444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Руслан Мухич » Сталь и хлопок (СИ) » Текст книги (страница 14)
Сталь и хлопок (СИ)
  • Текст добавлен: 5 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"


Автор книги: Руслан Мухич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Дядя Джон вдруг широко улыбнулся – и это было, пожалуй, страшнее любого гнева, потому что таким я его не видел ни разу за всё время, что помнил себя в этом теле: с прищуром, неторопливо, как улыбается человек, который поймал зверя в силок и теперь просто ждёт, когда тот сам перестанет дёргаться.

– Генри, – протянул он почти ласково, и от этой ласковости волосы у меня на спине встали дыбом. – Это всё хорошо. Газеты, тарифы, Канзас, Дред Скотт – всё верно, всё умно, и я готов был бы тебе поверить, будь ты просто внимательным мальчиком. Но объясни мне одну мелочь, раз уж ты так силён в расчётах. – Он отхлебнул бурбона, не сводя с меня глаз. – При чём тут апрель следующего года?

Я замер.

– Киль первого парохода заложили с таким расчётом, чтобы спуск на воду пришёлся на февраль, а прибудет он сюда к концу марта – продолжал он тем же ровным, страшным в своей неторопливости тоном. – Станки для завода приходят партиями, последняя из которых, по счетам Финчли, должна прибыть не позже февраля, и установят ее как раз к концу марта. Хинин и медь ты копишь так, будто рассчитываешь на конкретную дату, а не на смутное «когда-нибудь». А если сопоставить сроки – когда истощатся твои кредитные линии и когда заполнятся твои склады, – выходит одно и то же время, ты не поверишь... конец марта будущего года. Ты не готовишься к буре вообще, Генри. Ты готовишься к буре, которая разразится в точно определённый месяц. – Он подался вперёд, и кресло под ним скрипнуло. – Так что при чём тут апрель, мальчик мой? Отвечай мне теперь честно.

– Дядя Джон, – сказал я, стараясь звучать так же ровно, как звучал бы человек, действительно всё это продумавший заранее, а не выдумывающий на ходу. – Хорошо. Извольте – математика, раз вам нужна математика, а не газетные догадки.

Я начал издалека, с того, что действительно казалось мне твёрже всего остального.

– Тарифы растут третий год подряд, и растут они не сами по себе – за каждым повышением стоит Конгресс, который защищает свою промышленность за счёт нашего хлопка и нашей же покупательной способности. Я смотрел цифры Финчли и других контор – сколько мы платим за станки, за железо, за всё, что ввозим с Севера или через Север, и сколько теряем на разнице пошлин, которые южный штат не может обойти, не выйдя формально из Союза. Это не абстрактная политика, дядя Джон, это счёт, который я вижу собственными глазами каждый месяц, и счёт этот год от года хуже, а не лучше. Тут не нужно быть пророком – достаточно уметь считать.

Я перевёл дыхание, чувствуя, что нашёл верный тон – тон человека, который говорит не о мистике, а о бухгалтерии.

– А сверх цифр – нрав самих южан, который вы знаете лучше меня. Гордость, которая не потерпит второго унижения после Дреда Скотта и Канзаса. Такой народ не станет годами терпеть растущие тарифы молча – рано или поздно кто-то скажет вслух то, что все и так думают, и Каролина, по всему видно, скажет это первой. И вот тут уже, и календарь. Мистер Линкольн вступает в должность четвёртого марта – раньше этой даты никто ничего решительного предпринять не сможет чисто технически, власть в подвешенном состоянии. После инаугурации уйдёт ещё месяц-другой на то, чтобы дипломатия исчерпала себя окончательно, – значит, апрель, самое раннее. А позже августа не начнётся, потому что к уборке урожая ни один южный штат не сможет оторвать от полей достаточно мужчин для настоящей войны. Вот и весь мой расчёт, дядя Джон. Цифры, гордость и календарь.

Он долго молчал, глядя на меня тем особенным, оценивающим взглядом, каким смотрел на цифры в отчётах – так, будто пытался найти в них ошибку и не находил.

– Что ж, – сказал он наконец, медленно кивнув, и лицо его снова стало непроницаемым, привычным. – Складно. Очень складно, Генри.

Поверил ли он – или просто решил, что складной лжи достаточно, чтобы жить дальше в мире, где племянник знает больше, чем положено, – я так и не понял.

– Об этом разговоре – никому ни слова, – сказал дядя Джон, поднимаясь и одёргивая сюртук с той неторопливостью, что означала окончание аудиенции. – Ни отцу, ни Бобу. Спросят – скажешь, что обсуждали твою сыворотку, только и всего. Йеру, пожалуй, можно будет рассказать – но не сейчас, а когда сам почувствуешь, что время пришло. Ты, кажется, неплохо умеешь чувствовать время.

Он взмахнул рукой – коротко, почти царственно, тем жестом, каким отпускают просителя, аудиенция с которым окончена.

– И кстати, о сыворотке, – добавил он уже у самой двери, будто вспомнив о мелочи между делом, хотя я готов был поклясться, что ничего он между делом не говорит. – На неделе тебя пригласят в Медицинскую ассоциацию Джорджии. Покажешь им всё, что показывал Рейнольдсу, и возьми немца с собой, – препарат, метод, результаты. Если понравится – а я позабочусь, чтобы понравилось, – получишь твёрдый контракт. – Он обернулся напоследок, и в глазах его снова мелькнуло то самое, страшное в своей проницательности выражение. – В апреле следующего года.


Глава двадцатая. Сецессия и последствия.

Глава двадцатая. Сецессия и последствия.

Двадцатого декабря я оказался в Чарльстоне почти случайно – приехал по делам, связанным с переводом капиталов, и должен был провести в городе от силы два дня. К вечеру того самого дня город было не узнать.

Колокола ударили разом, будто сговорившись, – сначала где-тo в центре, у Ратуши, потом подхватили и остальные, десятки колоколен разом, и звон этот не стихал, наверное, час. На улицы высыпал, кажется, весь Чарльстон: мужчины размахивали шляпами, кто-то уже палил в воздух из пистолетов, где-то поодаль ухнула пушка – салют, а не тревога, хотя со стороны я не сразу отличил одно от другого. На балконах вывешивали флаги – не звёздно-полосатые, а новые, с пальметто и полумесяцем, будто их шили заранее и просто ждали повода достать из сундуков. Мальчишки бежали по мостовой с факелами, женщины махали платками из окон, кто-то уже затягивал песню, и её тут же подхватывала соседняя улица, ещё не зная слов, но уже зная мотив ликования. Конвент проголосовал. Единогласно. Южная Каролина больше не была частью Союза. Я стоял у окна гостиницы вместе с дядей Робертом, и пока весь город внизу сходил с ума от восторга, он молчал, глядя на факелы и флаги с таким выражением, словно он был на похоронах, где остальные решили, что это свадьба.

– Какие же идиоты, – произнёс он наконец, тихо, почти про себя, будто не рассчитывал, что я услышу. – Боже, какие идиоты.

Он покачал головой, не отрывая взгляда от толпы, и в стекле отражались отблески факелов, дробясь по его усталому, постаревшему за этот вечер лицу.

– Они пляшут так, будто отделение – это уже победа. Будто дальше будут только флаги на ветру и вечный хлопковый рай без тарифов из Вашингтона. – Он поднёс к губам бокал, но пить не стал, просто держал его, будто искал, за что зацепиться руками.

Ещё в ноябре, сразу после известий об избрании Линкольна, я отправил в Ливерпуль письмо с требованием – во что бы то ни стало добиться спуска на воду в январе, деньги на сверхурочные не считать. В январе не вышло: то ли Гримшоу перестраховался, то ли просто физика судостроения оказалась сильнее моей нетерпеливости, но в ответном письме твёрдо обещали – не позднее седьмого февраля.

Я обернулся к дяде Роберту и выложил всё разом: линию на закупку орудий и лафетов, схему довооружения не в Ливерпуле, а в Нассау, через отдельную поставку, вне поля зрения английской таможни – и тут же, не дожидаясь вопросов, разложил аргументы про закон об иностранной вербовке, про то, чем рискует безоружный с виду торговец против вооружённого до отхода, про то, что делать это нужно именно сейчас, пока схема ещё не бросается в глаза никому, кроме тех, кто уже занят этим ремеслом профессионально.

Роберт слушал, не перебивая, только брови его медленно поднимались всё выше, пока я говорил.

– Генри, – сказал он, когда я закончил, – я казначей этой семьи почти двадцать лет. Я видел, как Джон покупал плантации через подставных лиц, видел, как мы обходили хлопковые эмбарго через испанские флаги, видел контракты, от которых у иного адвоката волосы встали бы дыбом. Я думал, меня больше ничем не удивить. – Он покачал головой, но в этом жесте было больше усталого восхищения, чем упрёка. – Оказывается, ошибался.

Он потянулся к одной из папок, полистал, нашёл нужный лист и положил передо мной.

– Линия уже есть. Джон дал добро.

Я моргнул.

– Уже? Я же только что...

– Заранее, мальчик мой, – сказал Роберт, и в голосе его прозвучала та же смесь иронии и настороженности, с какой, кажется, теперь смотрела на меня половина семьи. – Заранее.

Утро двадцатого января выдалось обычным – туман над рекой, запах кофе, стук приборов о фарфор – и именно эта обыденность делала происходящее ещё страннее. Газету принесли вместе с почтой, как приносили каждый день, и отец развернул её так же неторопливо, как разворачивал вчера и позавчера.

Заголовок он прочитал вслух – коротко, без выражения, будто зачитывал сводку цен на хлопок.

– Джорджия вышла из Союза. Двести семь голосов против девяноста.

Ложка матери на мгновение замерла над чашкой. Корделия подняла глаза от тарелки и тут же снова опустила их, не найдя, видимо, ничего, что стоило бы сказать вслух. Никто не вскочил. Никто не предложил тост. За окном, я знал, к вечеру должны были звонить колокола – так было в Чарльстоне месяц назад, – но здесь, за этим столом, новость прозвучала тихо, почти обыденно, как ложится на весы гиря, вес которой все давно знали заранее.

– Это уже не Каролина, – сказал я, сам не зная, зачем произношу очевидное вслух.

– Нет, – согласился отец, складывая газету вдвое и убирая её рядом с тарелкой, как убирают документ, с которым позже придётся работать. – Не Каролина.

Он посмотрел на меня – не тем взглядом, каким смотрел на меня после разговора с дядей Джоном, а другим, более простым и оттого более тяжёлым: осознающим, что война, о которой все говорили абстрактно, теперь будет вестись с его собственной земли, его друзьями и родственниками, и, возможно, его единственным сыном.

– Что ж, – сказал он наконец, беря вилку обратно, будто одним этим жестом закрывал тему хотя бы на время завтрака. – Доедайте. Дел сегодня будет много.

И действительно, за столом больше никто не проронил ни слова о политике – говорили о погоде, о письме от Роберта, о том, что Лавинии нужна новая шляпка к весне. Но что-то в комнате изменилось безвозвратно, и все за этим столом, включая меня, это прекрасно чувствовали, просто предпочитали не называть вслух.

* * *

Рэнсома я нашёл в лаборатории – том самом дощатом флигеле за заводом, что давно провонял кислотой и порохом настолько, что даже одежда, побывавшая там час, потом неделю пахла грозой. Он сидел за столом, заваленным записями, и, судя по нетронутой чашке остывшего кофе рядом, сидел так уже давно.

Газету он, видимо, тоже уже прочитал – она лежала тут же, раскрытая на нужной странице, среди колб и реторт, будто он специально держал её под рукой, чтобы то и дело сверяться с текстом.

– Мистер Генри, сэр, – сказал он, не поднимая головы, когда я вошёл, и в голосе его было что-то новое, чего раньше не звучало – не подобострастие, не обычная деловитая почтительность, а нечто более настороженное. – Присядьте на минуту. У меня к вам вопрос, и, простите мою прямоту, я слишком долго кручу его в голове, чтобы не задать.

– Вы наняли меня прошлой зимой, – продолжил он, наконец подняв на меня глаза. – Вы дали мне лабораторию, средства, свободу экспериментировать так, как ни один завод до сих пор не позволял химику. И сразу же, в первый же день, потребовали результат ровно через год. Не «поскорее». Не «когда сможете». Год. Зима шестьдесят первого, сказали вы. Я вижу к чему всё идёт, я же не дурак, хоть и пьяница. Будет война. И вы хотели иметь новый порох как раз к этой войне, будь она неладна.

Он кивнул на газету, лежащую между нами, как вещественное доказательство.

– Сегодня Джорджия вышла из Союза. Как, чёрт подери, как вы могли это знать?

* * *

Йеремия взял на себя кавалерию – дело для него органичное, он и до войны слыл лучшим наездником в округе, – и уже через неделю гонял десяток парней по учебному полю, отрабатывая построения, о которых я имел весьма смутное представление и в которые предпочитал не вмешиваться.

Мне же досталась стрелковая рота, и здесь я, наконец, мог применить то немногое, что действительно помнил из своей прежней жизни, – не тактику в деталях, куда там, но общие принципы, вбитые чтением военной истории и, чего греха таить, компьютерными играми, которые в прежней жизни казались просто развлечением, а теперь оборачивались единственным доступным мне военным образованием.

Я учил их не строиться плотной шеренгой на открытом поле и не палить залпом по команде, а рассыпаться, использовать любую складку местности, любое дерево или камень как укрытие, целиться, а не просто наводить ствол в сторону противника и стрелять по счёту. Учил окапываться – хотя бы наспех, лопатой, а не гордостью. Учил беречь патроны и стрелять реже, но метче.

Реакция была ровно такой, какую я и боялся получить.

– Это ж трусость, мистер Лафайетт, прости господи, – сказал один из фермерских сынков, здоровенный парень с руками, привыкшими к плугу, а не к винтовке, сплёвывая в пыль. – Прятаться за кустами, будто индеец какой. Джентльмен встречает врага лицом к лицу, в строю, плечом к плечу, а не ползает по канавам, как побитая собака.

Его поддержали одобрительным гулом почти все остальные. По общему убеждению роты – да и, кажется, половины Саванны, – одного южанина хватало на десяток янки, и хватало бы голыми руками, будь на то нужда; вся эта возня с укрытиями и прицельной стрельбой казалась им не военной наукой, а оскорблением их чести и лишним поводом для насмешек за глаза.

Я упрямо продолжал гнуть своё, чувствуя себя отчасти сумасшедшим, отчасти пророком, которого закидывают камнями за неудобную правду, – пока однажды на учебное поле не заявился полковник Гартридж. Он не стоял поодаль молча – заметив меня издали, попросту подошёл сам, тяжело ступая и жизнерадостно окликая по имени, и только потом замолчал, глядя на поле добрых полчаса, пока мои стрелки рассыпались по кустам, залегали, вели редкий прицельный огонь вместо привычного нестройного залпа. Тишина эта – от человека, чей голос обычно был слышен за квартал, – сама по себе значила больше, чем любые слова. Я подошёл, готовясь к очередной отповеди о трусости и позоре.

– Генри, – сказал он вместо этого, задумчиво пощипывая ус и глядя на поле, где двое моих парней как раз перебегали от одного укрытия к другому, – я тридцать лет прослужил и полагал, что видел всё, что можно увидеть в военном деле. Признаться, то, что ты делаешь, выглядит нелепо. Недостойно, если называть вещи так, как называют их вон те юные джентльмены за моей спиной. – Он кивнул в сторону недовольно перешёптывающихся зрителей. – Но, чёрт возьми, в этом что-то есть. Соль в этом есть, Генри. Откуда ты это взял?

Гартридж не дождался ответа – развернулся всем корпусом к недовольно переминающимся зрителям и заговорил уже другим тоном, рокочущим басом, что я помнил ещё с той праздничной ночи, способным, казалось, перекрыть оркестр в бальной зале.

– Эй, горячие головы! А ну слушайте сюда! – рявкнул он, и переговоры среди парней тут же стихли. – То, чему учит вас мистер Лафайетт, – не дурь и не трусость, что бы вы там между собой ни бормотали. Война, сосунки, это не скакать красиво на белом коне, посылая барышням воздушные поцелуи. Я видел войну – под Чапультепеком и Монтереем, – и скажу вам как есть: война – это грязь, кровь, дерьмо и воши. Люди мрут не оттого, что прячутся за кустом, а оттого, что стоят столбом на открытом поле, дожидаясь, пока в них попадут, потому что кто-то вбил им в голову, будто иначе – не по-джентльменски. Так вот: то, чему вас учит мистер Лафайетт, спасёт вам жизнь. Зарубите это себе на носу, пока не поздно.

Он обернулся ко мне, и в глазах его, ещё секунду назад грозных, мелькнуло что-то похожее на гордость – или, может, простое облегчение старого солдата, нашедшего наконец кого-то, кто говорит с ним на одном языке.

– Генри, – сказал он уже тише, – я буду рекомендовать тебя в капитаны. Будешь учить не только десяток этих бездельников.

Март выдался в Саванне промозглым, с тем особенным сырым холодом, что не столько морозит, сколько въедается в кости, – и именно в этой промозглости, глубоко под полом старого заводского корпуса, где никто из посторонних не имел ни повода, ни права спускаться, творилось то, ради чего я потратил почти год терпения, десятки писем и небольшое состояние на подкуп.

Агенты на заводе Спенсера – а точнее, у братьев Ченни в Саут-Мэнчестере, чьи деньги финансировали оружейное дело, – не спешили. Месяц за месяцем они по крупицам копировали то, до чего могли дотянуться: чертёж оснастки здесь, станочную карту там, профиль магазинной трубки, добытый ценой бутылки виски и трёх бессонных ночей одного разговорчивого наладчика. Присылали не разом, а частями, вразнобой, разными пакетами через разных посредников – так, чтобы перехват одного письма не стоил мне всего дела целиком. Переписку пока не досматривали, я знал это точно, но знал и то, что так будет не вечно: почтовые чиновники обеих будущих сторон рано или поздно возьмутся за такие вещи всерьёз, и окно, в которое я протискивался весь этот год, медленно, но верно закрывалось.

К марту у меня на руках был почти полный комплект – не идеальный, не безупречный, кое-где приходилось додумывать самому, восстанавливать логику там, где агент не сумел дотянуться до нужного чертежа, – но достаточный, чтобы за год кропотливой, тайной работы на заводе выстроить собственное, работающее производство.

Последние станки пришли на этой неделе – та самая партия, ради которой я год назад требовал у Финчли увеличения лимита, ради которой Роберт сводил свои бесконечные таблицы движения денег. Их разгружали ночью, тихо, силами доверенных людей, и спускали через специально прорубленный ещё осенью лаз в подвал, который официально числился складом хлопкового пресса, а на деле давно превратился в маленький, тесный, но настоящий оружейный цех.

Я спустился туда в тот вечер один, со свечой, хотя знал, что внутри горят масляные лампы, – просто хотелось пройти этот путь так, как проходил его когда-то, впервые, чтобы почувствовать разницу.

Разница была огромной. Сырьё лежало штабелями вдоль стены – сталь для стволов, латунь для гильз и трубчатых магазинов, орех для лож, аккуратно просушенный и пронумерованный, партия за партией, с той же скрупулёзностью, с какой я когда-то составлял таблицы денежных потоков для Стаббса. Станки, привезённые тремя разными партиями за последний год под видом текстильного оборудования, стояли рядами, уже притёртые, уже настроенные – я узнавал среди них и те последние, сегодняшние, ещё пахнущие ружейным маслом с дороги.

И посреди всего этого – готовые винтовки. Не десяток, не пробная партия для отчёта самому себе. Первые настоящие серии, аккуратно уложенные в промасленную бумагу, ждущие своего часа в деревянных ящиках, на которых нарочно не было ни одной надписи, способной выдать содержимое случайному взгляду.

Мастер, стоявший у ближайшего станка – человек, которому я доверял ровно настолько, насколько вообще можно доверять человеку, посвящённому в такую тайну, – коротко кивнул мне, не прерывая работы.

– К лету, мистер Лафайетт, – сказал он тихо, не отрывая глаз от детали в руках, – будем давать по полсотни штук в неделю. Может, и больше, если наладим вторую линию.

Я стоял среди этого подземного, полулегального изобилия и думал о том, что всё это – не для абстрактного будущего. Это для моих рот, для тех парней, что неделю назад плевались в пыль, называя мою тактику трусостью, а теперь, быть может, останутся живы именно благодаря тому, что лежит сейчас в этих ящиках. Это для правительства, ещё даже толком не оформившегося в Ричмонде, к которому я намеревался явиться не с прошением о финансировании и не с чертежами на бумаге, а с готовым, работающим, проверенным производством – фактом, который невозможно будет отклонить, отложить или передать более богатому конкуренту.

Оставалось только дождаться выстрела. Одного, конкретного, который расставит всё по местам и снимет последнюю необходимость притворяться, что всё это – просто предусмотрительность разумного промышленника.

Я знал точно, откуда он прозвучит. И знал, что ждать осталось недолго.

* * *

Компанию мы зарегистрировали ещё в ноябре – «Лафайетт Трансатлантик», звучное имя для конторы, которая на тот момент состояла из письменного стола, печати и одного клерка. Но эти два парохода, входившие теперь в устье Саванны под флагами, ещё пахнущими краской, отнюдь не были её первым флотом.

Первыми были три старые калоши – латаные, скрипучие пакетботы, купленные Йеремией по дешёвке ещё в декабре у разорившегося нью-йоркского судовладельца, суда настолько дряхлые, что страховщики Ллойда, взглянув на них, только качали головами и удваивали премию. Мы гоняли их между Саванной и Нассау весь январь и февраль – не ради прибыли, прибыль там была смехотворной, – а ради опыта: отработать саму механику снабжения, бункеровку углём в незнакомом порту, маршруты, приливы и мели у Абако, завести знакомство с портовыми чиновниками, агентами, лоцманами, теми же людьми, без чьей молчаливой благосклонности ни один груз не проходит через колониальную гавань без лишних вопросов. Йеремия провёл на борту этих корыт больше недель, чем дома, и вернулся оттуда, кажется, зная в лицо половину нассауской таможни.

И вот теперь, на исходе февраля, в устье реки заходили уже не старые калоши, а настоящий, новый, с иголочки флот – два стройных, быстрых парохода, построенных под конкретную, тщательно продуманную задачу, а не купленных по случаю на распродаже чужого банкротства.

На пристани собралась приличная толпа – не такая, как на праздновании отделения в Чарльстоне, но всё же достаточная, чтобы заставить меня почувствовать себя неловко от направленных взглядов. Купцы, портовые агенты, зеваки, кто-то из городских газетчиков с блокнотом наготове – все хотели своими глазами увидеть новые суда молодого Лафайетта, о которых по городу уже месяц ходили слухи, обраставшие подробностями быстрее, чем я успевал их опровергать.

Первый пароход – я всё ещё не мог привыкнуть, что у него теперь есть имя, – аккуратно, почти торжественно подошёл к причалу. «Агата», вывели свежей краской на борту, в честь матери, а второй, следом за ним, носил имя «Мэй» – в честь матери Йеремии.

Сама тётя Мэй, стоявшая чуть поодаль в толпе встречающих, узнав об этом заранее, объявила затею чванством и ханжеством – «называть посудины в честь живых женщин, будто мы египетские фараонши, увековечивающие себя при жизни», – но, глядя теперь, как её собственное имя медленно проплывает мимо на борту, выведенное крупными белыми буквами, она всё же украдкой поднесла платок к глазам, сделав вид, что просто щурится от солнца на воде.

Матросы на палубе, завидев встречающую толпу, приосанились так, будто входили не в родной порт, а в завоёванную гавань. Йеремия стоял рядом со мной, довольный до самодовольства, сложив руки на груди.

– Ну что, – сказал он тихо, чтобы слышал только я, – теперь у нас, кажется, действительно есть флот, а не флотилия побирушек.

Пока Йеремия шутил про флотилию побирушек, рядом с нами, там же на пристани, остановился незнакомец – высокий, крепко сложенный мужчина с чёрными усиками, в щегольском, чуть более ярком, чем позволяли строгие саваннские вкусы, сюртуке. Он смотрел на пароходы с тем же интересом, что и вся толпа, но во взгляде его читалось нечто иное – не просто любопытство зеваки, а профессиональная, оценивающая приглядка человека, который и сам разбирается в судах не понаслышке.

– Отличные корабли, осадка низкая, быстроходные – пробормотал он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, будто размышлял сам с собой, – а эти площадки на носу и на корме... – он чуть прищурился, скользнув взглядом по пустым укреплённым местам, – очень предусмотрительный заказчик. Весьма.

В его голосе была ирония – лёгкая, почти незаметная, но безошибочно угадываемая тем, кто её ищет, – усмешка человека, который видит чуть дальше, чем положено видеть простому зрителю в порту. Он, кажется, не знал, кто именно хозяин этих судов – просто высказал наблюдение вслух, как высказывают их люди, привыкшие подмечать детали. Договорив, он коротко улыбнулся собственной шутке и, не дожидаясь ответа, двинулся дальше сквозь толпу, растворяясь среди шляп и зонтиков так же легко, как появился. Я проводил его взглядом, и где-то внутри снова, второй уже раз, шевельнулось то самое смутное, необъяснимое чувство – не узнавание, нет, ничего настолько отчётливого, – а просто ощущение, будто это лицо я уже видел, или слышал о нём, или должен был бы вспомнить что-то важное, связанное именно с этим человеком, но мысль ускользала, стоило попытаться ухватить её покрепче, как ускользает во сне забытое имя.

– Ты его знаешь? – спросил я Йеремию, кивнув в сторону удаляющейся спины.

Тот пожал плечами.

– В первый раз вижу. Видно, кто-то из Чарльстона, судя по выговору.

Я ещё секунду смотрел ему вслед, потом просто отмахнулся от неясного тревожащего чувства, списав его на усталость и слишком долгий, слишком насыщенный месяц, и вернулся к более насущным заботам дня.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю