под мою руку подогнали, спросили, левша я или нет, ложе подрезали, чтоб мне сподручно было. Двадцать лет такого никто не спрашивал.

Он неловко замолчал, будто устыдившись собственной многословности – не в привычках было у таких людей, как он, рассыпаться в благодарностях перед хозяином.

– Буду беречь её пуще глаз своих, сэр, – выговорил он напоследок, уже отступая. – Богом клянусь.

Всю весну Йеремия ждал этой партии, как ждут письма от невесты, слал мне записки через день: скоро ли, хватит ли на весь эскадрон, не подведут ли механизмы на скаку. Теперь, когда винтовки наконец были при нём, ему, казалось, не терпелось убраться отсюда поскорее – не от нелюбви к дому, а от юношеского нетерпения, которое не выносит долгих прощаний.

Тётя Мэй стояла чуть поодаль, прямая, как всегда, руки сложены на груди платья, в котором она обычно принимала гостей – сдержанного серого, застёгнутого на все пуговицы, будто броня. Она из всех женщин в доме держалась лучше прочих: ни слезинки, ни дрожи в голосе, пока не дошла очередь обнимать Йеремию. И тут я увидел, как на мгновение – одно короткое мгновение – её лицо дрогнуло, будто трещина прошла по фарфору. Она обхватила его резче, чем позволяли приличия, прижала к себе крепче, чем позволяла её всегдашняя сдержанность, и тут же, устыдившись самой себя, отпустила и отступила на шаг, снова спрятавшись за прежнее ледяное спокойствие. Но я успел заметить: младший сын был её слабостью, единственной трещиной в броне, и все в доме об этом знали, хоть никто вслух не признавал.

Моя же мать не считала нужным прятать что-либо вовсе. Агата вцепилась в меня обеими руками прямо на крыльце, при всех, и разрыдалась в голос – не тихо, по-женски, промакивая платком уголки глаз, а по-настоящему, всхлипывая, не стесняясь ни слуг, ни родни, ни собственного отражения в стеклянной двери.

– Ты вернёшься, обещай мне, что вернёшься, – повторяла она снова и снова, будто повторение могло стать заклинанием.

– Обещаю, матушка, – говорил я, хотя оба мы знали цену подобным обещаниям в такое время.

Сёстры вились вокруг, не находя себе места – Корделия то бросалась поправлять мне воротник, будто от этого зависела моя судьба в бою, то отступала, кусая губы; младшие толклись у сундуков, суя мне в дорожную сумку то вязаные носки, то какие-то сладости, то молитвенник, явно не зная, чем ещё можно помочь, когда помочь ничем нельзя. Дядя Джон наблюдал за всем этим со своего обычного места на крыльце, опираясь на трость, которой на самом деле почти не нуждался – скорее по привычке властного человека держать в руках хоть что-то весомое. Когда суета чуть улеглась, он подошёл ко мне один, без свидетелей, и положил тяжёлую руку мне на плечо.

– Не геройствуй сверх нужного, – сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. – Мёртвый герой семье не нужен. Нужен живой племянник.

Отец стоял чуть в стороне, у самых перил, и, когда пришла его очередь, не сказал ничего лишнего – просто протянул руку для пожатия, задержал её на секунду дольше обычного и произнёс со своей всегдашней сухой иронией:

– Постарайся не заставлять мать разбирать траурный гардероб раньше срока. Это утомительно.

Это было настолько по-лафайеттовски, что я едва не рассмеялся сквозь ком в горле. Мы с Йеремией сели в сёдла почти одновременно – он бросил последний взгляд на мать, которая уже снова успела превратиться в непроницаемую статую, я – на заплаканное лицо своей. Кто-то из слуг открыл ворота. И мы поехали к вокзалу, оставляя позади дом, полный людей, которые не знали, доведётся ли им увидеть нас снова.

У поворота на вокзальную дорогу мы столкнулись с небольшой кавалькадой – и среди всадников, разодетый в новенький, ещё не обмятый на плечах мундир, ехал Такер Эймс. Шрам над бровью – мой подарок ему с той дуэли – белел на загорелой коже, стягивая бровь чуть выше обычного, отчего лицо его казалось теперь всегда слегка удивлённым, даже когда он явно ничему не удивлялся.

Мы обменялись поклонами – ровно такими, каких требовали приличия, ни на дюйм больше и ни на градус теплее. Ни слова. Только взгляды, задержавшиеся друг на друге на секунду дольше положенного, и что-то в его глазах, что мне не понравилось – не злоба даже, а какое-то насмешливое, довольное спокойствие человека, знающего то, чего не знаешь ты.

Когда его кавалькада скрылась за поворотом, Йеремия усмехнулся, поправляя поводья.

– Слыхал? Такер, стало быть, через папашу тёпленькое местечко себе выбил – при штабе генерала Ли. Не в строю, не под пулями – писарем при обозе, считай. – Он фыркнул с той лёгкой юношеской презрительностью, с какой кавалерист говорит о штабных. – Ну да выскочки, что с них взять. Такие всегда норовят поближе к сену, да подальше от огня.

Я хмыкнул про себя. Штаб Ли – это не просто тёплое место вдали от пуль. Это перекрёсток, через который проходят все приказы, все донесения, вся та бумажная кровь войны, которую никто не замечает, пока она не подводит тебя в самый неподходящий момент. Тогда я ещё не знал, насколько окажусь прав.

Вокзал к тому часу уже опустел наполовину – основная волна отбыла ещё в апреле, и оставшиеся составы шли реже, без той истерической праздничности, что провожала первых добровольцев. Не было ни оркестра, ни толп с флагами – только деловитая, чуть усталая суета последних отправок: носильщики, грузчики, offиceры, сверяющие списки.

Роты уже ждали на платформе – обе, вытянутые в две неровные колонны по разные стороны от путей. Кавалеристы Йеремии грузили лошадей в скотские вагоны – те шли неохотно, всхрапывая на дощатых сходнях, пока солдаты уговаривали их вполголоса, кто лаской, кто крепким словцом. А чуть поодаль, у соседнего вагона, стояла моя рота.

Первое, что бросалось в глаза, – цвет. Пока по всей платформе рябило от серого сукна, золотого шитья, начищенных пуговиц и щегольских кепи, мои люди стояли одним сплошным неровным, расплывавшимся с расстояния, пятном буро-зелёного и грязно-жёлтого – рисунок, который я сам придумал зимой, мучая наших портних неровными, бесформенными разводами вместо привычной глади мундира. Издалека это действительно напоминало не форму, а какую-то болотную порчу, расползшуюся по сукну.

На нас откровенно глазели. Кто-то из офицеров соседнего полка, щеголеватый лейтенант в идеально сидящем сером мундире, ткнул пальцем в сторону моих людей и что-то громко сказал спутнику – оба заржали. Пожилая дама у края платформы, провожавшая, видно, кого-то из родных, посмотрела на моих стрелков с нескрываемой брезгливостью, будто те явились с охоты, а не на войну.

Но, впрочем, даже на вокзале, среди ровных линий и чётких углов, форма делала своё дело – не растворяя человека вовсе, для этого здесь было слишком мало пятен и слишком много света, – но ломая его силуэт ровно настолько, чтобы взгляд спотыкался, не находя привычной чёткой фигуры там, где ждал её увидеть. Я заметил, как тот лейтенант, отсмеявшись, на миг потерял взглядом моего сержанта, стоявшего у штабеля ящиков в паре десятков шагов от него – прищурился, повёл головой, будто протирая глаза, и только через секунду снова выцепил его взглядом среди досок и теней. Мелочь, пустяк на вокзале, среди бела дня. Но я уже знал: там, куда мы направлялись – среди кустарника, дыма и перепаханной снарядами земли, – этот же самый пустяк однажды станет разницей между тем, кто вернётся домой, и тем, кто нет. Просто пока, кроме меня, этого никто ещё не понимал. Йеремия, подходя ко мне через платформу, замедлил шаг и оглядел роту с откровенным недоумением.

– Генри... это что за кошмар болотного цвета? – Он даже снял шляпу, будто хотел получше рассмотреть. – Мне казалось, я в курсе всех твоих затей с ротами, но такого мне никто не докладывал.

– Тактика, – коротко ответил я, наблюдая, как один из моих сержантов рявкает на солдата, замешкавшегося с погрузкой ящиков. – Строй идёт сомкнутым каре, ярким пятном, чтобы все видели, где свои, где чужие – это годилось при Ватерлоо. Мои люди будут воевать иначе: рассыпным строем, из-за укрытий, на дистанции. Красивый мундир хорош на параде и заметен издалека – а издалека замеченным будет не выгодно. Помяни мои слова, Йер.

Йеремия покрутил головой, глядя то на моих людей, то на щеголеватых офицеров, всё ещё пересмеивавшихся у соседнего вагона.

– Ну, знаешь, звучит-то разумно... но видок у них, прости Господи, будто вас не в армию призвали, а с чьего-то огорода сняли. – Он усмехнулся, впрочем, без злобы. – Хотя ты и с дрянью своей плесневелой, и с этим заводом вечно всех удивлял, а потом оказывался прав. Посмотрим.

Паровоз впереди коротко и хрипло свистнул, выпуская клубы пара вдоль платформы, и я в последний раз обернулся, окидывая взглядом вокзал – серые мундиры, золотое шитьё, недоумённые лица зевак, – прежде чем занять место во главе своей нелепой, болотного цвета роты.