Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"

Автор книги: Руслан Мухич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

Глава седьмая, в которой Генри отправляют в Ливерпуль.

Глава седьмая, в которой Генри отправляют в Ливерпуль.

Записка от дяди Джона пришла с рассветом, на плотной кремовой бумаге, в две строки: «Генри. В контору. К восьми. Д. Л.» Подпись была без росчерка. Я не спал почти всю ночь. Хэтти, заглянувшая в шесть с подносом, осмотрела меня, вздохнула и молча положила на кровать чистую рубашку, будто провожала на плаху. Кофе я выпил стоя. Отец за завтраком не сказал ни слова, только посмотрел поверх газеты и слегка кивнул. Йеремия сработал быстро: вечерняя почта, очевидно, уже легла на стол патриарха.

Контора Лафайеттов стояла на Бэй-стрит, над самой набережной, и была, пожалуй, самым большим зданием, которое я видел в этом городе. Четыре этажа серого камня и кирпича, белые колонны портика, широкие ступени, по которым в этот утренний час поднимались люди в чёрных сюртуках с кожаными портфелями. Над входом, без вывески и без лишних слов, был выбит в камне один-единственный знак: сплетённые буквы «L». Всем, кому нужно, и так было известно, чьё это здание.

Я поднялся по ступеням и вошёл, и остановился. Мне приходилось бывать в разных офисах: в петербургских банках с мраморными холлами, в ижевских заводоуправлениях с портретами ветеранов, в переговорных с видом на Сити и в стеклянных аквариумах, где менеджеры среднего звена делают вид, что заняты. Так вот, здесь было то же самое. Без стекла, без пластика, без гудящих кондиционеров. Но то же.

Огромный главный зал в два этажа высотой, с высокими окнами и балконом по периметру, был полон людей. Клерки сидели за длинными конторскими пультами, склонившись над гроссбухами, и скрип перьев стоял такой, будто где-то работала гигантская мельница. Вдоль стен на подставках висели грифельные доски, испещрённые цифрами: цены на хлопок в Ливерпуле, Нью-Йорке и Новом Орлеане, курсы фунта и франка, движение судов. Мальчишки-посыльные в форменных куртках носились между столами с бумагами, вскрикивая «дорогу!», и никто ни разу не столкнулся. В углу стоял телеграфный аппарат, вокруг которого всегда, что бы ни случилось, толпились трое-четверо, и когда он начинал стучать, все головы поворачивались туда, как подсолнухи.

Никто не улыбался. Все ходили с деловыми лицами, которые я в прежней жизни называл «выражением понедельника»: сосредоточенными, хмурыми, слегка обиженными на весь мир. Кто-то вполголоса, но ядовито ругался на бухгалтера из-за неверной суммы. Кто-то шипел в сторону соседа: «Я же говорил тебе про этот вексель». Двое молодых людей у окна яростно, шёпотом, спорили о курсе, размахивая карандашами. Пахло чернилами, сургучом, нагретым деревом и застарелым кофе. Мне вдруг стало смешно. Это была корпорация. Настоящая, живая, злая, с интригами, дедлайнами, недовольными сотрудниками и начальством на третьем этаже. Только вместо презентаций были гроссбухи, вместо почты посыльные, вместо звонков телеграф. Двадцать первый век, если вычесть из него электричество. Меня заметили. Разговоры не смолкли, но что-то в шуме изменилось: взгляды скользнули по мне, задержались и разошлись с любопытством. «Младший Лафайетт», и что-то еще про тиф. Шёпот шёл по залу волной, и я поймал себя на том, что держу спину прямо и подбородок чуть выше, чем привыкло тело.

У моего локтя, откуда ни возьмись, возник сухопарый человек лет сорока с тонким лицом и чернильным пятном на манжете.

– Мистер Генри? Меня зовут Эллис. Мистер Лафайетт ожидает там. Прошу за мной.

Мы поднялись на третий этаж по широкой лестнице с дубовыми перилами, мимо портретов в золочёных рамах: суровые мужчины в старомодных сюртуках смотрели на меня со стен с видом кредиторов. Мой предок Пьер, основатель. Его сын. Внук. Каждый следующий выглядел чуть жёстче и чуть богаче предыдущего. В конце галереи висело пустое место, и я догадался, для кого оно приготовлено.

Кабинет дяди Джона оказался огромным, светлым и почти пустым. Три окна во всю стену, за ними порт: лес мачт, дым пароходов, вереница подвод у причалов. Тяжёлый письменный стол из мореного дуба, кожаное кресло, глобус, карта мира на стене с красными булавками. И больше ничего. Ни безделушек, ни фотографий, ни цветов. Пространство, в котором человек занят делом, а не собой.

Он стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел вниз, на набережную.

– Закрой дверь, Генри.

Эллис исчез. Я закрыл.

– Садись.

Я сел. Он не обернулся ещё некоторое время, и я успел заметить, как на подоконнике, рядом с его рукой, лежит вечерняя почта, вскрытая и разглаженная. Йеремия не подвёл.

– Я бы не хотел бросать тебя сразу на глубину, – сказал дядя Джон, наконец повернувшись. Голос его был сух и ровен, как всегда. – Я думал, ты походишь здесь, приглядишься, разберёшься с делами. Но в Ливерпуле случилась ситуация. – Он подошёл к столу и положил ладонь на письмо. – Залог по последней партии хлопка. Английский банк требует пересмотра условий и присутствия представителя клана, иначе замораживает линию. Ничего катастрофического. Если дело не запускать, конечно.

– Ясно, сэр.

– Посылать некого. Твой отец нужен здесь, Роберт в Чарльстоне, мои сыновья заняты своими участками. – Он сел, положил перед собой сцепленные руки и посмотрел мне прямо в глаза. – Так что едешь ты.

Тело моё, конечно, попыталось немедленно вжаться в кресло. Я перехватил управление.

– Когда, сэр?

– Сегодня. Пароход «Кассандра» уходит в Нью-Йорк с вечерним приливом, оттуда пересядешь на «Персию» до Ливерпуля. Каюту тебе уже выкупили, Эллис отдаст билеты. – Он помолчал. – С тобой едут наши оружейники. Люди, которые ведут закупки для завода. Познакомишься по дороге. Заодно.

– Заодно?

– Заодно посетишь с ними Энфилд-Арсенал. Их там ждут. Ты завод получишь не для украшения, если получишь, то должен понимать, что покупаешь и у кого. Потом Бирмингем: тамошние оружейники, Вестли Робертс, Уэбли, Тэйлор. Присмотришься. Помолчишь. Послушаешь. Это, – он чуть повёл пальцем, – будет небесполезно.

Он произнёс это тем же тоном, каким говорят «пойди умойся». И только по тому, как задержался его взгляд на моём лице, я понял: это была проверка. Ливерпуль, залог, банки, оружейные фабрики, десять тысяч миль пути и ни одного знакомого лица, выдержит ли это всё мальчик двадцати двух лет. Выдержит или сломается. Стресс-тест.

– Я понял, сэр.

– Хорошо.

Он дёрнул шнур колокольчика, и дверь мгновенно распахнулась. Вбежал молодой человек лет двадцати пяти, взмыленный, с раскрасневшимся лицом, с толстой кожаной папкой под мышкой и с таким выражением, будто всю ночь готовился к штурму.

– Теперь по делу, – сухо сказал дядя Джон. – Слушай внимательно. Повторять не буду.

Он не встал и не потянулся к карте. Сидел, сцепив пальцы на столе, и говорил ровно, как диктуют письмо.

– Залог по этой партии составляет сорок тысяч фунтов. Это, конечно, мелочи, но для банка нет. Потому они и торгуются. Ты не торгуешься. Ты приходишь, выслушиваешь, говоришь, что доложишь мне, и уходишь. Условия пересматриваем только в нашу пользу, а если не в нашу, то не подписываем ничего. Ни единой бумаги без нотариуса Пембертона. Понятно?

– Да, сэр.

– Страховую проверь за три года. Не ищи воров, они там есть, но воры мелкие, не трать время. Подыщи хорошего счетовода там, на месте. Ищи, кто из клерков умеет считать. – Он на секунду умолк. – Всё. Уоллес.

Уоллес, ждавший у двери, шагнул вперёд и раскрыл папку. Он делал это на бегу, не глядя на меня, как человек, у которого на часах уже опоздание. Он выдохнул и вытащил две тонкие книжки в тёмных переплётах. – Чековые. Банк Джорджии и «Барингс». Лимит по «Барингс» вас не касается, там основная линия, девятьсот тысяч фунтов под хлопок, вы работаете только со своим счётом, тысяча фунтов без согласования. Дальше письменно. Телеграф до Нью-Йорка, дальше не достанет, так что думайте заранее. Шифр внутри, на третьей странице.

Он говорил о девятистах тысячах фунтов так, как говорят о погоде на завтра. Я кивнул с лицом человека, которому всё понятно, и почувствовал, как под жилетом медленно холодеет спина. Девятьсот тысяч фунтов. Четыре с лишним миллиона долларов. Один хлопковый кредит, «основная линия». А на моём столе лежали сорок тысяч, и их называли мелочью.

– И ещё, – добавил Уоллес, перелистывая страницу. – Мистер Лафайетт, по облигациям. Казначей просил напомнить: надо решить насчёт покупки. Нью-Йорк, «Ливингстон и Кларк», доступный объём – на миллион с небольшим.

– Свободные деньги, – сухо сказал дядя Джон, не поднимая головы. – Должны же где-то лежать. Пусть лежат у янки. Они, по крайней мере, платят вовремя.

Он произнёс это с лёгкой усмешкой, и Уоллес улыбнулся вежливо, как улыбаются шутке начальства. А я не улыбнулся, потому что в этот момент сложил то, чего они и знать не могли.

Миллион долларов в облигациях северных железных дорог и штата Нью-Йорк лежал в сейфе на Уолл-стрит и был скучной заначкой, о значении которой не подозревал даже тот, кто её сделал. Я вспомнил завтраки в «Лафайет-хаусе» и Иду, которая между креветками и кофе рассказывала, что семья выжила только потому, что Генри Лафайетт сумел вытащить остатки денег и вложить их в верфи Сан-Франциско, и до меня дошло, что эти деньги, скорее всего, и есть тот самый миллион, который в той истории пролежал всю войну у янки и дождался своего часа. В этой истории всё пойдёт иначе, и рассчитывать на прежний исход было бы глупо, но сама мысль, что я держу в руках то, на чём когда-то стояло будущее семьи, почему-то успокаивала. Я ничего не сказал, взял папку, чековые книжки и письма, кивнул и услышал за спиной:

– Ступай, Генри. Пароход не ждёт.

У двери я обернулся. Дядя Джон уже стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на порт, в котором через год, через пять лет всё будет иначе. Внизу шумела контора, скрипели перья, стучал телеграф. Мимо неслись посыльные, кто-то тихо и зло ругался из-за неверной суммы. Мир жил, торговал и ничего не знал.

К вечеру небо над рекой налилось свинцом, а прилив, как и обещал дядя Джон, пришёл минута в минуту.

Отец проводил меня до ворот дома и там остановился. Мать обняла, и тело моё выдержало это, не расплакавшись, только потому, что я заранее договорился с ним об условиях. Сёстры махали с крыльца, синие от холода и счастливые: тётя Мэй уехала, не дождавшись прогулки. Хэтти всучила мне корзину с провизией, которой хватило бы до Ливерпуля и обратно, и шепнула, что мистер Генри пусть надевает фуфайку, потому что в море сыро, и пусть не спорит со старой Хэтти хотя бы раз в жизни. Я не спорил.

Порт встретил меня шумом, который невозможно перепутать ни с чем. Скрип блоков, крики грузчиков, стук бочек по доскам, лязг цепей. Пахло дёгтем, мокрой пенькой, хлопком, тысячами кип, сложенных вдоль причалов, как крепостные стены. Разносчики перекрикивали друг друга, где-то пиликала скрипка, и над всем этим стояла тёмная вода, отражавшая огни.

«Кассандра» ждала у дальнего пирса.

Колёсный пароход, длинный и низкий, белый с чёрной трубой, из которой уже лениво тянулся дым. Огромные кожухи гребных колёс, обшитые резным орнаментом, придавали ему вид нарядной гончей, а тяжёлый балансир машины, выглядывавший над палубой, ходил вверх и вниз, как коромысло, отмеряющее время. Вдоль борта горели фонари, на носу белело выведенное золотом имя. Название мне не понравилось. Троянская пророчица, которой никто не верил. Впрочем, о совпадениях я в последние недели предпочитал не думать.

У трапа стояли трое мужчин.

Они держались чуть в стороне от суеты, вокруг дорожных сундуков, перевязанных ремнями, и по тому, как они стояли, я узнал их прежде, чем Эллис, семенивший рядом, успел открыть рот. Так стоят люди, привыкшие к цеху: широко, чуть косолапя, с руками, которым всегда нужно что-то держать.

– Господа, – сказал Эллис, – мистер Генри Лафайетт. Он сопровождает вас в Англию по поручению мистера Джона. Мистер Генри, ваши оружейники: мистер Хейл, двадцать лет в Спрингфилде и на Харперс-Ферри. Мистер Бриггс, станочник. Мистер Дюкло, стволовик, из Нового Орлеана.

Больше Эллис ничего не добавил, и я не стал спрашивать. Хейл кивнул скупо. Бриггс смотрел на меня быстро и косо и тут же отводил взгляд. Дюкло прижимал к груди ящичек с инструментами, как младенца.

– Господа, – сказал я. – Рад знакомству.

– Взаимно, сэр, – ответил Хейл. Ровно, вежливо, без единой ноты, по которой можно было бы догадаться, что он на самом деле думает.

Но тело моё, чуткое, как сейсмограф, уловило всё. В том, как Бриггс отвёл взгляд, в том, как Дюкло поджал губы, в том, что Хейл не протянул руку. Ни одной грубости. Ни одного слова. Просто тонкая, стеклянная стена вежливости, за которой трое взрослых, много видевших людей рассматривали двадцатидвухлетнего повесу с чековой книжкой и не находили в нём ничего, кроме фамилии.

Мы поднялись на борт. Матросы подхватили сундуки, кто-то крикнул про якоря, и на палубе началась привычная сутолока, которая предшествует отплытию. Я оставил вещи в каюте, первого класса, с бархатной койкой и латунным умывальником, и поднялся наверх, чтобы проститься с землёй. У фальшборта, чуть в стороне, спиной ко мне, стояли мои спутники. Они не слышали, как я подошёл. Ветер уносил половину слов, но вторая половина долетала до меня.

– ...десять лет, – говорил Бриггс приглушённо, зло. – Десять лет мы пытались получить приличные станки. А нам в боссы прислали мальчишку. Который, говорят, только и знает, что бухать и драться на дуэлях.

– Тише, – сказал Хейл.

– Я тише, а он всё равно там, наверху, и решает, что с нами делать. Завод для них, – Бриггс произнёс слово с отвращением, – не дело. Так, лишний хвост. Получили за долги, хотели бы сбыть, да дураков мало. Через год закроют, вот увидите. Или продадут какому-нибудь янки с потрохами.

– Мне шестьдесят скоро, Иона, – глухо сказал Дюкло. – Где я найду место? В Новом Орлеане стволы делают немцы, дешевле но и хуже. Я всю жизнь делал хорошее оружие для людей, которые ценят хорошее оружие. Мы едем в Англию, чтобы что? Зачем? Чтобы мальчик научился? Или чтобы нам объясняли, как мы отстали?

– Может, и то, и другое, – сказал Хейл. В его голосе не было злости, только тяжёлая, измотанная усталость. – Я не знаю, Огюст. Ничего никто не знает. Три года говорили «подождите, будут деньги». Теперь говорят «поезжайте, посмотрите Энфилд». Зачем? Для чего? Что они хотят? Если бы хотели закрыть, просто закрыли бы.

– А если хотят, чтобы мы сами ушли? – сказал Бриггс. – Без жалованья, без выходных? Чтобы не платить?

Наступила пауза.

– Мальчик ничего не решает, – сказал Хейл наконец. – Он приложение. Но, – он помолчал, – вежливо надо. Он представитель хозяев. Как он расскажет, так и будет.

Я стоял в тени трубы и слушал. Уши горели, кулаки сжались сами: прежнему Генри это было бы невыносимо, он привык, чтобы его любили. Но во мне сидел ещё и человек, двадцать пять лет проработавший на заводе, и он слышал другое. Хейл держался вежливо, и только, двое других просто боялись. По опыту я знал, что на таких заводах люди, которых не замечают, обычно знают о деле больше тех, кто ими распоряжается. Может быть, и здесь так. Проверить это пока было нечем.

Не торопись, сказал аналитик. Сначала послушай. Я вышел из тени, прошёл к фальшборту и встал рядом, как ни в чём не бывало. Трое мужчин обернулись и замолчали. Это были не враги. Это был главный актив, который никто не заметил. Люди, – сказал аналитик. – Оборудование заменимо. Люди нет. Держи их близко. Я вышел из тени, прошёл к фальшборту и встал рядом, как ни в чём не бывало. Трое мужчин обернулись и замолчали.

– Красивый вечер, – сказал я, глядя на огни порта. – Господа, я хотел сказать вам одну вещь, пока мы не в море и нас никто не слышит. Я не разбираюсь в оружии. Совсем. Вы знаете гораздо больше меня, и мне это известно. Поэтому в Англии вы будете смотреть, а я буду слушать. Всё, что вам покажется стоящим, скажите мне. Всё, что вам покажется мусором, тоже. Мне нужны не поклоны, а мнение.

Хейл долго смотрел на меня. Лицо его не изменилось, но в глубине серых глаз что-то чуть сдвинулось, как сдвигается стрелка на приборе, которому подкрутили калибровку.

– Слушаюсь, сэр, – сказал он.

Это всё ещё было «слушаюсь», а не «верю». Но между этими двумя словами лежала целая дорога, и я решил, что начало положено. Раздался протяжный гудок. Загремели цепи, заскрипели гребные колёса, и «Кассандра» медленно, почти нехотя отвалила от пирса. Вода зашумела под кожухами, пена побежала по бортам, а огни Саванны поползли назад, всё мельче и мельче, пока не слились в единую золотую нить над чёрной рекой.

Глава восьмая, в которой Генри приезжает в Ливерпуль.

Глава восьмая, в которой Генри приезжает в Ливерпуль.

Мы провели в море девятнадцать дней, если считать нью-йоркскую пересадку, и все они, за вычетом первых двух, слились в одну серую качающуюся полосу.

К концу второй недели меня наконец-то перестало выворачивать наизнанку, что я счёл личной победой. В Атлантике нас трепал шторм, потом ещё один, поменьше, и «Персия», хвалёная красавица Кунарда, ходила ходуном так, что суп, который с выражением героической обречённости разносили стюарды, помещался в полутора ложках. Я лежал в каюте, обнимая латунный умывальник, и вспоминал, что после смерти в Саванне мне было легче. Тело Генри, только-только отбитое у тифа, худело на глазах. Когда на девятнадцатый день выглянуло солнце и я выполз на палубу, Хэттина фуфайка висела на мне, как на вешалке.

Я сидел в шезлонге у переборки, закутанный в плед, бледный и почти не зелёный, и смотрел, как на горизонте вырастает низкая серая полоса. Англия. Пахло углём, сырой шерстью и чем-то кислым, фабричным: запах страны, которая уже сто лет делала всё на свете.

Рядом на бухте каната сидел Дюкло. Отвратительно свежий, румяный, с сияющими усами. Шторма он переносил, как гуси дождь. За всё плавание он ни разу не пожаловался, съедал за обедом всё, что ему ставили, а в самые страшные ночи, по словам Бриггса, спокойно спал и храпел. Ящичек с инструментами он держал на коленях и что-то в нём перебирал.

– Англичане, мсье Лафайетт, делают хорошие стволы, – говорил он неторопливо, с мягким креольским выговором, не отрываясь от своих железок. – Но у них одна беда: они гонятся за чистотой канала. Полируют, доводят, а потом удивляются, что ствол в бою забивается порохом за двадцать выстрелов. Хороший ствол должен быть не гладким, а правильным. Нарезы, вот где всё решается. Глубина, шаг, число. Если шаг слишком крутой, пуля рвёт свинец и кувыркается. Если слишком пологий, не стабилизируется и летит куда хочет.

– И потому, – сказал я, глядя на воду, – у Энфилда три нареза, а не пять или семь? Чтобы меньше забивалось, и чтобы пуля с полым основанием, из мягкого свинца, легче садилась в нарез при выстреле, а не при заряжании?

Дюкло перестал перебирать железки.

– Вы знаете про пулю Минье?

– Немного, – ответил я, не успев подумать. – Расширяется от давления газов, вход свободный, поэтому заряжать можно так же быстро, как гладкоствольное. Потом пуля Притчетта, потом Энфилд. Единственная беда: свинец в нарезах остаётся, и через полсотни выстрелов надо чистить, особенно если порох плохой. Поэтому на Юге с его селитрой...

Я осёкся. Тело, как всегда, промолчало, зато аналитик сообразил, что вместо того, чтобы сидеть и кивать, я с абсолютной уверенностью прочёл лекцию человеку, который тридцать лет делал стволы, и что двадцатидвухлетний юноша с томиком Горация в анамнезе такого знать не мог никак.

– Читал где-то, – сказал я, глядя в сторону и стараясь, чтобы это прозвучало лениво. – В журнале. Не помню.

Дюкло долго смотрел на меня своими печальными карими глазами. В них не было подозрения, скорее любопытство, какое бывает у человека, нашедшего в старом сундуке вещь, не подходящую к остальным.

– В журнале, – повторил он.

– Да.

– В каком?

– Не помню. Я много читал во время болезни.

Дюкло хмыкнул, тихо, в усы, и вернулся к своему ящичку. Но я видел, что он ещё некоторое время поглядывал на меня краем глаза и что, доставая очередной инструмент, чуть замешкался, будто обдумывал что-то. Никакого доверия ещё не было. Но в тот день «мальчишка» впервые превратился в «мальчишку, который что-то знает».

Впереди, из утренней дымки, медленно вставал Ливерпуль: лес мачт, десятки дымящих труб, бесконечные кирпичные склады вдоль Мерси и над всем этим тёмная пелена, в которой тонуло солнце.

Ливерпуль встретил нас дождём, что после Саванны показалось почти родственным жестом.

Я стоял у окна съёмной квартиры на Рэнфорд-стрит, с чашкой скверного кофе, и смотрел, как по стеклу ползут капли. Внизу грохотали подводы, кричали разносчики, где-то далеко гудел пароход. Квартира была тесная, тёмная, пахла углём и сырыми обоями. Оружейников Эллис расселил в пансионе за углом. Впереди был день, полный дел: письмо Гарстону, визит в страховую, знакомство с комиссионерами. Я не сделал пока ничего, потому что второй час подряд разговаривал сам с собой.

Ну что, Артём, сказал я мысленно. Первый день. Давай по списку...

И остановился.

Имя прозвучало в голове чужим. Не неприятным, а именно неправильным, как чужой пиджак, который вроде сидит, но жмёт в плечах. Сорок девять лет оно было моим. Я прислушался к телу, и оно ответило тихо, без обиды, но твёрдо: не то. Не Артём. Генри. Так звала мать, так звала Хэтти, так отзывались уши и позвоночник, раньше мысли.

Я постоял, глядя на дождь.

Ладно, подумал я. Генри так Генри.

Это было не капитуляцией, а бухгалтерской проводкой: имя сменило владельца, актив остался тот же. Артём Морозов лежал где-то в цюрихской ячейке, на первых страницах рукописи. Здесь работал Генри Лафайетт. Разница со временем, наверное, сотрётся.

Потом в голову пришёл вопрос, который я до сих пор обходил. Нормальный попаданец, если верить книжкам из метро, первым делом мчится в матушку Россию. Спасать отечество, вразумлять царя, ковать победу. Отчего я сижу в Ливерпуле и считаю чужие залоги?

Я честно попробовал представить. Россия 1859 года: Александр Второй, готовящаяся отмена крепостного права, Крымская война позади. Кого там спасать? Страна как раз шла уверенным курсом на реформы, и мешать ей было бы глупо, а помогать нечем. Промежуточный патрон? Разумеется. Прямо сейчас, только сначала изобрету бездымный порох, потом нормальную латунь, потом унитарный патрон, потом пистолет-пулемёт, а уж потом, на десерт, и промежуточный. Дорожная карта у меня готова, не хватает мелочей: химии, металлургии и ста лет.

А главное, и это меня удивило больше всего, я не чувствовал тяги. Не тосковал по Петербургу, по дождю на Фонтанке, по Ижевску с его прудом и заводом. Когда пытался вспомнить родину, вспоминал квартиру, где ужинал в одиночестве, и офис, где лечил чужие убытки. Родиной это называть как-то не получалось. Родиной, кажется, называют место, где тебя ждут, а меня в Саванне ждала нянька с ключами, и это выходило убедительнее.

Странная мысль. Я допил кофе, сморщился, отодвинул чашку.

Зато здесь был чай. Нормальный, хороший чай, крепкий, с бергамотом, в тонкой фарфоровой чашке, из которой не стыдно пить. Ну, впрочем, я ведь в Англии.

И тут меня пронзила ещё одна мысль. Бездымный порох...

Флешбэком из прошлого накатила картина: кухня Ольги в Ижевске. Сама Оля, в моей футболке, растрёпанная, курит в форточку, и её стройные ноги, соблазнительную верхнюю часть которых футболка едва прикрывает, болтаются туда-сюда над линолеумом. Она рассказывает про то, что любит больше меня, белого вина и своих двух кошек: про историю оружия.

– ...и вот представь, Тём, пироксилин придумали ещё в сорок шестом, а нормальный порох из него сделали только через сорок лет. Знаешь почему? Потому что вату не умели отмывать. Кислота остаётся внутри волокна и сидит там, как мина. Через месяц оно само вспыхивает на складе, и пожалуйста, полфабрики нет. Первые заводы взлетали один за другим, во Франции, в Англии, в Австрии. Все бросили. А потом додумались измельчать массу в кашу и мыть, мыть, мыть, пока лакмус не перестанет краснеть. Потом растворить в эфире со спиртом, продавить, порезать на зёрнышки. И всё. Вся тайна в промывке и в терпении.

Я тогда кивал, курил вторую сигарету и думал о завтрашнем совещании по кредитному лимиту. Оля затянулась, стряхнула пепел в блюдце и добавила с той усмешкой, которую я любил больше всего:

– Гениальных изобретателей там было ноль. Были упрямые люди, которые хоронили коллег и продолжали мыть вату.

Я стоял у окна с чашкой в руке, а в голове с пугающей ясностью лежало всё, что она тогда говорила. Промывка. Измельчение. Проверка нагревом. Растворитель. Зерно разной формы, чтобы регулировать скорость горения. Не формулы, не пропорции, не температуры, но карта местности, на которой шульцевские колбы могли пройти за месяцы то, что человечество проходило четверть века.

Я сел и стал считать, потому что считать я умею.

Бездымный порох для Конфедерации значил бы не «ещё одно оружие», а другую войну. Юг проигрывал числом, и главным его шансом было то, чтобы каждый солдат стоил трёх. Без дыма стрелок невидим: на позиции не видно облака, по которому находят и накрывают. Меньше нагара, значит, винтовка стреляет дольше без чистки. Выше скорость пули, значит, дальше и настильнее огонь. Флоту и береговой обороне это давало мины и снаряды нового класса, а против блокады такое оружие дорогого стоило. Пехоте Севера предстояло идти на позиции, которых она просто не видит.

Срок? До апреля шестьдесят первого оставалось год и четыре месяца. На массовый армейский порох этого не хватит. Но на первые партии для флота, мин и небольших отрядов стрелков, при деньгах клана, при Шульце с его колбами и при хорошем британском химике из Ливерпуля, при этом самом раскладе ...

Я поставил чашку на блюдце. Она тихо звякнула. Похоже, подумал я, что успеть можно.

А если успеть к апрелю, когда в Ричмонде ещё никто не знает, чем воевать, то платить за готовый образец будет государство, а деньги лягут в семейную кассу, и вряд ли кто-нибудь станет спрашивать, откуда у мальчишки такие идеи. Мысль была ещё сырая, без цифр и сроков, и я не стал додумывать её до конца, чтобы не спугнуть.

* * *

Следующие три недели слились в одну длинную серую деловую полосу, в которой я почти не помню ни погоды, ни обедов, хотя впрочем, погоду как раз я помнил. Ноябрьский Ливерпуль забыть невозможно. С мистером Гарстоном из «Барингс» всё обошлось быстро и скучно, как я и рассчитывал: залог оказался обыкновенной процедурой, которую Йеремия раздул до размеров бедствия, я выслушал условия, ничего не подписал, вежливо сказал, что доложу в Саванну, и получил на руки все бумаги. Дядя Джон остался бы доволен. Нотариус Пембертон, сухой, как старая корка, прочёл их за час и нашёл две ловушки, о которых я бы сам не догадался, за что я его тут же нанял на постоянной основе.

Страховая контора оказалась ровно тем, чем её описывали: три клерка, вечные убытки и никакой славы. Но, разбирая книги за три года, я быстро нашёл то, что искал. Воров там было двое, мелких и не слишком опасных, а вот молодой клерк по фамилии Дженкинс, сутулый, близорукий, вечно с чернильными пальцами, вёл свои записи так, что по ним можно было восстановить каждую сделку до пенни. Его я и посадил управляющим. Такой же расчёт сработал с комиссионерами: из шести человек я оставил четырёх, и все ключевые места отдал людям, которые не улыбались, и как мне показалось, вовсе не умели, и которых в конторах считали занудами. Занудство, как известно, самое недооценённое качество в финансах. К концу месяца в обеих конторах наконец сошлись балансы, а я впервые за всё время в этом веке почувствовал себя на своём месте. Нотариус Пембертон посматривал на меня с уважением, и моё тело даже загордилось.

Начал я с того, что три дня просидел в конторе над книгами за три года, пока не увидел картину целиком: контора брала любые риски по одной ставке, не глядя ни на судно, ни на шкипера, и почти все убытки давали два десятка плохих полисов. Двух мелких воров я уволил тихо, без скандала, потому что шум в этом ремесле дороже украденного. Дженкинсу я велел завести единый журнал: на каждый полис судно, груз, маршрут, шкипер, ставка, чем кончилось. Впервые в жизни он получил линейку и чистые листы и был так счастлив, что забыл поблагодарить.

Новому управляющему я оставил три правила, изложенные коротко, как диктуют телеграмму. Ничего не страховать без записи в журнале и без справки о судне по реестру Ллойда. Плохие риски брать только по высокой ставке, а лучше не брать вовсе. Крупные грузы никогда не держать целиком, а сбрасывать большую часть на перестрахование. Премии собирать в срок, претензии оплачивать быстро, если честные, и проверять всё, если сомнительные. Пембертон одобрительно хмыкнул, а я добавил последнее: раз в месяц присылать мне сводку убытков по категориям, потому что через год по этим сводкам я собирался понять, чьим судам можно доверять.

Кроме журнала и правил я ввёл в конторе ещё несколько вещей, которые в двадцать первом веке считаются азбукой, а здесь выглядели причудой. Над столом Дженкинса появилась таблица, где по каждому судну, порту, сезону и шкиперу считалось, сколько мы получили в премиях и сколько выплатили, и старые андеррайтеры из соседних контор сначала посмеивались над «бухгалтерской забавой», а через полгода стали просить копию. Я ограничил долю капитала, которую можно рискнуть на одно судно или один порт, чтобы одна штормовая неделя в Ирландском море не вытрясла кассу. Тот, кто принимал риск, перестал платить претензии и вести книги, а крупные выплаты стали подписывать двое. Раз в месяц мне на стол ложилась одна страница с премиями, выплатами и главными рисками, и читал я её так же, как когда-то читал отчёты по портфелю. Честные претензии мы платили в течение недели, и об этом быстро узнали в порту.

Забегая вперёд, должен не без гордости сказать, что эти немудрёные меры привели к тому, что через год контора, фиксировавшая три года подряд убытки, принесла прибыль в шесть раз больше, чем самая удачная её година за всю историю. Капитаны, прежде обходившие нас стороной, шли к нам сами.

Вечером я сидел в номере гостиницы на Лорд-стрит, камин дымил, но не грел, и вся его польза сводилась к тому, что от него несло углём. Пар изо рта я, конечно, не пускал, но был к этому близок. Смотрел на карту Атлантики, приколотую к стене булавками от шляпок, и думал о блокаде.

Я знал, что она будет. Знал, что через полтора года Север перекроет южные порты, хлопок застрянет на пристанях, а всё, что Югу нужно для войны, от лекарств до селитры, придётся возить в обход кордона, ночью, без огней, на быстрых серых пароходах, которые Конфедерации предстоит строить и покупать в панике и втридорога. Мне же было нужно оказаться там раньше всех остальных. Значит, мысль была простая, хотя и громоздкая. Суда потом. Сначала дорога: британская вывеска, деньги, которые ходят по трассе быстрее грузов, склады в Нассау и Гаване, агенты, которые торгуют сахаром и ромом и ни о чём другом не помышляют. Если война начнётся, у меня будет готовая дорога, по которой остаётся пустить корабли. Если не начнётся, останется обычная торговля, тоже неплохо.