Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"
Автор книги: Руслан Мухич
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)
Глава третья, в которой Генри устраивают смотрины.
Глава третья, в которой Генри устраивают смотрины.
День субботний прошёл в оглушительной панике. Началось это ещё до полудня и нарастало с каждым часом, как гул перед грозой. Дом, всю неделю дремавший в сонной неге, за одну ночь превратился в растревоженный улей. Хлопали двери, скрипели половицы, по коридорам черными молниями сновали слуги с охапками белья, серебра и хрусталя. Кто-то до блеска натирал перила, которые и без того сияли, кто-то в третий раз перекладывал скатерти, а с кухни тянуло таким количеством жареного, печёного и томлёного, что хватило бы накормить небольшой гарнизон.
Даже Хэтти ни разу не заглянула к «мистеру Генри». Вместо себя она прислала племянницу, безалаберную девчонку лет тринадцати, которая умудрилась перепутать всё на свете: мне принесла коробку сигар, а моему отцу тарелку с мясной нарезкой. За что была тут же, нещадно и с чувством, бита матерью, причём не хозяйкой, а собственной, которая примчалась из кухни на крики, не дожидаясь приглашения. Сама же Хэтти управляла громадным хозяйством особняка виртуозно, не хуже опытного дирижёра: слева она вскидывала бровь, и в столовой начинали полировать серебро, справа поднимала палец, и из подвала возникали окорока. Ключи на её поясе звенели то тише, то громче, как партитура для оркестра, где каждый инструмент знал свою партию и боялся ошибиться.
Особняк, к слову, стоял в самом городе. Я успел понять это по звукам за окном: колёса, копыта, крики разносчиков, колокол церкви на соседней площади. Семья Лафайетт жила в Саванне, поближе к порту, конторам и банкам, а плантации лежали в нескольких часах езды вверх и вниз по реке. Рис и хлопок росли там, на болотистых низинах и суглинках, и управляли ими надсмотрщики, которых нанимали, чтобы хозяевам не приходилось дышать тамошним воздухом. Считалось, что болотные испарения летом смертельны для белых, поэтому в жаркий сезон семья перебиралась на морские острова или в холмы, а зимой съезжались на охоту и сезонные балы. Вся эта география делала Лафайеттов не столько землевладельцами, сколько дирижёрами собственной империи.
Я лежал в своей комнате, куда меня загнала племянница Хэтти, отказавшись выпускать меня без приказа, и слушал. Из услышанного следовало, что дядю Джона панически боятся все. Включая, что особенно любопытно, моего отца. Если линкор «Айова», способный тремя словами исчерпать недельный лимит нежностей, при упоминании этого имени начинал бросать взгляды на часы, то фигура, которая ожидалась сегодня, была явно тяжелее. По моим прикидкам, дядя Джон тянул минимум на дивизию стратегических бомбардировщиков.
В соседней комнате, через стену, шёл военный совет.
– Мама, ну пожалуйста! – Это был голос Октавии, звонкий, срывающийся на слезу. – Можно нам к тётушке Аманде в Нью-Йорк? Хотя бы на неделю! Хотя бы на три дня! Я обещаю вести себя прилично и ни разу не упомяну Юг!
– Нельзя, Октавия.
– Тогда на охоту! В Дезерет! Я слышала, там на охоту ходят все, даже дамы!
– В Дезерете живут мормоны и гремучие змеи, и я не знаю, кто из них хуже. Нельзя.
– Тогда... тогда на поля! – Октавия перешла на отчаянный шёпот. – Хлопок собирать! Я готова, я всё знаю как это делать, я буду собирать, пока пальцы не сотру!
– Октавия…
– Или в школу! – Это подала голос Корделия, и в её интонации было столько трагизма, что даже я, лёжа через две комнаты, проникся. – В самую строгую, с латынью! Мама, мы согласны на латынь!
Наступила пауза. Судя по её длине, предложение о школе было признано таким выходящим из ряда вон, что мать на секунду лишилась дара речи.
– Девочки, – сказала наконец Агата, и голос её был мягким, но с непреклонной сталью в голосе, каковая бывает только у южанок из самых хороших семей – Это ваш крест и ваша обязанность перед семьёй Лафайетт. Дядя Джон приезжает, и вы будете встречать его в лучших платьях, с лучшими манерами и с улыбкой. Это не обсуждается.
– Но мама...
– Не обсуждается.
Кто-то тихо всхлипнул. Кто-то шумно вздохнул. Хлопнула дверь, и по коридору пронеслись шаги, лёгкие, отчаянные, уносящие своих хозяек в спасительное убежище спален. Я лежал и смотрел в потолок, и мне вдруг стало ясно, что «смотрины» назначены не сёстрам, не отцу и не гостям. Смотрины назначены мне.
Я закрыл глаза. Ну что, аналитик, подумал я. Первая проверка на прочность. Причём без права на ошибку.
Дом затих за минуту до его появления.
Не постепенно, а разом, будто кто-то накрыл его колпаком. Перестали хлопать двери, замерли шаги в коридорах, на кухне смолкла посуда. Хэтти лично поправила мне галстук, одёрнула жилет и шепнула так, что услышали бы и в подвале: «Они только молчат и кивают, мистер Генри. Отвечать будут, когда спросят».
Нас выстроили в холле, как выстраивают почётный караул: впереди отец, рядом мать, за ними Корделия, Октавия и Лавиния по росту, и я, слева от отца, с чувством человека, которого вывели на плац без оружия. Прислуга замерла вдоль стен. С утра моросило, к полудню разошлось в настоящий дождь, и он барабанил по крыльцу ровно и монотонно, как метроном.
Подъехала карета. Я услышал скрип рессор, короткий окрик кучера, шаги по ступеням. Лакей распахнул парадную дверь.
Он вошёл, и вместе с ним в холл вошёл дождь: серый, косой, пахнущий мокрой землёй. Но дождь остался у порога. Над головой старика был раскрыт зонт, который лакей держал на вытянутых руках, и мне показалось, что капли, если бы не закон гравитации, с радостью обогнули бы этот зонтик по широкой дуге, и не посмели даже стучать по натянутому шёлку. Они падали, смирные и притихшие, и стекали с рёбер вниз, стараясь не шуметь.
Зонт сложили. Старик остановился на пороге и медленно обвёл холл взглядом.
Ему было под шестьдесят, но время не тронуло ни его спину, ни его волю. Высокий, крепкий, с тяжёлой, резко очерченной линией подбородка и сухими, жилистыми руками, он выглядел так, будто годы не состарили его, а лишь обтесали, сняв всё лишнее и оставив только самое главное, самую суть. Белые волосы, зачёсанные назад, лежали, как серебряный шлем. Те, кто когда-то решал, что старик потерял хватку, давно уже либо влачили нищее существование, либо вовсе перестали существовать. Серые, холодные глаза с лёгкой водянистой поволокой смотрели на нас с тем же хищным, неослабевающим вниманием, которое не угасало в нём даже в минуты видимого покоя.
Если отец источал ауру власти и денег, то от старого Джона исходило нечто древнее и более опасное. Власть отца была профессией, занятием. Власть Джона была призванием, самой его сутью. Она не требовала подтверждений, как не требуют их лесные пожары. Деньги в его присутствии переставали быть деньгами и становились одним из его домашних животных, послушным, прирученным и слегка напуганным. Рядом с ним отец казался управляющим, а «Айова» – прогулочной яхтой.
Воздух в холле изменился. Пылинки в луче света от окна встали по стойке смирно. Огонь в камине загорелся ровнее и аккуратнее. Тело моё, не спросив разрешения, выпрямило спину и опустило глаза на положенные полтора дюйма ниже его взгляда.
Мать шагнула вперёд , исполнив безупречный реверанс, сёстры повторили её движение ровно на одну секунду позже, как того требовали приличия. Отец склонил голову и шагнул вперед, протягивая руку. Джон Лафайетт пожал её и его взгляд остановился на мне.
– Генри, – сказал он.
Голос был негромкий, сухой, без малейшего усилия. Такому голосу не нужно повышаться: его слышат везде.
– Подойди.
Я подошёл. Три шага показались тремя милями. Он рассматривал меня долго, молча, от макушки до носков, как рассматривают лошадь, купленную по рекомендации, или вексель сомнительного банка. Я чувствовал, как этот взгляд проходит сквозь меня и задерживается на каждой детали.
– Говорят, ты болел, – утвердительно произнёс он. – Тиф?
– Да, сэр.
– Три недели.
– Да, сэр.
– Хорошо, что ты жив, мальчик мой, – сказал дядя Джон и потрепал меня по щеке.
Сухая, жёсткая ладонь коснулась кожи лишь на секунду, но эффект был такой, будто в холле открыли окно после долгой духоты. Плечи отца опустились на полдюйма. Корделия выдохнула. Октавия, которая до этого стояла не дыша, позволила себе улыбнуться. Даже пылинки, кажется, вернулись к прежнему беспорядочному танцу. Встреча главнокомандующего, стала тем, чем ей и полагалось быть: семейным ужином.
Дверь в глубине холла распахнулась вновь, и в неё вплыла Мэй Лафайетт.
Именно вплыла: шаг её был так ровен и бесшумен, что казалось, под юбками нет ног, только рельсы. Сухощавая, прямая, как гладильная доска, в платье цвета мокрого гранита, застёгнутом до подбородка, с камеей у горла и с ни единой выбившейся прядью в седеющих, туго стянутых волосах. Ей было под шестьдесят, и каждый год из этих шестидесяти она несла перед собой, как знамя завоёванной территории. Лицо было узкое, бледное, с тонким носом, который, кажется, был создан для того, чтобы морщиться, и с губами, сжатыми в такую прямую линию, что по ней можно было проверять чертежи. Глаза, светлые и водянистые, скользили по нам, не задерживаясь, но фиксируя всё: смятую манжету, слишком яркую ленту, неверный наклон головы.
Первая леди клана происходила из бостонских Кэботов, из тех северных семей, которые считали себя аристократией ещё тогда, когда остальная Америка считала себя колонией. Она вышла замуж за южанина сорок пять лет назад и все годы терпела Юг, как терпят климат: с достоинством, без иллюзий и не забывая напоминать окружающим, чего ей это стоит. Сёстры за моей спиной сделались меньше ростом. Октавия, судя по звуку, перестала дышать.
– Джон, – произнесла она, и голос был холодный и чистый, как звон льдинки о хрусталь, – ты вымок.
– Немного, Мэй.
– Немного. – Она произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус и находила несвежим. Затем взгляд её переместился на нас и совершил медленный, инвентаризационный обход. – Корделия, воротник. Октавия, подбородок выше, ты не в лавке. Лавиния, руки. Агата, дорогая, ты, кажется, снова позволила девочкам открыть слишком много шеи. Впрочем, я не удивлена, это Юг.
Мать улыбнулась так, как улыбаются под расстрелом: безупречно и холодно.
Потом взгляд остановился на мне. Он был как игла, которой прокалывают бабочку, чтобы рассмотреть узор на крыльях.
– Генри. Ты бледен и худ. В таком виде показываться за столом неприлично, но, полагаю, болезнь тебя извиняет.
– Благодарю, тётя Мэй, – сказал я, и тело поклонилось ровно на тот угол, какой ей нравился. Судя по едва заметному сужению глаз, мои извинения принялись условно.
– Ужинать, – объявил отец, и слово это упало, как печать на документ.
Нас рассадили в столовой строго по регламенту, который, похоже, не менялся со времён Вильгельма Нормандского. Отец во главе стола, мать напротив, как противовес на другом конце весов. Джон расположился по правую руку от отца, я по левую, женская половина далее, по старшинству и по степени возможного позора. Белоснежная скатерть, серебро, хрусталь, свечи в тяжёлых канделябрах. Мэй проинспектировала сервировку и осталась недовольна, но не сказала ни слова, что уже было неплохо.
Наступила тишина: густая, звенящая, такая, в какой слышно, как тикают часы в соседней комнате и как Октавия сглатывает.
И тогда двери распахнулись, и вошла Хэтти. Она шла первой, величественная, как флагман флота Его Величества, с ключами на поясе, притихшими до боязливого шёпота, и за ней, строем, по двое, потянулась кухонная прислуга в белых передниках. Четверо мужчин несли огромное серебряное блюдо, а на нём, на подушке из зелени и печёных яблок, лежал гусь: румяный, лаковый, глянцевый, с хрустящей корочкой, пахнущий так, что у меня, три недели питавшегося бульоном, дрогнули колени. За блюдом несли запечённого целиком осетра, с лимоном и укропом, окорок с гвоздикой, миски с рисом, кукурузным хлебом, зеленью и соусами. Хэтти поставила блюдо перед отцом, отступила на шаг и выпрямилась. Взгляд её, скользнув по столу, на секунду задержался на мне. И в нём читалось: «Только попробуйте не съесть». Отец оглядел гуся, как командующий оглядывает поле перед сражением, и взял нож.
Когда с гусем было покончено, я понял, что скоро умру. Не фигурально: три недели бульона не подготовили мой желудок к подобному штурму, и он подавал сигналы бедствия на всех частотах. Хэтти, разумеется, следила. Её взгляд с другого конца стола говорил ясно: гуся вы съели, окорок осилили, теперь осетра, и без разговоров.
Долг есть долг. Я взял кусок.
Осётр оказался божественным. Плотное, нежное, чуть жирное мясо, которое таяло на языке, с лимоном и укропом, с тонкой горчинкой дыма. Я жевал медленно и с уважением, как жуют то, что стоит любых последствий.
– Наш, – заметил отец. Это было почти пространное высказывание. – С Огичи.
– Наши артели берут его там с тридцатых годов, – добавил дядя Джон, не поднимая глаз от тарелки. – При деде начиналось с трёх лодок и одной неводной снасти. Теперь там коптильни, бочки, отправляем в Нью-Йорк и Ливерпуль. Икра идёт в Париж.– Французы любят чёрную икру, – сказал он. – А мы любим платёжеспособных клиентов.
Мэй слегка поморщилась: слово «платёжеспособных» за столом было близко к непристойности, но промолчала.
К этому времени за столом всё изменилось. Свечи оплыли, хрусталь потеплел, разговор потёк лениво, о погоде, о священнике, о дальних кузинах. Октавия наконец позволила себе улыбнуться по-настоящему, Корделия перестала держать спину как шомпол проглотила. Даже тётя Мэй, о чудо, расстегнула верхнюю пуговицу у горла: на одну, ровно на одну, и с таким видом, будто делала огромную уступку истории. Сёстры переглянулись, и в этом взгляде было благоговение.
Подали десерт: пирог с пеканом, кремовые тарталетки, вишню в сиропе. Хэтти, проходя мимо, тихо, но твёрдо отодвинула мою тарелку. «Доктор запретил», – сказал её взгляд. Я вздохнул.
И тут дядя Джон отложил вилку.
Не резко. Просто положил её на край тарелки, промокнул губы салфеткой и произнёс тем же ровным голосом, каким говорил о погоде:
– Уильям, что у нас с Ливерпулем? Последняя партия хлопка ушла?
Тишина за столом стала другой. Мэй поджала губы. Агата тихо отложила ложечку. Корделия, у которой чутьё было отточенное, первой поднялась.
– Мама, тётя, пойдёмте в гостиную?
Дамы встали, шелестя шёлком, и потянулись к двери, как эскадра, получившая сигнал. Уходя, Мэй бросила на дядю Джона взгляд, в котором читалось всё, что она думает о делах за десертом, но вслух не сказала ничего: это была его территория, а её территорией оставалась гостиная.
Отец тоже поднялся.
– В кабинет? – спросил он – я распоряжусь насчёт сигар.
– В кабинет, – кивнул дядя Джон и, помедлив, повернул голову ко мне. – Генри. Ты идёшь?
Отец на долю секунды замер. Я почувствовал это кожей: в этой доле секунды проскочило удивление, за которым пряталось что-то вроде гордости или тревоги.
Кабинет оказался вотчиной отца: тёмные панели, тяжёлый письменный стол, глобус на бронзовой подставке, кожаные кресла, в которых можно было утонуть вместе с портфелем. Но главным была библиотека. Книги стояли от пола до потолка, за стеклом и без, в кожаных переплётах, потёртых от чтения, а не от показной важности. Их явно читали.
Пока отец распоряжался насчёт сигар, а дядя Джон опускался в кресло у камина, как опускается в седло опытный всадник, я получил то, о чём мог только мечтать: меня оставили без внимания.
Я двинулся вдоль полок, стараясь ступать неспешно и вежливо, как ходит по чужому музею выздоравливающий юноша с дурной памятью. Гиббон, Юм, Смит, «Богатство народов» с закладками, Рикардо, Мальтус. Справочники по торговому праву, лоции, атласы. Вергилий и Гораций в оригиналах, читанные ещё, видимо, прежним Генри, потому что на полях виднелись мальчишеские росчерки. Тело потянулось к этой полке само, тёпло и виновато, как к старому другу, которого забросили. Полка с «Ливерпульскими торговыми ведомостями» и хлопковыми сводками за десять лет ничего во мне не пробудила, кроме профессионального аппетита. Вот бы туда.
За спиной щёлкнули ножницы для сигар, потянуло дымом: густым, маслянистым, с шоколадной горчинкой. Кубинские, разумеется. Блокада ещё не началась, и Гавана лежала в двух днях хода от Саванны.
– Так что там с оружейным заводиком, Уильям? – спросил дядя Джон, и в голосе его прозвучало то ленивое безразличие, за которым у таких людей обычно прячется главный вопрос вечера.
Отец ответил не сразу.
– Работает вполсилы. Штат хочет расторгнуть контракты, неисполнение и задержки уже всем надоели. Управляющий пьёт, мастера разбегаются. Килбурн, хозяин, задолжал банку, банк предложил долг нам с существенным дисконтом. Мы взяли заводом.
Дядя Джон поморщился, выпустил облако дыма и посмотрел на кончик сигары.
– Зря. Надо было брать рабами.
– Рабами? – переспросил отец недоумённо.
– Ты не знал? У Килбурна было полторы сотни душ на плантации под Огастой. Это была самая ликвидная часть долга. Люди работают, растут в цене, дают приплод. А завод, – он произнёс слово, как произносят название болезни, – бесполезные ржавеющие железки, и мастера, что уходят к конкурентам. Что с ним делать, я не знаю. Продать невыгодно, закрыть жалко, вложиться нечем. И некого поставить.
Он помолчал и добавил тише, скорее себе:
– Управляющий нужен. Не пьяница, не вор, и чтобы понимал в деле. Где ж такого взять.
Мне не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать взгляд. Он скользнул по моей спине, мимоходом, вскользь, как скользит взгляд по вещи, которая вдруг оказалась не на своём месте в доме. Один раз. Не задержавшись. Я стоял перед полкой и делал вид, что изучаю корешок «Богатства народов». Под пальцами были твёрдая кожа и тиснёное золото. В голове звучало другое: оружейный завод, слабый управляющий, хозяин, которому некого поставить. А у меня за спиной были годы в Ижевске. Спокойно, сказал я себе. Не прыгай. Пусть сами придут. Сигарный дым поднимался к потолку ровными слоями. В камине треснуло полено. Где-то в гостиной, за двумя дверьми, хрустальным смехом звенела Октавия.
– Билл, – сказал дядя Джон, будто сквозь зубы, и разглядывая кончик сигары, а не собеседника, – сколько уже стукнуло твоему старшему?
– Двадцать два. Через полгода двадцать три.
– Двадцать два. – Дядя Джон выпустил дым в потолок. – Мне кажется, хватит ему скакать по окрестностям, бегать по дуэлям и портить девок в Атланте. Мальчику пора привыкать к делам.
Я замер с «Богатством народов» в руках. Дуэли. Девки. Атланта. Тело, надо отдать ему должное, отреагировало первым: уши вспыхнули, а по загривку прошла горячая волна стыда, такая честная и детская, что скрыть её было невозможно. Значит, всё это правда. Я мысленно занёс в пассив три новые строки: возможные дуэльные долги, возможные обиженные отцы и возможные проблемы в Атланте. Аудитор во мне тихо застонал. Отец сидел неподвижно. Скала не дрогнула, но по тому, как медленно он стряхнул пепел, я понял, что каждое слово попало точно в цель и что он уже слышал их раньше, только не при сыне.
– Генри, – сказал он, не повышая голоса. – Оторвись от книг и иди сюда.
Я поставил том на место, старательно, корешок к корешку, выигрывая две секунды, и обернулся. Дядя Джон смотрел на меня из кресла с тем же спокойным, оценивающим вниманием, с каким вчера, наверное, смотрел на партию хлопка. Отец кивнул на свободное кресло между ними.
– Что мы можем ему отдать? – спросил дядя Джон, обращаясь к отцу так, будто меня в кресле не было. Вернее, я в нём был, но в том качестве, в каком в комнате присутствует обсуждаемый предмет мебели. – Образование у него, конечно, аховое, но кровь есть кровь. Должен разобраться. Лафайетты не рождаются бесполезными, они бывают только неотёсанными.
– Я думал о Ливерпуле, – сказал отец. – Мелкие контрагенты по рису и маслу.
– Мелкие дела как раз то, что нужно. Пусть учится на том, чего не жалко. – Дядя Джон стряхнул пепел и принялся загибать сухие пальцы. – Что у нас там лежит без присмотра? Страховая контора в Ливерпуле. Не жалко. Какие-то комиссионеры-концессионеры при порте, тоже не жалко. Что ещё?
– Оптовая аптека Бушара, там ещё какая-то лаборатория при ней. Мне её подсунули вместе с долгами покойного Бушара, она на ладан дышит, разобраться не то, что некогда, даже желания нет.
– Отлично. Даже если мальчик её разорит, то хоть опыта наберётся. А если не разорит, будет чудо, и мы его отпразднуем. – Он затянулся. – Оружейный завод отдавать рано, там серьёзное дело и люди, а он ещё едва передвигается. Хотя... – он помолчал и снова скользнул по мне взглядом, – посмотрим, как справится. Можно и завод. Деньги пусть берет из лондонского и чарльстонского трастов, но лимит будет небольшой. И казначей будет смотреть за каждым его шагом.
– Разумно, – сказал отец.
Они обсуждали это откровенно, без малейшей деликатности, вдвоём над моей головой: сколько я могу потерять, сколько потеря будет стоить и в какой момент её лучше списать. Ни разу не спросили, чего хочу я. Я сидел прямо, с лицом выздоравливающего юноши, и слушал, как два взрослых человека раскладывают моё будущее по ячейкам «не жалко».
Тело моё, разумеется, покраснело. Уши, щёки, шея: густо, до жара, с обидой пополам со стыдом. Оно, кажется, было уверено, что его только что публично высекли.
А внутри у меня, с холодной ясностью, шла совсем другая работа. Они раскладывали по ячейкам «не жалко» мелкие кусочки семейной империи и не замечали, что за чертёж из них складывается. Конторка в Ливерпуле, где три клерка вечно сидели с убытками, но зато у самых ворот европейских денег и знали, какой корабль вышел, какой затонул и кто на этом сколько заработал. Мелкие комиссионеры при порту: люди, которых вспоминают лишь тогда, когда путаются счета, а между тем именно через их руки ползут и слухи, и цены, и грузы. Аптека, дышащая на ладан, со своей лабораторией. И лондонский трастовый счёт, тихий, как заводь в стороне от большой реки денег и хлопка, куда не заглядывали ни старшие, ни завистники.
Каждый из этих кусков в отдельности был мусором. Вместе они выстраивались в стройную систему: страхование, торговля, снабжение, деньги, лекарства. Всё, что нужно, чтобы пережить блокаду, о которой в этой комнате ещё не подозревал никто, кроме меня. Они бросали мне это со смехом и брезгливой миной, как бросают негодные кости щенку. Щенок же, если бы ему позволили выбирать, потребовал бы именно их. Не улыбайся, приказал я лицу. Ни в коем случае не улыбайся.
– Я постараюсь оправдать доверие, сэр, – сказал я тихо, глядя в ковёр, как и положено провинившемуся мальчику.
– Постарайся, – сухо ответил дядя Джон. – Только не как в Атланте.




























