Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"

Автор книги: Руслан Мухич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Глава восемнадцатая, в которой Генри обнаруживает, что владеет шпагой.

Глава восемнадцатая, в которой Генри обнаруживает, что владеет шпагой.

Дом Хэмпширов сиял огнями – вечер по случаю чьей-то помолвки, я успел забыть чьей именно, – и стоило мне переступить порог, как разговоры вокруг делались чуть тише, а взгляды чуть длиннее, чем того требовала простая вежливость. Об этом я уже знал по опыту Чарльстона: слухи в приличном южном обществе распространяются быстрее, чем эпидемия, и куда охотнее обрастают подробностями. К исходу недели, я не сомневался, в гостиных уже рассказывали, что Лафайетт воскресил покойника прямо на верстаке, среди струбцин, читая молитву на латыни.

– Мистер Лафайетт, – прошелестело слева, справа, у буфета с пуншем, – ... фабричный... чудо...

Я улыбался, кланялся, произносил положенные ничего не значащие фразы и уже почти расслабился, когда путь мне заступил молодой человек – примерно моих лет, светлые бакенбарды, уверенная поза человека, который явился поразвлечься за чужой счёт.

– Генри Лафайетт, – произнёс он, растягивая имя так, будто пробовал его на вкус и находил кислым. – Наслышан о ваших успехах в аптечном деле. Правда ли, что вы вылечили какого-то голодранца с вашей фабрики вытяжкой из... как бишь это... дерьма летучих мышей? Сами, должно быть, и собирали, в перчатках-то, наверное, недосуг было.

По залу прокатился короткий смешок – не общий, но достаточный, чтобы я понял: реплика была рассчитана на публику. Я мысленно перебрал всё, что знал об этом человеке. Ничего. Ни лица, ни имени, ни намёка в чужой памяти, которая обычно подсказывала мне хоть что-то – фамилию, дом, к какой семье принадлежит. Пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель. Кем бы он ни был, тело моё его не помнило, а значит, либо я никогда прежде толком с ним не сталкивался, либо... либо сталкивался так, что предпочёл забыть.

– Простите, сэр, – сказал я, стараясь тянуть время, – не имею чести быть представленным.

Он усмехнулся ещё шире, будто это признание доставило ему отдельное удовольствие.

– Не имеете чести, – повторил он со вкусом. – Забавно слышать это слово именно от вас.

– Генри! – раздался рядом голос Корделии, и она возникла у моего локтя с той стремительностью, с какой обычно бросаются растаскивать драку. Взяла меня под руку, крепче, чем того требовали приличия, и зашептала, почти не разжимая губ, так, чтобы слышал только я: – Ты что, правда не помнишь? Это же Такер Эймс. Год назад, за карточным столом – ты обыграл его вчистую, а когда он не смог расплатиться сразу, ты объявил это во всеуслышание. А когда он через месяц принёс тебе долг с процентами – ты бросил деньги в пыль у его ног и сказал, что Лафайетты не размениваются на такую мелочь.

Я стоял неподвижно, чувствуя, как что-то холодное опускается внутри – не страх, скорее узнавание, неприятное, неуютное. Прежний Генри – тот, чьё тело я ношу, чьими руками пишу, чьим голосом говорю, – оказывается, умел быть жестоким. Не по злобе даже, а от скуки, от избытка денег и уверенности, что ему за это ничего не будет. Мальчишка, который спасал негодных щенят от ведра и одновременно мог унизить должника на глазах у половины Саванны – просто так, ради развлечения.

Такер Эймс смотрел на меня, и в глазах его не было и тени того, что можно было принять за шутку. Секунды текли, и я лихорадочно перебирал варианты, понимая, что каждый следующий удар сердца делает молчание всё более красноречивым – и не в мою пользу.

Извиниться? Немыслимо. Извинение перед человеком, которого ты публично унизил, да ещё на глазах у половины местного общества – это будет жестом не благородства, а капитуляция. Южный кодекс чести не признаёт раскаяния. К утру по городу разнесётся не «Лафайетт признал свою неправоту», а «Лафайетт струсил». И этот человек перестаёт быть деловым партнёром, другом, собутыльником. За него не пойдёт ни одна приличная девица. Про его семью будут говорить за спиной с фальшиво-скорбным выражением лица. В общем, дуэль проще.

Промолчать, сделать вид, что не расслышал, отвернуться к буфету? Ещё хуже. Молчание здесь считают не как сдержанность, а как трусость с претензией на достоинство, увы, самый презираемый её сорт.

Ответить резкостью на резкость, в тон, как ответил бы, вероятно, прежний Генри год назад? Такер явно этого и добивался – вывести меня на грубость при свидетелях, чтобы получить формальный повод для вызова уже не с позиции обиженного, а с позиции оскорблённого повторно, с полным правом требовать сатисфакции. И если дело дойдёт до пистолетов, я даже не знал толком, умею ли я стрелять – тело помнило что-то, руки сами знали хват и вес оружия, но было ли этого достаточно против человека, который наверняка тренировался специально ради этого вечера.

Отшутиться? Рискованно вдвойне – фарс на серьёзной ноте оскорбления выглядит ещё унизительнее, чем прямой ответ, будто ты не принимаешь всерьёз собственную вину.

Я чувствовал, как молчание вокруг нас становится плотным, почти осязаемым, как духота перед грозой, и понимал одно совершенно отчётливо: что бы я ни сказал в следующие три секунды, оно определит не только этот вечер, но и то, кем меня будут считать в Саванне до конца моих дней здесь.

Секунды раздумий кончились. Я почувствовал, как лицо само собой складывается в вежливую, чуть скучающую полуулыбку – какой встречают глупую шутку неумного человека.

– Дерьмо летучих мышей, – повторил я задумчиво, будто и вправду взвешивал вопрос. – Занятная догадка, мистер Эймс. Хотя, признаться, удивлён, что вы так свободно рассуждаете о материях, требующих известной... живости ума. – Я сделал крохотную паузу, ровно такую, чтобы зал успел почувствовать, куда я клоню. – Особенно после вашего прошлогоднего опыта за карточным столом, где даже простой счёт, помнится, тоже дался вам не без труда.

Тишина треснула коротким смешком – сначала у буфета, потом ближе, потом уже отовсюду, и смеялись не со мной, а над ним, и это было хуже любого прямого оскорбления. Такер побагровел так стремительно, что даже бакенбарды, казалось, порозовели.

– Впрочем, – добавил я мягче, разворачиваясь чуть боком, как человек, для которого разговор исчерпан, – рад слышать, что моими скромными успехами интересуются даже в кругах, далёких от медицины. Передавайте привет вашему цирюльнику – полагаю, он единственный, с кем вы это всерьёз обсуждали.

Это было уже слишком, и я это знал – но отступать было поздно, а зал уже принял мою сторону, и остановиться на середине значило потерять весь эффект.

Такер стоял, сжав челюсти так, что на скулах вздулись желваки. Смех вокруг него не стихал, кто-то у окна прикрывал рот веером, кто-то откровенно наблюдал за нами поверх бокала, предвкушая развязку.

– Ты забываешься, Лафайетт, – процедил он наконец, и голос его дрожал уже не от растерянности, а от с трудом сдерживаемой ярости. – Мои секунданты навестят тебя завтра утром.

Он развернулся и пошёл прочь сквозь расступавшуюся перед ним толпу – слишком прямо, слишком быстро, как человек, который боится, что, обернувшись, потеряет остатки лица.

Корделия сжала мою руку так, что ногти впились сквозь перчатку.

– Генри, – прошептала она, и в голосе её впервые за вечер не было ни капли того лукавого веселья, с каким она обычно сплетничала. – Что ты наделал? – и на этот раз в её голосе не осталось ни капли прежнего лукавства, только неподдельный испуг. Она вцепилась в мой рукав, будто могла этим удержать меня от завтрашнего утра. – Ты хоть знаешь, кто такой Такер Эймс? Он лучший стрелок в округе, девчонки только об этом и шепчутся – говорят, белке в глаз попадает с сотни шагов, он ни разу не промахнулся на охоте у Ленардов в прошлом месяце. Ты вообще понимаешь, во что ты только что ввязался?

Я потрепал её по затылку – жест старшего брата, привычный и совершенно не соответствовавший тому холоду, что уже успел свернуться где-то под рёбрами.

– Я не белка, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал легко.

Получилось не очень убедительно – я и сам это почувствовал, – но отступать было уже поздно, а показывать сестре, что мне действительно страшно, я не собирался. Не сегодня. Отец ждал меня в бильярдной один, без свечей у карточного стола, только с единственной лампой, что горела над сукном. Кий он держал в руках, но не играл – просто сжимал его, как сжимают вещь, которую хочется сломать, но пока сдерживаются.

– Закрой дверь, – процедил он.

Я закрыл. Он не обернулся сразу, стоял спиной ко мне, глядя на зелёное сукно, будто там были расставлены не шары, а какие-то другие, более важные фигуры.

– Ты понимаешь, – заговорил он наконец, и голос его был непривычно тих, отчего каждое слово звучало только страшнее, – что ты наделал?

Он развернулся. Я никогда прежде не видел его таким – ни в конторе, ни за ужином, ни в тот вечер у полковника. Обычная его невозмутимость, та каменная маска, о которой я уже успел подумать как о его фирменном выражении, была сломана, и из-под неё проступало что-то куда более живое и опасное.

– Ты мой единственный сын, – процедил он, чеканя каждое слово, будто вколачивал гвозди. – И тебя завтра убьют. Эймс – что старший, что младший – оба в бешенстве. И ладно бы дело было только в твоём длинном языке. Это было бы полбеды.

Он сделал паузу, и я видел, как желваки ходят у него на скулах – не от неловкости, от сдерживаемой ярости.

– Три недели назад я, в результате некоторых сделок, увёл прямо из-под носа у старика Эймса контракт, на который он рассчитывал. Вкусный кусок, Генри, очень вкусный. А теперь у него, по счастливой для него случайности, есть законный, освящённый кодексом чести повод пристрелить моего сына на рассвете – и никто слова не скажет, потому что формально ты сам себе это устроил.

Он замолчал, тяжело выдохнул через нос, и я почувствовал, как в комнате будто стало чуть легче дышать – гнев его, хоть и не ушёл вовсе, отступил на полшага.

– В любом случае, – сказал он уже спокойнее, почти устало, – ты здесь всего лишь повод. Это не отменяет того факта, что Эймс – лучший стрелок в округе, и это не байки для горничных. – Он посмотрел на меня в упор. – Что ты намерен делать?

Ответить я не успел – дверь бильярдной распахнулась без стука, и на пороге возник Йеремия, вида такого, будто примчался бегом через весь дом. Он явно слышал если не весь разговор, то достаточную его часть, чтобы сразу перейти к делу.

– Дядя Уильям, – сказал он без предисловий, – мы с парнями вполне можем засунуть Такера головой в реку и подержать там минут десять. Хватить должно.

Отец обернулся к нему так резко, что кий стукнул о край стола.

– И вас послезавтра повесят, – отрезал он. – Блестящая идея, Йер. Просто блестящая.

Йеремия не смутился – судя по всему, он и сам понимал, что предложение было скорее данью привычке, чем серьёзным планом, – и тут же, без паузы, повернулся ко мне.

– Генри, – сказал он уже другим тоном, деловым, – ты ведь, в отличие от всех нас, брал уроки фехтования. Тётя Агата настояла в своё время, помнишь? И вызванный – ты, значит, выбор оружия за тобой. Мне кажется, это отличный вариант.

Отец молчал несколько секунд, глядя на Йеремию так, будто впервые его увидел.

– Хм-м, – протянул он наконец, и на губах его впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. – Неожиданно. Но ведь и вправду – Эймсы шпагу если и видели, то разве что на картинках в книжках, эти выскочки. Ни один из них в жизни клинка в руках не держал. – Он посмотрел на меня уже совсем иначе, чем минуту назад – с расчётом, а не с ужасом. – Да, сын. Это наиболее оптимальный вариант.

* * *

Утро выдалось промозглым – с реки тянуло сыростью, и трава на лужайке перед домом Эймсов была ещё в росе, когда я, кутаясь в плащ больше от нервов, чем от холода, остался ждать в экипаже. Переговоры велись без меня – таков был порядок: принципалы в подобных делах не разговаривают друг с другом до самого барьера, чтобы не усугубить и без того достаточно горючую ситуацию. Всё решали секунданты. С моей стороны выступали Йеремия и Льюис – братья держались плечом к плечу, оба в тёмных сюртуках, оба с невозмутимостью, за которой у южан обычно прячется готовность стоять насмерть за каждую букву договорённости.

Со стороны Эймсов явились двое – незнакомый мне грузный джентльмен в летах, судя по всему, дядя или старший друг семьи, и молодой человек с военной выправкой, назвавшийся кузеном Такера.

– Мы настаиваем на пистолетах, – ответил грузный сразу же на реплику Йеремии о шпагах, даже не утруждая себя предисловиями. – Это оружие джентльменов в наших краях. Клинки – экзотика, забава для французов и итальянцев. Не пристало решать дело чести Юга парижскими игрушками.

– При всём уважении, сэр, – ответил Йеремия ровным голосом, в котором, однако, не было ни капли уважения, – выбор оружия принадлежит оскорблённой стороне. Это прямо прописано в кодексе Уилсона, которым мы все, полагаю, здесь руководствуемся. Мистер Лафайетт выбрал шпаги. Обсуждению это не подлежит.

– Обычай в наших краях... – начал было военный.

– Обычай – не кодекс, – перебил Льюис, впервые подав голос, тихо, но так, что оба Эймса невольно повернулись к нему. – А кодекс однозначен. Если у вас есть письменное возражение, основанное на тексте, мы готовы его выслушать. Устных апелляций к традиции недостаточно.

Грузный джентльмен побагровел почти так же, как накануне сам Такер, но крыть было нечем – Льюис знал кодекс наизусть, и это чувствовалось в каждом его слове.

Последовала долгая, тяжёлая пауза. Военный кузен и грузный дядя отошли на несколько шагов, зашептались между собой – достаточно громко, впрочем, чтобы отдельные слова долетали и до нас. «...не держал клинка сроду...», «...опозоримся...», «...времени бы...»

Они вернулись мрачнее прежнего.

– Мы просим отсрочки, – сказал грузный, стараясь звучать властно, хотя в голосе уже сквозило что-то похожее на просьбу. – Сутки. Условия боя изменились не по нашей инициативе, и требование хотя бы минимальной подготовки – не каприз, а элементарная справедливость.

Йеремия переглянулся с братом. Формально они были в своём праве отказать наотрез – но и выглядеть теми, кто торопится убить противника, прежде чем он успеет опомниться, им тоже было ни к чему.

– Сутки, – согласился Йеремия после паузы. – Не больше. Встречаемся послезавтра, на этом же месте, на рассвете.

Грузный джентльмен кивнул с явным облегчением и, коротко попрощавшись, увёл своего спутника прочь. Йеремия смотрел им вслед с той же лёгкой, почти сочувственной усмешкой, с какой смотрят на человека, покупающего лишний день агонии.

– Сутки им не помогут, – сказал он мне, садясь обратно в экипаж. – Фехтование наука благородная, тому учатся годами. Разве что он передумает и извинится.

* * *

Рассвет два дня спустя был таким же промозглым, как и первый, будто небо над Саванной решило держать единый декоративный фон для всей этой истории с самого начала до конца.

На той же лужайке – примятая трава ещё хранила следы прошлой встречи – собрались те же лица, только теперь и Такер стоял здесь лично, бледный, с плотно сжатыми губами, в белой рубашке без сюртука. Он держался прямо, слишком прямо, как человек, который весь последний день репетировал перед зеркалом, как именно нужно стоять перед смертью, чтобы не выдать страха. Мне, признаться, было не легче. Льюис проверял клинки – два одинаковых эспадрона с острыми, как бритва наконечниками. Йеремия объявил условия сухо, как мог бы зачитывать список товаров:

– Дуэль идет до первой крови. Останавливаемся по первому требованию любого из секундантов, или по слову «сдаюсь». Никаких ударов после остановки. Согласны?

– Согласны, – сказал грузный дядя со стороны Эймсов почти неохотно. Такер выдохнул, явно облегчённо. Йеремия, заметив это, нахально ухмыльнулся тому прямо в лицо.

Я снял сюртук, и холодный воздух тут же вцепился в рубашку. Взял клинок в руку – и вот тут произошло то, чего я всё это время боялся и одновременно на что втайне надеялся: рука сама легла на рукоять так, как никогда бы не легла у человека, ни разу не державшего оружия. Запястье само нашло верный угол, ступни сами развернулись в стойку, вес тела сам сместился на заднюю ногу. Я – Артём – не умел фехтовать ни единого дня в своей прошлой жизни. Я – Генри, точнее, его тело, которым я теперь владел, умело. Мышцы помнили то, чего не помнил разум, и я мог только довериться им, как доверяются течению, когда плывёшь по незнакомой реке.

Такер занял позицию напротив, и по его движениям сразу стало видно то, что вчера уже предсказывал Йеремия: клинок в его руке лежал чужеродно, неловко, как палка, а не продолжение руки.

– Согласно кодексу и совести, я должен сказать: господа, нехорошо, что отпрыски столь уважаемых семейств не могут решить свой спор иначе, – произнёс Льюис ровным, официальным тоном, каким и полагалось произносить эти слова, положенные самим обычаем. – Ещё раз призываю вас отложить оружие и принести друг другу извинения.

– Я готов принести извинения, – сказал я, не сводя взгляда с Такера, – если мистер Эймс извинится первым, за оскорбление, которое он нанёс мне на глазах у всего общества.

По лицу Такера на мгновение пробежала тень – то самое колебание, которое я слишком хорошо успел изучить за годы работы с людьми: страх, настоящий, неприкрытый страх человека, вдруг осознавшего, что через несколько минут в его руке может оказаться клинок против противника, чья репутация фехтовальщика уже не была для него секретом. Он бросил быстрый взгляд на своего секунданта, будто ища в его лице повод отступить с честью, – но тут же, стиснув зубы, взял себя в руки, и на смену страху пришло то упрямое, уязвлённое достоинство, которое не позволяет джентльмену отступить перед свидетелями, даже когда каждая клетка тела кричит об обратном.

– Мне не за что извиняться, – процедил он сквозь зубы, и голос его предательски дрогнул на последнем слове. – Пусть решает оружие.

– К бою, – скомандовал Льюис.

Первые секунды я просто существовал внутри собственного тела, наблюдая со стороны, как оно само парирует неуклюжий, размашистый выпад Такера – коротким, экономным движением, без всякого моего сознательного участия. Клинки скрестились с сухим металлическим звоном, и я почувствовал, как что-то во мне – не страх, а азарт, чужой, унаследованный азарт прежнего Генри – начинает подниматься навстречу опасности.

Такер атаковал снова, отчаянно, вкладывая в удар больше злости, чем техники – да и не было её, этой техники. Моя рука отбила клинок в сторону почти лениво – но лезвие, соскользнув по его клинку, чиркнуло вскользь по брови, оставляя тонкую, быстро набухающую кровью полосу, – и в открывшемся на долю секунды просвете тело само довершило движение: короткий, точный укол в предплечье, туда, где рубашка тут же начала темнеть.

– Стоп! – крикнул грузный, бросаясь вперёд раньше, чем это успел сделать кто-либо из нас. – Кровь! Остановитесь!

Такер замер, глядя на расползающееся пятно с таким искренним изумлением, будто до этой секунды всерьёз не допускал мысли, что всё это могло закончиться его собственной кровью, а не моей. Я опустил клинок, чувствуя, как из тела разом уходит то холодное, чужое хладнокровие, уступая место обычной моей – Артёмовой – дрожи в коленях, которую я, впрочем, изо всех сил старался не показать.

– Удовлетворение получено, – объявил Йеремия ровным, почти скучающим тоном, будто подводил итог самой обыкновенной сделки. – Честь мистера Лафайетта восстановлена. Инцидент исчерпан.

Такер, зажимая рану платком, который тут же подал ему кузен, посмотрел на меня – и в глазах его я не увидел ни благодарности за то, что остался жив, ни, тем более, раскаяния. Только холодную, застывшую ненависть человека, которого унизили не единожды, а дважды подряд, и который этого не забудет никогда.

Глава девятнадцатая. Выборы, а точнее их результаты.

Глава девятнадцатая. Выборы, а точнее их результаты.

Дядя Джон не устраивал приёмов по этому поводу – какой уж тут приём. В кабинете собрались только мужчины: отец, дядя Джон, Роберт, Йеремия, и остальные сыновья Джона – Александр, Натаниэль, Льюис и Бенедикт, пара партнёров по хлопковому делу, и я. Женщинам сюда вход был заказан не формальным запретом, а негласным пониманием, что разговор пойдёт не для их ушей – хотя, подозреваю, тётя Мэй знала содержание этого разговора раньше, чем он начался. Курили много и нервно – сигарный дым висел под потолком плотным слоем, будто сама комната задыхалась. На столе лежала свежая газета, ещё пахнущая типографской краской, с заголовком, который к вечеру облетит, наверное, всю Джорджию: Линкольн избран. Ни единого голоса выборщиков от южных штатов.

Я приготовился услышать что угодно – гневные речи о поруганной чести Юга, о северном высокомерии, о праве штатов, о том, что Вашингтон продал южные интересы аболиционистам, – весь тот патриотический набор, который, я знал, вот-вот выплеснется наружу по всей Конфедерации, ещё не рождённой, но уже зачатой в эту самую минуту. Ждал пафоса. Ждал, что кто-то встанет и произнесёт слово «независимость».

Вместо этого в комнате царил холод – деловой, лишённый всякой патетики холод людей, которые привыкли оценивать любое событие в долларах а не в лозунгах. Слово взял Роберт. Он не встал, не повысил голоса – просто отложил сигару и заговорил ровным тоном, каким обычно зачитывал квартальные отчёты.

– Джентльмены, – начал он, – я не буду говорить о политике. Пусть об этом говорят в Чарльстоне и в газетах. Я скажу о том, в чём разбираюсь, – о деньгах, и попрошу отнестись к этому серьёзно, потому что дело касается всех нас без исключения.

Он обвёл комнату взглядом, будто хотел убедиться, что каждый слушает.

– Наши интересы связаны с Севером куда теснее, чем большинству из вас, полагаю, хотелось бы признавать вслух. Половина наших контрагентов по хлопку – бостонские и нью-йоркские дома. Значительная часть должников, которым мы даём отсрочки под товар и под будущий урожай, – тоже северяне, и векселя эти оформлены в северных банках. А если совсем честно – процентов сорок наших денег, наших живых денег, лежит не здесь, не в Джорджии и не в Чарльстоне. Они лежат на Севере. В банках Нью-Йорка и Бостона, в бумагах, которые выпускают тамошние конторы. В железных дорогах и промышленных займах.

Он сделал паузу, давая всем осознать масштаб.

– Что происходит с этими деньгами, если Юг отделяется – а после сегодняшнего, джентльмены, я не вижу, как этого можно избежать, – я не знаю. Никто из нас не знает. Может быть, ничего не произойдёт, и счета останутся счетами. А может быть, в один прекрасный день северные банки заморозят активы южных вкладчиков как активы враждебного государства, и мы узнаем об этом из газеты, точно так же, как узнали сегодня об избрании мистера Линкольна. Может быть, наши должники на Севере решат, что долг перед конторой из отделившегося штата можно и не платить – а суд, к которому мы обратимся, будет уже не нашим.

Отец слушал молча, сцепив пальцы перед собой. Дядя Джон курил, не глядя ни на кого.

– Я не говорю, что это катастрофа, – продолжил Роберт. – Пока. Но это очень, очень близко к катастрофе, и я считаю своим долгом как казначей этой семьи сказать вам прямо: нам следует всерьёз рассмотреть вопрос о переводе капитала. Не всего – я не безумец, и здесь наша земля, наш завод, наши люди. Но той части, что лежит на Севере, – да. Перевести её сюда, или в Лондон, или в Нассау, пока это ещё можно сделать спокойно, по обычным банковским каналам, а не в панике, вместе с половиной южных вкладчиков, когда двери уже начнут закрываться.

Он снова взял сигару, но не закурил – просто держал её в пальцах, как держат вещь для равновесия.

– Вот что я хотел сказать. Дальше пусть уже политики решают про независимость и про право штатов. Моё дело – деньги, и деньги говорят мне одно: время на нашей стороне ровно до тех пор, пока мы не начинаем его терять.

– При всём уважении, Роберт, – заговорил Патрик Мёрфи, и в голосе его звучала не робость, а, наоборот, некоторая внутренняя убеждённость человека, которому есть что терять по обе стороны будущей границы, – вы предлагаете половинчатое решение. Забрать деньги с Севера – это правильно, но недостаточно. Я предлагаю пойти дальше. У меня в Бостоне и Нью-Йорке родня, надёжные банкирские дома, которым я доверяю больше, чем любому южному конторщику. Переведём туда часть капитала – не как бегство, а как страховку. Что бы ни случилось здесь, за морем – то есть, простите, за Потомаком, – у наших семей останется опора, недоступная ни войне, ни конфискации, ни чьей-либо победе или поражению.

Комната ответила не словами – сперва взглядами, и по ним уже можно было читать расстановку сил лучше любой речи. Отец смотрел на Мёрфи почти растерянно, будто тот заговорил на незнакомом языке – не понимая пока, шутка это или всерьёз. Натаниэль едва заметно кивнул, не поднимая глаз от своего бокала – банкирская часть его натуры явно одобряла холодную логику предложения, даже если высказать это одобрение вслух он бы не рискнул. Йеремия скривился с нескрываемой брезгливостью, как от несвежей устрицы.

Дядя Джон не произнёс ни звука. Он просто смотрел на Мёрфи – долго, тяжело, тем взглядом, каким смотрят не на собеседника, а на предмет, который уже принял решение выбросить, просто ещё не объявил об этом вслух.

– Здесь моя земля, – сказал Джон наконец, тихо, но так, что тишина в комнате стала абсолютной. – Здесь лежат мои родители. Дальше это я обсуждать не намерен.

Мёрфи чуть откинулся в кресле – не капитулируя полностью, но и не желая длить спор дальше – и пробормотал, ни к кому особенно не обращаясь:

– Это конечно, не преступление джентльмены, но это ошибка. Впрочем, воля ваша, я готов слушать дальше.

Дальнейший разговор потёк уже спокойнее, деловитее – как течёт вода, когда самый крупный камень убран с русла. В итоге сошлись на варианте Роберта: капиталы уводятся из северных банков в Лондон, к надёжным английским домам, с которыми у семьи и без того давние дела. Перевести, разместить и ждать, что будет дальше – благоразумно, без демонстративных жестов в ту или другую сторону.

Уже в самом конце, когда все, казалось, готовы были расходиться, дядя Джон заговорил снова – и то, что он сказал, удивило, кажется, всех присутствующих не меньше, чем содержание, сама длина его речи: обычно из него слова приходилось вытягивать, как гвозди из старой доски.

– Знаете, – произнёс он медленно, глядя в потухший камин, а не на кого-то из нас, – я всю жизнь брезговал политикой. Считал это делом крикунов и адвокатов, недостойным человека, у которого есть настоящее дело – земля, хлопок, люди. Пусть, думал я, законники в Милледжвилле и Вашингтоне бранятся между собой, а я буду заниматься тем, что умею. – Он помолчал. – Сегодня, пожалуй, первый раз в жизни я об этом жалею. Может быть, если бы такие, как я, вместо того чтобы презрительно отворачиваться, потратили хоть немного сил на то, чтобы влиять на ход вещей, а не просто наблюдать за ним из окна конторы – мы бы не сидели сейчас здесь, обсуждая, как уберечь деньги от собственной страны. – Он поднялся, тяжело опершись на подлокотники. – Но что уже теперь об этом говорить.

Кабинет пустел медленно – прощания, звук отодвигаемых кресел, шаги в коридоре, – и я уже потянулся было к двери вместе со всеми, когда голос дяди Джона остановил меня, не повышаясь, но так, что ослушаться было немыслимо.

– Генри. Останься.

Отец обернулся первым, и во взгляде его читался тот же вопрос, что застыл на лице Роберта, задержавшегося у порога, – недоумение пополам с настороженностью.

– Джон? – начал было отец.

– Только Генри, – повторил дядя Джон, не отрывая от меня взгляда. – Остальные свободны.

Они ушли – отец с видом человека, проглотившего вопрос, который непременно задаст позже, Роберт молча, одним лишь коротким кивком. Дверь закрылась, и в кабинете стало пусто и гулко. Дядя Джон не сел сразу. Он подошёл к буфету – тяжело, каждым движением выдавая усталость этого длинного вечера, – достал два бокала и графин с бурбоном и налил, не спрашивая, хочу ли я. Поставил один бокал передо мной с глухим стуком.

– Садись, – сказал он.

Я сел. Сердце колотилось так, что я почти слышал его в тишине кабинета, но лицо, надеюсь, оставалось спокойным – тело, по крайней мере, держало осанку прежнего Генри безупречно, что бы ни творилось внутри.

Дядя Джон опустился в кресло напротив, тяжело, как оседает старый дом, и долго молчал, вращая бокал в пальцах, прежде чем заговорить.

– Я давно за тобой наблюдаю, Генри, – начал он, не глядя на меня, глядя в бурбон. – Дольше, чем ты, вероятно, думаешь. Пароходы, которые ты заказал у Лэрда, – торговые, как ты всем объяснил. Только зачем торговому судну усиленные площадки на носу и на корме, я, признаться, долго ума не мог приложить. Станки, которые ты ввозишь на завод, – куда больше, чем нужно для той продукции, что вы сейчас выпускаете. Хинин – в количествах, которые впору закупать военному госпиталю, а не аптеке маленького городка. Медь – партиями, которые я заметил только потому, что сам когда-то торговал ею и знаю, сколько её нужно для честного дела, а сколько – для чего-то другого. И эта твоя плесневая сыворотка, будь она неладна, которая поднимает на ноги безнадёжных.

Я открыл рот, пытаясь найти хоть какое-то объяснение, но он остановил меня одним движением руки, не глядя даже в мою сторону.

– Помолчи, – сказал он тихо. – Смею надеяться, я ещё в состоянии сложить два и два, Генри. Я полвека веду дела в этом городе и кое-что смыслю в людях – иначе не выжил бы в этом деле полвека. А ты, мальчик мой, ведёшь себя не как человек, который надеется на удачу. Ты ведёшь себя как человек, который знает.

Он наконец поднял глаза, и в них не было ни гнева, ни угрозы – только усталая, тяжёлая прямота человека, для которого недомолвки перестали иметь смысл.

– Ответь мне, Генри. Как давно ты догадался о том, что будет?

Я не соврал прямо – врать дяде Джону в лицо после такого разговора было бы, кажется, физически невозможно, – но и правды сказать не мог. Вместо этого я заговорил, и чем дольше говорил, тем убедительнее сам себе казался: напомнил ему то, что он и без меня прекрасно знал, но, кажется, не привык складывать в единую картину. Про Канзас и Небраску, про кровь, что там уже пролилась за вопрос – быть ли новым штатам рабовладельческими. Про дело Дреда Скотта и то, какую ярость оно вызвало на Севере. Про Джона Брауна и Харперс-Ферри – призрак, который до сих пор не выветрился из южных газет. Про то, как окончательно раскололись демократы, отдав Линкольну победу без единого голоса южных выборщиков. Я говорил, что достаточно просто читать газеты внимательнее прочих – не пророчествовать, а считать, как считают урожай наперёд по погоде: облака сгущаются не первый год, и любой здравомыслящий делец обязан был увидеть бурю задолго до первого грома. Я строил это как разговор о трезвом расчёте, о капитанской осторожности перед штормом – а не о карте, которую кто-то мне подсунул заранее.