444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Руслан Мухич » Сталь и хлопок (СИ) » Текст книги (страница 4)
Сталь и хлопок (СИ)
  • Текст добавлен: 5 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"


Автор книги: Руслан Мухич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

Глава четвёртая, в которой Генри смотрит на дуэль.

Глава четвёртая, в которой Генри смотрит на дуэль.

Отец сказал это за завтраком, между кофе и газетой, тем же тоном, каким сообщают о перемене погоды:

– Сегодня вечером ты едешь к Гартриджу с нами

Я поднял глаза от тарелки с овсянкой, которую Хэтти вручила мне.

– Сэр, я едва хожу. Доктор велел...

– Доктор велел не скакать верхом и не переутомляться. Сидеть в кресле, играть в бридж, и кивать головой ты можешь. – Газета шевельнулась, и из-за неё выглянули ледяные серые глаза. – Три недели о тебе ходили слухи, что ты умер. Тебя должны увидеть живым. Живым и в здравом рассудке.

Последние слова он произнёс с лёгким нажимом, и я понял, что где-то в городе уже пересказывают историю про год. Хэтти, прошедшая за моей спиной с кофейником, издала звук, похожий на сдавленный кашель. Возражать было бессмысленно. Скала не спорит, скала объявляет.

Дом полковника Эдмунда Гартриджа стоял на площади, залитой светом до самой мостовой, и издали походил на корабль, вставший на якорь в порту перед праздником. Все окна горели. Из открытых дверей текла музыка: скрипки, флейта, чей-то усталый рояль. У подъезда толпились кареты, кучера курили и переругивались вполголоса, лошади фыркали и переступали в лужах жёлтого света. Пахло воском, конским потом, духами и сигарным дымом.

Отец вышел из кареты первым, подал руку матери и не подал мне. Я выбрался сам, стараясь не пошатнуться. Тело, в шёлковом жилете и с безупречным узлом галстука, держалось молодцом, но ноги ещё помнили три недели горячки и ощущали ступени как личных врагов.

– Улыбайся, – сказала мать одними губами, беря меня под руку. – И не болтай много, доктор сказал не перенапрягаться.

Гартридж встречал гостей в вестибюле. Полковник ополчения, шестидесяти с небольшим лет, огромный, красный, с седыми бакенбардами. Он смеялся так, что дрожали подвески люстры, и хлопал по плечам мужчин так, что те слегка приседали.

– Уильям! Наконец-то. А это... – Он повернулся, и мясистое лицо расплылось. – Клянусь Богом, Генри! Ты воскрес! Мальчик, я уже заказал по тебе панихиду, а ты тощий, как шомпол, но живой. Иди сюда.

Меня сгребли в объятия, пахнувшие бурбоном и табаком, и тело, к моему удивлению, ответило без сопротивления: оно знало этого человека и любило его. Значит, в прежней жизни полковник был добр к юному бездельнику. Это стоило запомнить.

– Ну, ну, – гудел Гартридж, отпуская меня. – Идите, развлекайтесь. Дамы в гостиной, карты в бильярдной, и если кто-нибудь начнёт спрашивать, правда ли, что ты забыл собственное имя, скажи, что забыл, кому ты чего должен, и посмотри, как они побледнеют.

Он захохотал, довольный собственной шуткой, а я подумал, что шутка эта, при всей её грубости, может оказаться пророческой. Гостиная оказалась морем шёлка. Я вошёл в него, как входят в тёплую воду: медленно, чувствуя, как каждый взгляд оборачивается ко мне. Шелест вееров, шёпот, «это он», «говорят, совсем другой», «какой бледный, бедняжка». Дамы в кринолинах кивали, улыбались и оценивали. Матроны разглядывали меня как потенциального жениха, а значит, как потенциальную проблему. Юные барышни прятали улыбки за веерами, и тело, чёрт бы его побрал, немедленно начало краснеть.

Я кланялся, улыбался, произносил «благодарю, мэм, мне гораздо лучше» и отвечал ровно на столько слов, сколько просили. Несколько раз меня останавливали мужчины, хлопали по плечу и что-то говорили, с явным ожиданием общего воспоминания. Я кивал. Телесная память подсказывала эмоции: этому улыбнуться, от этого отвернуться. Одного розоволицего молодого человека в синем жилете тело невзлюбило так стремительно, что я едва не сжал кулак. Он заметил, сглотнул и поспешно нашёл срочное дело на другом конце комнаты.

Кредитор, подумал я. Или соперник. Или брат чьей-нибудь обиженной. Запишем. Через сорок минут я понял, что устал сильнее, чем после любых переговоров в прежней жизни. Ноги гудели, голова плыла, в висках стучало. Я нашёл в углу кресло за пальмой в кадке, опустился в него и попытался слиться с обоями.

Из бильярдной доносились голоса. Громкие, весёлые, с тем характерным надрывом, который появляется в мужских компаниях к одиннадцатому часу, когда бурбон переходит от все границы.

Через полчаса я обзавёлся знакомыми, что при моём положении было почти подвигом.

Сначала меня выудили из-за пальмы двое молодых людей моих лет: рыжий весельчак Тео Бэйярд, чьё лицо было создано для розыгрышей, и худощавый, серьёзный Ньютон Прайс, сын судовладельца, говоривший вполголоса и смотревший на всех с лёгкой иронией. Тело приняло обоих сразу и без тревоги: собутыльники, не кредиторы. Потом меня подвели к двум девицам, и я поклонился с тем безупречным наклоном, который тело выдало само. Мисс Роуз Хантер краснела и прятала улыбку за веером, её кузина мисс Джулия Мэнигол смотрела прямо и без всякого веера. Мы обменялись десятком любезностей о погоде, о моей болезни и о том, как неприлично худ я стал, и я отметил, что после разговора с ними о деле вспоминаю меньше, чем о запахе её духов. Тело явно имело здесь свою историю. Аудитор во мне записал «выяснить» и деликатно отвернулся.

– Идём, Генри, – потянул меня Тео. – Люди играют. Тебе нужно показаться, а заодно вернуть хоть часть того, что ты нам задолжал.

– Я вам должен? – насторожился я.

– Шучу. Почти.

Я заглянул в кошелёк, пока мы шли по коридору. Там лежало около трёхсот долларов золотом и банкнотами, сумма для 1859 года более чем приличная: годовое жалованье хорошего клерка. Проиграть за вечер пятьдесят-сто долларов считалось у молодых людей моего круга признаком щедрой натуры, двести уже пахли скандалом. Я мысленно очертил лимит в восемьдесят и решил, что этого достаточно, чтобы показаться, и мало, чтобы разориться.

Бильярдная тонула в дыму. Над зелёным сукном висели лампы под абажурами, вдоль стен стояли кресла и столики с графинами, а за самым большим столом сидели шестеро мужчин с картами и стопками монет. Играли в фаро, потом в покер, судя по репликам. Бурбон лился щедро. Кто-то громко смеялся, кто-то ругался, кто-то молча обдумывал ход, поглаживая бакенбарды.

– Лафайетт-младший! – раздалось от стола. – Живой! Садись, мальчик, сдадим тебе карты, пока не передумал умирать.

Мне освободили место. Я сел, положил перед собой стопку монет и почувствовал, как вся комната поворачивается ко мне: тот же взгляд, что в гостиной, только мужской, оценивающий по-другому, с азартом хищника, почуявшего слабого.

Сыграли два круга в покер. Я играл осторожно, без блеска, как игрок, вставший с постели, проиграл двенадцать долларов и выиграл восемь. Аналитик в моей голове считал вероятности и тихо скучал. Разговор шёл о хлопке, о Брауне, о слухах из Вашингтона. Розоволицый в синем жилете вошёл минут через десять и сел в дальнем конце стола, стараясь на меня не смотреть. Тело напряглось. Я запомнил.

Началось это, как всё серьёзное, с пустяка.

Я как раз выходил из-за стола, уступая место Прайсу, когда в дальнем углу что-то стукнуло: карты, брошенные на сукно с излишним чувством. Голос, хриплый и уже основательно пропитанный бурбоном, произнёс на всю комнату:

– Вы сдаёте нечисто, сэр.

Смех оборвался, как ножом. Я обернулся. Говорил не розоволицый. Говорил плотный, багроволицый мужчина лет сорока, с тяжёлой челюстью и расстёгнутым жилетом, майор Эйбрам Кроуфорд из Бофорта, гость из Каролины, как шепнул мне Тео. Перед ним лежала внушительная гора монет, но не столь внушительная, как та, что была час назад. Против него сидел худощавый, чернявый молодой человек в безупречном сюртуке, капитан Лукас Дюваль, сын одного из старых портовых семейств. Он неторопливо собирал колоду, и лицо его было спокойно, как поверхность пруда перед бурей.

– Повторите, – сказал Дюваль тихо.

– Повторю. Вы сдаёте нечисто. Третий раз подряд у вас в руках то, что нужно, и ни разу что-то другое. В Бофорте за такое вешают.

– А в Саванне, майор, – очень вежливо ответил Дюваль, – за такие слова, произнесённые в чужом доме, вешают тоже. Только того, кто их произнёс.

Кто-то присвистнул. Кто-то отодвинул стул. Ньютон Прайс, сидевший рядом со мной, выдохнул: «Ну вот». Кроуфорд поднялся. Стул опрокинулся с грохотом. Он навис над столом, налитый кровью и бурбоном, и рука его потянулась к графину: то ли налить, то ли запустить. Дюваль тоже встал, без спешки, и в этой спокойной неторопливости было что-то куда более опасное, чем в багровом реве противника.

– Вы лжец и шулер, – сказал Кроуфорд.

– А вы, майор, пьяны, как свинья – ответил Дюваль. – Что делает ваши слова наполовину простительными. Я даю вам возможность взять их назад.

– Я не возьму назад ни слова!

Графин полетел вперед. Он не долетел: Тео Бэйярд, сообразительный, как все рыжие, поймал чью-то руку, кто-то повис на плечах Кроуфорда, двое бросились к Дювалю, и на секунду комната превратилась в свалку, где мелькали рукава, бакенбарды и опрокинутые бокалы. Бурбон текстом расплылся по сукну. Кто-то кричал «Господа! Господа!» тем голосом, каким призывают к порядку лошадей, уже понёсших. Моё тело среагировало само: шагнуло назад, к стене, подальше от чужих локтей. Аудитор одобрил.

Кроуфорда оттащили. Дюваль остался на месте, поправил манжету, стряхнул с рукава каплю бурбона и сказал в наступившей вдруг тишине, отчётливо и ровно, глядя противнику в лицо:

– Майор Кроуфорд. Вы оскорбили меня в присутствии джентльменов. Мои секунданты навестят вас завтра утром.

И положил на сукно визитную карточку. Аккуратно, ребром, как кладут козырного туза. Никто не пошевелился. Слово было произнесено, и назад его не возьмёшь: это знали все в комнате, включая тех, кому хотелось бы этого не знать. В дверях возник полковник Гартридж. Он услышал последние слова, я понял это по его лицу, которое за секунду прошло путь от весёлого румянца до цвета спелой сливы. Он стоял, тяжело дыша, с сигарой, забытой в кулаке, и смотрел на карточку, лежавшую на зелёном сукне его собственной бильярдной.

– В моём доме, – сказал он глухо. – На моём приёме. Под моей крышей.

– Прошу прощения, полковник, – сказал Дюваль, склонив голову ровно настолько, насколько требовал этикет. – Оскорбление было нанесено не мной.

Гартридж сжал челюсти, усы его встопорщились, он, судя по всему, готов был произнести речь, способную сдвинуть с места кирпичные стены, о гостеприимстве, о законах Джорджии, об идиотах, которые не умеют пить. Но вызов был сделан при свидетелях, по всем правилам, и вмешаться значило оскорбить обоих. Полковник знал кодекс лучше, чем Библию, и потому не сказал ничего. Только шумно выдохнул и развернулся к двери, бросив через плечо:

– Утром, значит. За городом. И чтобы ни одна дама не узнала раньше времени.

– Сейчас, – сказал Кроуфорд.

Он произнёс это хрипло, глядя на визитную карточку, и в бильярдной снова стало тихо. Кто-то поставил бокал так осторожно, будто боялся разбудить.

– Простите? – переспросил Дюваль.

– Я сказал, сейчас. Не утром. К утру у меня остынет голова, у вас найдутся аргументы, у полковника сыщутся жёны и законы. – Майор ткнул пальцем в сторону окна. – Во дворе конюшня, за ней пустырь, луны хватит. Пистолеты у Гартриджа висят над камином, я видел.

– Вы пьяны, майор, – повторил Дюваль, уже без всякой вежливости.

– В точку. И потому не промахнусь, потому что мне нечего терять.

Это было чудовищно, глупо и совершенно по правилам. Оскорблённый назначил условия, а вызванный, если он джентльмен, отказаться не мог. Дюваль побледнел, но кивнул:

– Как угодно. Секунданты.

Дальше всё пошло так быстро, что я едва успевал следить. Бэйярд, у которого от возбуждения горели уши, вызвался секундантом к Дювалю. Прайс, проклиная всё на свете шёпотом, к Кроуфорду. Кто-то снял со стены футляр с дуэльными пистолетами: гартриджевскими с полированными стволами. Кто-то догадался послать за врачом, и через две минуты в бильярдную вошёл невысокий человек в чёрном сюртуке, с саквояжем и усталым, умным лицом: лет тридцати пяти, с тёмными волосами и лёгким иностранным акцентом. Он оглядел комнату, оглядел пистолеты и сказал только: «Господи помилуй. Опять».

Мы вышли во двор гурьбой, как выходят из театра, и никто не разговаривал. Ночь стояла тёплая, безветренная. Над конюшней висела бледная луна, пустырь за ней серебрился росой, и в этом свете лица казались восковыми. Я держался в стороне, у забора, рядом с врачом, потому что тело отказывалось идти дальше.

Секунданты отмерили двадцать шагов. Прайс воткнул в землю трость, Тео положил на землю шляпу. Заряжали пистолеты при свете фонаря, торопливо и молча.

Когда всё было готово, из темноты, тяжело ступая, вышел полковник Гартридж. Он шёл через пустырь, не глядя под ноги, багровый, без сюртука, с сигарой, давно погасшей в кулаке. Его никто не звал, но никто и не удивился: хозяин дома, на чьей земле должна пролиться кровь, обязан сделать последнюю попытку. Так требовал кодекс, и он знал его лучше Библии.

Он встал между противниками, лицом к обоим, и заговорил негромко, без прежнего грома:

– Эйбрам. Лукас. Послушайте старика. Просто, как друга, и согласно кодексу, разумеется, тупые вы бараны.

Ни один не шевельнулся.

– Эйбрам, я держал твоего мальчика над купелью в Бофорте. Я обещал Богу и твоей жене, что в случае чего не оставлю его сиротой. Ты хочешь, чтобы мне пришлось держать слово? – Он повернулся. – Лукас, я стоял рядом с тобой на твоей свадьбе и пил за твою жену. Она сейчас спит беременная в трёх кварталах отсюда и ждёт тебя к завтраку. Ты хочешь, чтобы я объяснял ей, почему ты не пришёл?

Голос его дрогнул на последнем слове, и по тому, как дёрнулась щека под седой бакенбардой, я понял, что говорит он всерьёз, от сердца, и что просит их не как хозяин, а как человек, у которого на глазах готовятся убить двоих его близких.

– Это всего лишь карты, – сказал он совсем тихо. – Это всего лишь бурбон и дурные слова. Пожмите друг другу руки, господа, и я велю принести шампанского.

Тишина длилась долго. Кроуфорд смотрел в землю, тяжело дыша, и на миг мне показалось, что в нём что-то дрогнет. Дюваль стоял прямо, бледный, с пистолетом, опущенным к бедру.

– Я не могу, полковник, – сказал Дюваль наконец. – Слова произнесены при свидетелях. Если он возьмёт их назад, я протяну руку.

– Не возьму, – глухо ответил Кроуфорд.

Гартридж закрыл глаза. Постоял секунду, будто хотел сказать что-то ещё, потом коротко кивнул, отступил к забору и встал рядом с нами, старый, ссутулившийся, внезапно постаревший на десять лет.

– Тогда, господа, – сказал он, не открывая глаз, – да простит вас Бог. Начинайте.

– Господа, – сказал Тео сорванным голосом. – Я скажу «раз, два, три». После «три» можете стрелять. Не раньше.

Противники встали друг напротив друга. Дюваль стоял боком, вытянув руку, спокойный, как на портрете. Кроуфорд лицом, тяжело, широко расставив ноги. Врач рядом со мной стоял, скрестив руки, и я заметил, что он смотрит не на лица, а на ноги и на руки стреляющих: профессионально, как смотрят на пациента до операции.

– Раз, – сказал Тео.

Кроуфорд качнулся. Едва заметно, всего на дюйм: бурбон, слишком быстрая ходьба, ночной воздух. Но я увидел это, потому что смотрел на его пистолет, и увидел, как ствол, поднятый на уровень груди Дюваля, пошёл вбок. Вправо, дальше, дальше. Туда, где на краю пустыря, всего в шаге от тростей, стоял и ничего не подозревал невысокий врач с саквояжем.

– Два.

Аналитик во мне произвёл расчёт быстрее, чем я успел бы его записать: траектория, дистанция, палец на спуске, у пьяного он сорвётся на счёте «три» или чуть раньше. Тело же вообще не считало. Оно рванулось само, обеими руками вцепилось в чужой чёрный рукав и дёрнуло вниз и влево, с такой силой, что мы оба повалились в мокрую траву.

– Три.

Грохот. Вспышка. Что-то свистнуло там, где секунду назад была грудь человека, стоявшего у забора, и с треском раздробило доски над нашими головами. Посыпалась щепа. Второй выстрел ударил почти следом, хлопнул и умолк: Дюваль стрелял в воздух. Наступила такая тишина, что я слышал, как кто-то в толпе сглотнул.

Я лежал на спине в мокрой траве, придавленный чужим саквояжем, и смотрел на луну. Рядом, в двух дюймах от моего лица, в заборе торчала свежая дыра с бахромой щепок, аккуратная, как след от долота, на высоте человеческого сердца.

– Вы, – произнёс над самым ухом ровный голос с лёгким акцентом, – только что спасли мне жизнь, молодой человек.

Я повернул голову. Врач лежал рядом, бледный как бумага, и смотрел на дыру в заборе, а потом на меня, и в тёмных глазах его не было ни паники, ни благодарности, только острый, живой, невероятно внимательный интерес.

– Как вы поняли? – спросил он.

– Я не понял, – честно ответил я. – Я просто дёрнул.

Он усмехнулся уголком рта и протянул мне руку.

– Тогда будем считать, что у вашего «просто» отличная интуиция. Доктор Эмиль Шульц. Лейпциг, а теперь, как видите, Саванна. Я ваш должник, юноша.

Первым опомнился полковник.

– Господи Иисусе! – взревел Гартридж, и рёв этот, вернувшийся к нему вместе с голосом, прокатился по пустырю, как обвал. – Все целы? Доктор, вы живы? Живы, я вас спрашиваю?

– Жив, полковник, – отозвался доктор Шульц из травы, не торопясь вставать. – Благодаря вашему гостю.

Дальше началась суматоха, в которой невозможно было различить, кто кого поднимает и кто на кого кричит. Тео бросил шляпу и заплясал по пустырю, что-то выкрикивая. Прайс, белый как полотно, вцепился в забор и повторял «дыра, вы видели дыру». Кто-то бегал за фонарём, кто-то уже нёс бренди. Гартридж прошёлся по всем по очереди, как ураган по деревне: досталось всем, самому Богу за то, что допустил, и особенно проклятому бурбону, который следовало бы запретить указом штата.

Потом он добрался до меня. Я как раз пытался встать, что с саквояжем доктора на груди и с дрожащими ногами удавалось плохо. Огромная ладонь ухватила меня за шиворот и поставила на ноги так легко, будто я весил как шляпа.

– Мальчик! – прогремел он, сияя, багровея и, кажется, готовый заплакать одновременно. – Генри! Ты своими руками вытащил человека из-под пули! Слышите, господа? Из-под пули! Быстрее любого из вас, а вы все здоровые бугаи, и у вас глаза были открыты! – Он потряс меня за плечи так, что клацнули зубы. – Я всегда говорил, что в тебе есть порода! Уильяму скажу лично. Нет, он сам узнает, весь город узнает!

– Полковник, – прохрипел я, – я, право, просто...

– Молчать! Герой не спорит, когда его хвалят!

Из-за спин вышел отец. Он не бросился ко мне. Он остановился на краю пятна света от фонаря и оглядел пустырь так, как оглядывал бы контору после пожара: увидел дыру в заборе, пистолет в траве, майора с мокрым лицом, Дюваля, доктора Шульца, отряхивающего саквояж. Секунды две, не больше. Собрал факты.

– Благодарю вас, Эдмунд, – сказал он полковнику ровно и сухо. Потом подошёл ко мне и, повернувшись так, что его спина закрыла нас от остальных, спросил тихо:

– Ты цел?

Всего три слова. Но тело моё, мокрое от росы и дрожащее после болезни, узнало в них всё, что скала была способна дать, и отозвалось сразу в обе стороны: вжалось в землю и потянулось навстречу. Он снял сюртук и накинул мне на плечи. Молча, будто поправлял вещь, лежавшую не на месте. Тяжёлая ладонь легла на плечо и на долю секунды сжалась. Лимит неделовых обращений на текущую неделю был исчерпан, и он это знал, но пошёл на перерасход.

Я стоял под чужим сюртуком, пахнущим табаком и лавандой, и ловил себя на постыдном, детском желании, чтобы он мной гордился. Аналитик во мне отметил, что отец полезен. Тело хотело другого. И где кончался расчёт и начиналось чувство, я вдруг перестал различать.

Тем временем на другом конце пустыря происходило нечто, чего никто не ожидал. Майор Кроуфорд стоял на том же месте, где стрелял, с опущенным пистолетом, и смотрел на дыру в заборе. Потом на доктора. Потом на свою руку. Лицо его, ещё минуту назад налитое кровью, менялось прямо на глазах: багровость сходила, как отлив, оставляя серую, растерянную, мгновенно постаревшую кожу. Бурбон слетел с него разом, будто кто-то вылил на голову ведро колодезной воды.

– Господи, – сказал он тихо. – Я же мог убить тебя, Лукас. Ни в чём не повинного человека.

Пистолет выпал из его пальцев в траву. Кроуфорд, шатаясь, сделал несколько шагов вперёд и остановился перед Дювалем, который так и стоял, опустив оружие, с лицом человека, не вполне понявшего, жив ли он.

– Лукас, – сказал майор. Голос у него сел. – Капитан Дюваль. Я был пьян, груб и несправедлив. Ты не сдавал нечисто, ты играл лучше меня, и я это знал. Я готов взять назад каждое слово, сказанное в этом доме, при любых свидетелях, какие ты назовёшь. И прошу у тебя прощения.

Дюваль долго молчал. Потом медленно, очень медленно поднял левую руку, вытер лоб и сказал, впервые за вечер без всякой вежливой холодности:

– Эйбрам, ты дурак.

– Знаю.

– Круглый, пьяный, безнадёжный дурак.

– Знаю, Лукас.

Они обнялись, неловко, хлопая друг друга по спинам с такой силой, что можно было позавидовать. Тео Бэйярд, наблюдавший за этим, шмыгнул носом и торопливо отвернулся, делая вид, что ищет шляпу. Полковник Гартридж, уже успевший подойти, смотрел на обоих сияющим, мокрым взглядом и бормотал:

– Слава Богу. Слава Богу. Шампанское. Шампанское всем!

Я стоял рядом с доктором Шульцем у продырявленного забора, и мы оба молча смотрели, как двое людей, минуту назад готовых убить друг друга, смеются и вытирают глаза рукавами. Луна висела над конюшней всё такая же бледная и равнодушная.

В карете по дороге домой отец молчал до самого поворота на нашу улицу. Потом, глядя в окно, произнёс:

– Завтра в контору. К девяти.

Для скалы это было почти объятия.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю