444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Руслан Мухич » Сталь и хлопок (СИ) » Текст книги (страница 8)
Сталь и хлопок (СИ)
  • Текст добавлен: 5 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"


Автор книги: Руслан Мухич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Глава десятая, в которой Генри дарят завод.

Глава десятая, в которой Генри дарят завод.

Рождественский стол накрыли на двадцать пять персон – это не было роскошью, а исключительно строгой необходимостью. Дядя Джон любил, чтобы семья собиралась целиком раз в год: посмотреть, кто поправился, кто похудел, кто перестал появляться, и сделать выводы. Пока я ехал в карете, мать успела оглядеть меня трижды, поправить галстук дважды и шепнуть, чтобы я ел и молчал, а не наоборот. За столом должны были собраться все, кого можно было назвать Лафайеттами хотя бы с натяжкой: техасские кузены, прискакавшие на своих полудиких мустангах через половину континента ради гусиной ножки и родственного одобрения, две каролинские тётушки, которые не разговаривали друг с другом с прошлого Рождества по причине, забытой уже всеми, кроме них самих, и вдова какого-то дальнего дяди, чьё место в генеалогическом древе никто толком не мог объяснить, но которую всё равно сажали ближе к центру стола, потому что так было принято. Ещё более дальних родичей, из тех, что появляются на горизонте раз в поколение с письмом и вежливой просьбой о займе, в этом году, как и во все прочие, не позвали: у дяди Джона было твёрдое, никогда не озвученное вслух правило – за один стол с ним садится тот, кто носит фамилию не как украшение, а как орден, то есть соответствует ей и достоин её. А попрошаек он на дух не переносил.

Зал в доме дяди Джона был размером с небольшую церковь. Свечи в трёх люстрах, остролист вдоль каминной полки, серебро, от блеска которого слезились глаза. Слуги двигались вдоль стен как тени, чужие, незнакомые, вышколенные до полной незаметности: не чета Хэтти, которая всегда умудрялась присутствовать в комнате, даже когда выходила из неё. За столом я оказался слева от дяди Джона, на месте, которого раньше не занимал, и это заметили все. Мэй, сидевшая напротив, прошлась по мне взглядом, как таможенник по подозрительному чемодану, и обнаружила, что я поправился, подстрижен и одет безупречно. Она была заметно разочарована.

Детей на взрослый стол не сажали, чтобы не смущать десерт визгом и пролитым соусом, поэтому их поместили в детскую гостиную за соседней дверью, и оттуда время от времени долетал приглушённый шум: смех, стук ложек, чей-то возмущённый рёв, быстро утихший под рукой няньки. У Александра их было уже пятеро, мал мала меньше, и следом за отцом переняли его же спокойную, хозяйскую манеру держаться, даже за игрой. У Натаниэля было трое, а его жена в свет в этот сезон не выходила вовсе: она была на сносях четвёртым, и это обстоятельство обсудили ровно один раз, вполголоса и со сдержанной гордостью, как виды на урожай. У Бенедикта было двое, а жена Льюиса, о существовании которой я до сегодняшнего дня почти забыл, тоже сидела за столом очень осторожно и по той же самой причине, которую все понимали, но никто не озвучивал.

Мэй за ужином то и дело морщилась на доносившийся из-за стены шум и вполголоса, но так, чтобы услышали все имевшиеся в наличии невестки, замечала, что в её время детей приучали к тишине раньше, что нянькам в их домах определённо переплачивают, и что «этот грохот, право, невыносим для пищеварения». Невестки кивали с одинаковым выражением лиц, отработанным, судя по всему, годами: покорным и совершенно непроницаемым.

Первую половину ужина говорили о погоде, церкви и чьей-то помолвке. Гусь, окорок, устрицы, пудинг с изюмом, который зажгли и внесли в темноте, вызвав восторженный визг Октавии и суровое «Барышни!» матери. Отец ел молча, но время от времени поглядывал на меня, и уголок его рта изображал то, что в этой семье считалось удовольствием. А потом дядя Джон отложил вилку.

За столом всё стихло не сразу, а волной, от его конца к дальнему.

– Уильям, – сказал дядя Джон, не повышая голоса, – оружейный завод.

Отец кивнул.

– Три месяца назад я сказал, что отдавать его рано. Мальчик едва ходил. – Он повернул голову ко мне, и светлые холодные глаза остановились на моём лице. – Теперь он встал на ноги.

Фраза прозвучала со вторым слоем смысла, и все за столом эту двусмысленность поняли.

– Завод переходит к Генри с первого января. Со всем, что там есть: контрактами с правительством штата, людьми, станками и убытками.

Роберт церемонно наклонил голову, как человек, подтверждающий, что бумаги действительно есть и в них действительно всё правильно.

– Условия те же, что по остальным активам, – добавил он сухо. – Лимиты, согласования, ежемесячный отчёт. Завод приносит убытки уже четвёртый год. Если через год он останется в убытке, вопрос будет рассмотрен заново.

– Благодарю, сэр, – сказал я. – Я оправдаю ваши ожидания.

– Не мои. Семьи, – ответил дядя Джон, и вернулся к пудингу.

Вот и всё. Ни поздравлений, ни тостов. Завод стоимостью, на глазок, под сотню тысяч долларов передали мне между гусем и десертом, как передают соль. Но за столом это поняли иначе. Я почувствовал это раньше, чем увидел: воздух изменился. Разговоры возобновились, но стали тише и осторожнее, как бывает там, где кто-то перешёл из одной категории в другую. Слева и справа, вдоль стола, головы поворачивались ко мне и тут же отворачивались. Со стороны сыновей Джона я ощущал это особенно ясно, потому что они сидели рядом, все четверо, и делали вид, что ничего не происходит.

Старшему, Александру, было около сорока: массивный, спокойный, с отцовской челюстью и глазами, которые не умели скрывать расчёт. Он ведал плантациями и всю свою жизнь исходил из убеждения в том, что всё остальное в семейном бизнесе существует для обслуживания земли.

Второй, Натаниэль, сухой и желчный, очень похожий на дядю Роберта, занимался земельным банком в Огасте и смотрел на меня так, как смотрят на новую строку в расходной части отчёта: с интересом и лёгким раздражением. Льюис, любимец женщин и самый шумный из всех нас, пил вино и улыбался, но улыбка его на этот раз опоздала на секунду. Четвёртый, Бенедикт, тихий, лет тридцати, мало говоривший и много слушавший, не изобразил ничего, и это было красноречивее всего.

Раньше они видели во мне забавного троюродного братца, светского бонвивана и пустышку, затем – слегка остепенившегося юнца, которому отдали игрушки. Аптека, страховая на задворках Ливерпуля и комиссионеры, о которых никто не вспоминал, были именно игрушками. Завод уже не был игрушкой. Завод это люди, оборудование, оружие и государственные заказы, а слово «оружие» в ноябре 1859 года, после Харперс-Ферри, звучало в Саванне очень громко. В семье на их глазах появилась ещё одна величина, и следовало эту величину оценить и взвесить. Они умели считать не хуже меня, и теперь пересчитывали.

– Генри, – сказал Льюис, наклоняясь через стол с бокалом в руке, – поздравляю. Это, кажется, лучшее, что случилось с заводом Килбурна за четыре года. Хуже уже не будет.

– Постараюсь не подвести ожиданий, – сказал я.

– Не сомневаюсь. – Он улыбнулся шире. – Только береги руки. Оружейное дело штука грязная.

Слева от него Натаниэль отрезал кусок окорока и, не поднимая глаз, произнёс так, чтобы услышал только я:

– Заводу нужны станки. Станки стоят денег. Деньги у казначея. – Он положил кусок в рот, прожевал и добавил: – Роберт скуп, но не глуп. Сделай так, чтоб твои цифры ему пришлись по нраву.

Это было почти предупреждение. Или почти совет. Или почти угроза – я в тот момент так и не разобрал. Йеремия сидел на другом конце стола, рядом с матерью. Он поймал мой взгляд, поднял бокал на дюйм и чуть заметно улыбнулся. Улыбка была дружеской. Но глаза, внимательные и точные, в этот момент считали то же самое, что и глаза его братьев. Я поднял свой бокал в ответ. Аналитик во мне спокойно отметил: с этой минуты я перестал быть безобидным и неприметным. Тело, конечно, привычно покраснело, но теперь к этому добавилось что-то новое: холодное, сосредоточенное чувство человека, которого впервые принимают всерьёз и который знает, что это опаснее, чем когда тебя недооценивают.

– Пудинга, мистер Генри? – спросила горничная, кажется, её звали Саманта, возникнув за плечом с подносом.

Я взял пудинг. Тётя Мэй смотрела на меня через стол, и в её взгляде впервые с моего возвращения в этот дом появилось что-то новое. Не участие – нет, участие было ей чуждо органически, как чуждо гранитной глыбе беспокойство о погоде. Это была заинтересованность. Живая, если это слово вообще применимо к гранитной статуе, и совершенно определённого рода – так смотрят на актив, о котором вчера думали как о безнадёжном, а сегодня выяснили, что он вдруг начал приносить дивиденды.

Едва десерт закончился и дамы поднялись из-за стола, она не пошла в гостиную сразу, а сначала подступила к матери. Разговор их вёлся негромко, вполголоса, но кое-что до меня всё же донеслось – обрывками, через головы гостей, – и от этих обрывков явственно повеяло фатой, лентами и всем прочим ужасом, от которого любой здравомыслящий мужчина инстинктивно старается держаться на безопасном расстоянии.

– ...теперь, когда у него завод... – говорила Мэй.

– ...ещё слишком рано, он так молод... – пыталась защищаться мать, но без особой уверенности, как человек, знающий заранее, что оборона обречена.

– ...чем раньше, тем лучше подберём, пока не набежали остальные вертихвостки, Агата, дорогая, ты же знаешь этих...

Йеремия стоял ближе всех к этой сцене, слышал куда больше моего, и когда наши взгляды встретились, на его лице явственно читалось сочувствие – глубокое, братское, почти что искреннее. Портила картину только ядовитая ухмылка, которую он даже не пытался скрыть, предвкушая, судя по всему, казни египетские, которые вот-вот обрушатся на мою голову. Я решил, что пудинг определённо заслуживает моего полного внимания, и сосредоточился на нём с большим усердием.

После десерта мужчины перешли в бильярдную. Йеремия расположился на краю бильярдного стола, покручивая в пальцах кий, которым явно не собирался пользоваться по назначению.

– Господа, до Нового года ещё неделя, погоды стоят прекрасные, – заметил он лениво, ни к кому конкретно не обращаясь. – Грех сидеть по домам. Надо бы поддержать традицию, съездить пострелять. Кто со мной?

– Охота, – скучающе обронил дядя Джон, не отрываясь от сигары. – Без нас. Я уже отохотился своё лет сорок назад.

Роберт коротко кивнул в знак согласия, не отвлекаясь от собственных мыслей – казначей, судя по всему, вообще с трудом представлял себя вне конторских стен. Отец так и вовсе не обратил внимания на слова племянника, занятый раскуриванием трубки.

– У меня контракты на будущий урожай, а на носу распределение площадей под весенний сев, – сказал Александр, не отрываясь от бильярдного стола. – Мне, знаешь ли, в феврале не до перепелов будет, если сейчас всё не разложить по полочкам. Езжайте без меня.

– Ну вот, – сказал Йеремия, обводя взглядом оставшихся, – как всегда, вся ответственность за поддержание традиции падает на плечи достойнейших. – Он повернулся ко мне с той самой ядовитой ухмылкой, которую я уже видел за столом. – Генри, ты едешь. Это не просьба, а спасение. Как раз пропустишь пару-тройку ужинов у маминых подруг – поверь, для здоровья это будет полезнее любой охоты.

Намёк был прозрачен, как стекло, и я счёл за лучшее не уточнять.

– Куда едем? – спросил я, решив, что согласие безопаснее любых возражений.

Тут оживились техасские кузены – оба загорелые до цвета седельной кожи и явно скучавшие весь вечер среди столового серебра и разговоров о хлопковых фьючерсах. Оба были ровесниками Натаниэля, может, чуть моложе.

– На перепела к нам в Техас – далековато, – заметил старший, – но если хотите настоящей охоты, а не ваших танцев за оградой парка, могу предложить кое-что получше птицы.

– Например? – заинтересовался Льюис, немедленно вспомнив, кажется, о существовании охоты вообще.

– Медведь, – сказал младший кузен с той небрежностью, с какой обычно говорят о погоде. – В зарослях у Брасос-ривер их в этом году развелось порядочно. Но это неделя пути в один конец, не меньше, так что для рождественской прогулки не годится.

– А у нас есть речные плантации, – вставил Йеремия, явно не желая уступать техасцам инициативу в собственной семейной традиции. – Там отличная утиная охота, и никуда не нужно ехать неделю. Генри, тебе, кстати, полезно будет освежить память – ты там охотился раз двадцать, пока не заболел.

Я кивнул с видом человека, прекрасно помнящего все двадцать этих разов, и мысленно взял на заметку ещё одну графу в список того, что мне только предстояло вспомнить или изобрести заново.

Натаниэль, до этого молчаливо слушавший, отложил наконец свою газету.

– Я, пожалуй, тоже поеду, – сказал он неожиданно. – Банк переживёт без меня три дня, а вот я вряд ли переживу, если я останусь дома слушать, как она в очередной раз обсуждает пелёнки со своей матушкой.

Бенедикт молча кивнул в знак того, что тоже присоединяется – судя по всему, для него это был максимум красноречия за весь вечер.

Я не сразу заметил шевеление у приотворённой двери. Сначала это был просто шёпот, торопливый и заговорщический, потом приглушённое хихиканье, потом чьё-то отчаянное «нет, не смей!» – и я уже успел с облегчением подумать, что моих сестёр среди этих голосов, кажется, нет, когда дверь распахнулась настежь, и в бильярдную ворвалась девочка лет четырнадцати, с растрёпанной косой и лицом, пылающим решимостью, за которую большинство генералов отдали бы многое.

– Дядя Йеремия! – объявила она с порога, ни к кому больше не обращаясь. – Я тоже еду на охоту.

Наступила пауза, в которой было слышно, как в камине потрескивает полено.

– Катарина, – произнёс Йеремия, отчаянно пытаясь сохранить серьёзное лицо, – Катарина, милая, охота – это грязь, холод, и мужчины, которые ужасно сквернословят, когда думают, что их не слышат дамы.

– Я и не такое слышала, – гордо заявила она. – Когда papa разговаривает с управляющими на полях. А стреляю я не хуже кузена Бенедикта, между прочим. Он сам говорил.

Александр издал звук, средний между кашлем и стоном раненого зверя, и стремительно заинтересовался узором на бильярдном сукне. Уши его, я готов был поклясться, порозовели ровно в тон рождественским лентам на камине. Бенедикт, к которому обратились с этим свидетельством, внезапно сосредоточил всё внимание на содержимом своего бокала.

Дальнейшее заняло от силы полминуты. Со стороны коридора донёсся шелест юбок, полный сдержанного ужаса, – и в дверях один за другим возникли тётя Мэй, чьё лицо приобрело цвет фарфоровой чашки, мама, старательно скрывавшая под маской крайнего возмущения то, что было очень похоже на едва сдерживаемую улыбку, и, наконец, сама мать Катарины, которая не произнесла ни звука вовсе, потому что все силы уходили у неё на то, чтобы не лишиться чувств прямо на пороге бильярдной.

– Катарина Элизабет-Мария Лафайетт, – начала тётя Мэй голосом, от которого, казалось, начала подмерзать вода в графинах, – извольте немедленно...

Договорить ей не дали – девочку, подхватив с двух сторон, уже уводили прочь, а из глубины коридора ещё долго доносилось слаженное, почти хоровое шипение трёх голосов сразу, объяснявших юной леди всю глубину и полную необратимость совершённой ею социального падения.

Йеремия проводил всю процессию взглядом, в котором восхищение мешалось с чем-то похожим на фамильную гордость, и повернулся к столу.

– Славная девчонка растёт, – сказал он одобрительно. – Жаль, что не мальчиком родилась. Ну что, господа, значит, решено: выезжаем завтра.



Глава одиннадцатая, в которой Генри вносит небольшие управленческие инновации.

Глава одиннадцатая, в которой Генри вносит небольшие управленческие инновации.

Кабинет управляющего заводом достался мне вместе со всем прочим наследством Килбурна: тёмная комната с единственным окном, засиженным мухами столом и шкафом, набитым бумагами, в которых царил хаос, достойный отдельного археологического исследования. Я потратил на неё меньше недели и куда больше денег, чем следовало бы, но результат того стоил.

Стол я развернул от стены к двери – просто потому, что сидеть спиной к входу в собственном кабинете казалось мне варварством, унаследованным явно не от прежнего управляющего, а от какого-то более далёкого предка с плохими инстинктами самосохранения. Одну стену целиком отдал под доску: не грифельную панель для мела, которых в конторе хватало, а огромный лист пробкового дерева, обтянутый холстиной, куда можно было приколоть что угодно булавками. На неё легли листы бумаги, разрезанные на аккуратные квадраты – не то чтобы клейкие, конечно, восемьсот пятьдесят девятый год не располагал такой роскошью, но с обмакнутым в жидкий клейстер уголком, который держался ровно столько, сколько нужно, и легко отставал, если требовалось переместить мысль в другую колонку. На квадратах – задачи, по одной на листок, цветными карандашами по категориям: красным – срочное, синим – заказы из Ливерпуля, зелёным – то, что можно отложить. Три колонки под общим заголовком, который я вывел крупными буквами: «TO DO / DOING / DONE».

Рядом, на второй доске, висела схема завода – цеха, склады, маршруты движения материалов, – начерченная так, как я привык чертить блок-схемы бизнес-процессов: прямоугольники, стрелки, узкие места, обведённые красным. Хейл, впервые увидев её, долго стоял молча, а потом сказал одну фразу, которую я счёл высшей похвалой, доступной человеку с его характером: «Так и есть. Впервые вижу, чтобы это нарисовали».

Стулья для посетителей я поставил не напротив стола, как трон перед просителями, а сбоку, у низкого столика – для разговоров, а не для аудиенций. На отдельной полке выстроились гроссбухи в новом порядке, с ярлыками, которые я сам вывел по трафарету: не «разное» и «прочее», как было заведено у прежнего управляющего, а по категориям, с датами и номерами.

Отец приехал на завод в первую неделю января – без предупреждения, что было в его духе, – и застал меня как раз за тем, что я переставлял очередной синий квадратик из колонки «DOING» в колонку «DONE» с чувством глубокого, почти детского удовлетворения.

Он остановился в дверях и некоторое время молча разглядывал доску, не произнося ни слова. Взгляд его скользил по цветным квадратикам, по стрелкам на схеме цехов, по надписям, и по лицу отца – по этому граниту, привычному лишь к минимальным колебаниям рельефа – прошло что-то похожее на искреннее любопытство.

– Что это? – спросил он наконец, кивнув на доску.

– Способ видеть все дела сразу, сэр – сказал я. – Что сделано, что в работе, что ещё не начато. Подсмотрел кое-что в Англии, у одного инженера на верфи – он так вёл учёт заказов, чтобы ничего не терялось между столом и памятью. Я немного доработал под наши нужды.

Отец подошёл ближе, взял один из квадратиков – тот, что относился к поставке угля, – повертел его в пальцах, будто оценивая на вес, и вернул на место с той же аккуратностью, с какой кладут обратно чужую вещь.

– Удобно, – произнёс он.

От отца это было равносильно оде, воспетой на два голоса с хором. Я сдержанно поблагодарил и, только когда он ушёл – осмотрев цеха, кивнув Хейлу, не сказавшему почти ничего, как и полагалось человеку его положения и склада, – позволил себе усмехнуться про себя. Ну ещё бы было неудобно. Миллионы бесполезных человеко-часов, потраченных на бесполезные совещания в сотнях корпораций за добрую сотню лет, не могли не родить в итоге чего-то по-настоящему рабочего. Где-то там, в моём мире, толпы менеджеров среднего звена, ненавидевшие каждую минуту своих планёрок, невольно выстрадали для меня этот метод – единственное толковое наследство эпохи опенспейсов и корпоративных тимбилдингов, которое я вывел сюда без малейшего чувства вины.

Сегодня должен был приехать Чарли Рэнсом – химик из Ливерпуля, с дочерью. Как доложили мне порученцы, их разместили в одном из домиков с небольшим участком в четверти мили от завода, вверх по склону и по ветру от труб – я распорядился на этот счёт заранее, помня, что не всякий вновь прибывший обрадуется запаху кокса на завтрак, а в услужение прислали с полей молоденькую негритянку посообразительней. Хэтти наотрез отказалась отдавать кого-то из своих для «какого-то паписта из этой вашей Англии, чтоб она провалилась» – и на этом её участие в вопросе закончилось, категорически и бесповоротно.

Девчонка с полей, судя по тем же докладам, восприняла перемену в своей судьбе как личное вмешательство Господа Бога, не меньше – оно и понятно, мыть полы и готовить еду для двоих сильно отличается от изматывающей работы под палящим солнцем и плетью надсмотрщика. Она развила рвение, которому позавидовал бы любой армейский интендант: домишко она выдраила до блеска ещё затемно, а к обеду, если верить донесениям, уже раздобыла где-то рассаду на будущую весну – неизвестно, каким образом, и никто предпочёл этим вопросом не задаваться.

Рэнсом явился на завод пополудни, в потёртом дорожном пальто, с чемоданом, перевязанным верёвкой вместо ремня, и с тем настороженным, оценивающим прищуром, каким смотрят люди, которых слишком часто обманывали, чтобы верить чему-то на слово. Три недели пути через океан не пошли ему на пользу: он был бледен, небрит, и от него разило дешёвым табаком.

Я поднялся ему навстречу, пожал руку – крепкую, в чёрных от старых реактивов мозолях, – и пригласил садиться, не за стол, как принимают просителя, а на стулья у низкого столика, как принимают равного. Он сел, огляделся – и застыл, разглядывая доску с цветными квадратиками так же, как в своё время Хейл: долго, молча, с недоверием человека, привыкшего, что порядок в делах либо есть, либо его выдумали, чтобы пустить пыль в глаза.

– Это ещё что за... – он не договорил, покрутил головой в поисках подходящего слова, не нашёл и просто махнул рукой в сторону доски.

– Система учёта задач, – сказал я. – Подсмотрел во Франции, у одного инженера в Лионе. У них там, говорят, весь текстильный бизнес так ведут – каждую операцию на отдельный листок, чтобы ничего не терялось между головой и бумагой.

– Лягушатники, – пробормотал Рэнсом себе под нос, не то с осуждением, не то с уважением – определить было решительно невозможно, – вечно что-нибудь эдакое выдумают, лишь бы не работать руками.

Я счёл за лучшее пропустить это мимо ушей и выложил на стол папку – которую подготовил ещё до его приезда, аккуратно переписанную набело каллиграфически идеальным нотариальным почерком Пембертона, с моими собственными добавлениями, которые сам Пембертон, читая черновик, назвал «весьма изобретательными для человека, никогда прежде не составлявшего подобных бумаг».

– Прежде чем мы начнём, – сказал я, – нужно подписать вот это.

Рэнсом взял листы, прищурился и стал читать – медленно, шевеля губами, как человек, привыкший к контрактам совсем иного рода: короткому найму на завод, паре строчек про жалованье и штраф за опоздание. То, что лежало перед ним теперь, было составлено иначе – с параграфами, с подпунктами, с формулировками, которые в этом столетии никому ещё не приходило в голову записывать так подробно.

– Что это за... «неразглашение методов, материалов и результатов работы, ныне и впредь, вне зависимости от прекращения службы»? – прочитал он вслух, хмурясь. – А это? «Юрисдикция суда штата Джорджия»? Я, между прочим, подданный британской короны.

– Значит, вам будет вдвойне неприятно узнать, что нарушение этого пункта означает не только суд, но и то, что вас просто не выпустят из страны до его окончания, – сказал я ровно. – И ещё один момент, на который советую обратить особое внимание: обязательства, о которых мы говорим, в случае вашей смерти переходят по наследству. Ваша дочь становится их держателем – как в части выгод, если проект удастся, так и в части ответственности, если вы решите однажды кому-то проболтаться.

Рэнсом медленно поднял глаза от бумаги.

– Вы хотите сказать, – произнёс он с расстановкой, – что если я вдруг решу почесать языком в кабаке, расплачиваться за это будет моя дочь?

– Я хочу сказать, что не собираюсь вкладывать деньги, время и репутацию в дело, которое можно потерять из-за одной пьяной болтовни, – ответил я так же спокойно. – Условия жёсткие, мистер Рэнсом. Но они честные: то же самое написано про меня, если я вздумаю вас обмануть с жалованьем или условиями. Долги в этом соглашении работают в обе стороны.

Он снова опустил взгляд на бумагу, долго молчал, а потом хмыкнул – сухо, без улыбки, но и без прежней враждебности.

– Ну и семейка, – сказал он, качая головой, впрочем, без особого осуждения – скорее с той усталой констатацией, с какой человек, повидавший достаточно хозяев, признаёт новый, доселе невиданный уровень серьёзности. Он взял перо, обмакнул его и, не читая дальше, поставил подпись внизу листа, размашисто и твёрдо. – Где угодно так делают, только у нас на заводе всё было на честном слове да на кулаках десятника. Хотя бы понятно, с кем дело имею.

Я подписал следом, и Пембертонова папка легла в ящик стола, где ей предстояло храниться рядом с прочими бумагами, которых, я подозревал, со временем наберётся ещё немало.

– Теперь к делу, – сказал я, придвигая к себе чистый лист. – Задача такая.

Я замолчал на секунду, подбирая слова – не потому, что не знал, чего хочу, а потому, что объяснять это человеку, который понимает в предмете больше меня, оказалось куда труднее, чем я думал.

– Обычный порох, – начал я, – горит быстро и весь сразу, верно? Вспышка, дым, облако – и заряд ушёл целиком. Мне нужно нечто другое. Порох, который горит не сразу, а постепенно, слоями, как... – я поискал сравнение и не нашёл ничего умнее, – как фитиль, только для метательного заряда. Чтобы давление в стволе нарастало ровно, а не одним ударом. И чтобы дыма почти не было. Совсем почти.

Рэнсом слушал, склонив голову набок, и молчал – но по лицу его было видно, что мысль уже завертелась.

– Дальше, – продолжал я, всё больше путаясь в собственных словах, потому что дальше начиналась область, где мои знания превращались в обрывки чужих разговоров, а не в систему. – Основа – хлопок. Не обычный, а обработанный кислотами, азотной и серной, в определённой пропорции... не спрашивайте, в какой именно, я не химик и цифр не знаю. Знаю только, что после обработки его нужно мыть. Долго. Очень долго, дольше, чем кажется разумным – пока в промывной воде совсем не останется кислоты, до последнего следа. Иначе вещество нестабильно, оно может загореться само, без всякой причины, просто лёжа на складе.

– Автовозгорание при неполном удалении кислотного остатка, – пробормотал Рэнсом, глядя куда-то в стену, и в голосе его впервые прозвучало не ворчание, а что-то, похожее на азарт. – Продолжайте.

– После промывки, если я правильно понимаю, массу нужно измельчить – не оставлять волокнами, а превратить во что-то вроде каши. Потом растворить – в смеси спирта с эфиром, кажется. А потом... – я развёл руками, – потом уже ваша часть. Продавить, порезать на зёрна нужной формы и размера, высушить очень осторожно. От формы зерна, насколько я понимаю, зависит, как быстро оно горит – крупное зерно горит дольше, мелкое быстрее.

Я замолчал, ожидая насмешки или недоверчивого вопроса «откуда вы это знаете». Вместо этого Рэнсом поднялся, прошёлся по кабинету взад-вперёд, остановился у окна и произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Пироксилин. Нитрованная целлюлоза. Я слышал о таком в Манчестере – Лерд что-то подобное пробовал делать лет десять назад, у австрийцев тоже были опыты. Все бросили после пары взрывов. – Он обернулся ко мне, и в глазах его теперь читалось совсем другое выражение – не подозрительность, а живой, профессиональный интерес человека, которому наконец предложили задачу по руке. – Желатинизированный бездымный, значит. Для орудий. – Он присвистнул сквозь зубы. – Вы ж сами говорили, не химик вы. А замахиваетесь будто профессор какой из Эдинбурга.

– Я знаю направление, – сказал я осторожно. – Не знаю деталей. Пропорции, температуры, время выдержки – это придётся искать вам, методом проб. У меня есть только карта, а идти по ней должны вы.

Рэнсом снова сел, взял со стола чистый лист бумаги, не спрашивая разрешения, и начал что-то быстро набрасывать – цифры, стрелки, обрывки формул, – уже не глядя на меня, полностью погружённый в собственные расчёты.

– Мне нужна отдельная лаборатория, – сказал он, не отрываясь от листа. – Подальше от жилья. Много проточной воды. Кислотостойкая посуда – свинец, стекло, никакого металла там, где кислота может его тронуть. И людей, которые умеют молчать, потому что если это получится...

Он поднял голову.

– Это задача, над которой ломали голову головы почище меня – и бросали. А вы, я так понимаю, хотите результат поскорее.

– Не завтра, – сказал я. – Но раньше, чем через двадцать лет. Значительно раньше.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом – таким, каким смотрел на дверь после кружки, в первый день нашего знакомства, – и медленно кивнул.

– Что ж, – сказал он, – тогда мне понадобится больше воды. И больше свинца.

– Тогда составьте полный, исчерпывающий перечень всего, что вам требуется, – сказал я. – С указанием, по возможности, фирмы-изготовителя, чтобы мы случайно не купили неподходящий аналог вместо того, что вам действительно нужно. Не стесняйтесь – заказывайте самое лучшее, немецкое, британское, любое. Деньги найдутся. Но главное, мистер Рэнсом: у вас год.

Он отложил перо и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, попросившего построить Кёльнский собор за неделю.

– За год я не управлюсь, – сказал он твёрдо. – Точно не управлюсь, и врать вам на этот счёт не собираюсь. Если вам нужен результат ровно через двенадцать месяцев, мистер Лафайетт, вам стоит поискать другого человека – или сразу отправить меня обратно в Ливерпуль, чтобы не тратить попусту ни ваши деньги, ни моё время.

– Я не собираюсь загонять вас в долговую яму, если через год вы не справитесь окончательно, – сказал я. – Никто не требует от вас готового пороха, лежащего аккуратными мешками на складе, день в день. Но за этот год я должен увидеть ощутимый результат, мистер Рэнсом. Не отговорки, не обещания на следующий год, а нечто такое, что можно потрогать руками и предъявить тем, кто платит за всё это.

Он думал недолго – секунд десять, не больше, – а потом протянул руку через стол.

– По рукам, мистер Лафайетт, – сказал он. – Результат будет. Какой именно – не обещаю, но что-то будет, это я вам гарантирую твёрдо.

Я пожал протянутую ладонь – сухую, крепкую, в старых въевшихся пятнах, которые, кажется, не отмывались уже никаким мылом на свете.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю