Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"

Автор книги: Руслан Мухич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

Интерлюдия. Саванна. Ноябрь 1862 года

Интерлюдия. Саванна. Ноябрь 1862 года

Йеремия опоздал на сутки.

Поезд из Виргинии шёл трое суток вместо полутора. Под Уилмингтоном полдня стояли, пропуская санитарные составы, под Чарльстоном чинили путь, и в Саванну он въехал в сумерках, небритый, в шинели, пропахшей паровозной гарью и чужими лошадьми. Десять дней отпуска, выбитых у полковника после Шарпсберга, уже начали таять, а он ещё и порога не переступил.

– Генри уехал утром, – сказала мать, подставляя щёку. Это было первое, что он услышал дома почти за год. – Велел кланяться. И сказал, что ты всё равно опоздаешь. Этот мальчик всегда всё знает заранее. Иди умойся, от тебя пахнет конюшней.

Она отстранилась, оглядела его с головы до ног, как оглядывают купленную лошадь, не нашла ни одной дыры, кроме прожжённой полы шинели, и только тогда позволила себе на секунду задержать ладонь у него на рукаве.

Дядя Роберт сидел в отцовском кабинете один, при двух свечах, над гроссбухом. Отец уехал в Милледжвилл и обещал вернуться к четвергу. Роберт поднял глаза, кивнул, как кивают клерку, принёсшему ожидаемую бумагу, и указал пером на графин.

– Рад видеть тебя целым, – сказал он и, судя по тону, действительно был рад, просто не видел смысла говорить об этом дважды. – Садись. Ты пропустил кое-что любопытное.

Йеремия налил себе мадеры и сел, вытянув ноги к огню. Сапоги дымились.

– Губернатор подписал контракт на порох, – сказал Роберт. – Триста семьдесят пять тысяч на первый год, с правом удвоить объём по той же цене. Кеннеди торговался три часа. Я торговался три с половиной. – Он перевернул страницу. – Но любопытно не это. Рэнсом составил для губернатора записку. Писал под диктовку твоего кузена, это видно по слогу: у Рэнсома такого слога нет и не будет. И там есть одна фраза, которую я бы вставил в учебник для приказчиков. «Сырьё – хлопковая клетчатка, обработанная кислотами, без нужды в привозной селитре». Браун прочёл её вслух. Потом ещё раз, про себя. Мне рассказал твой отец, а твой отец, как ты знаешь, за всю жизнь не произнёс ни одного лишнего слова. Мне он рассказал это дважды.

Йеремия поставил стакан на подлокотник.

– Без нужды в привозной, – повторил он.

– В привозной, – подтвердил Роберт. – Твой отец уверяет, что Генри при этом смотрел губернатору в глаза и не моргнул ни разу. Сам он, по его словам, моргнул.

Йеремия засмеялся. Сначала тихо, в нос, потом откинулся на спинку кресла и захохотал так, что из коридора выглянула горничная и тут же спряталась. Роберт ждал, не меняясь в лице, пока племянник вытрет глаза рукавом.

– Привозить её больше не нужно, – сказал Йеремия, когда смог говорить. – Это чистая правда. Её уже привезли.

– Именно. – Роберт аккуратно промокнул строчку. – Сколько у тебя осталось?

– Две тысячи триста сорок тонн. Если в Оукхерсте не отсырело. Тридцать амбаров.

– Рейнс в Огасте платит за пещерную селитру столько, что мне неловко произносить эту цифру вслух в доме, где есть дамы, – сказал Роберт. – В феврале я поеду к нему. Не раньше. К февралю у него кончатся пещеры.

Йеремия не ответил. Он смотрел в огонь и думал о том, что две тысячи триста сорок тонн – это двадцать три тысячи мешков, и каждый из них он когда-то пересчитал лично, а некоторые и не по одному разу. И о том, что впервые услышал эту цифру – вернее, другую, круглую, – весной шестидесятого, в своей конторе на Бэй-стрит, и подумал тогда, что кузен окончательно повредился в уме.

Был конец марта, Генри только что вернулся из второй поездки в Англию, похудевший, с землистым лицом человека, которого три недели качало в Атлантике, и пришёл не один. С ним был Рэнсом, ливерпульский химик, которого Йеремия до того видел лишь мельком: рыжеватый, сутулый, с прожжёнными кислотой манжетами и привычкой разглядывать любую комнату так, как разглядывают чужой механизм. Рэнсом сел на край стула у двери и сразу принялся изучать банки с образцами хлопка на полках.

Генри сел напротив стола и сказал без предисловий:

– Мне нужна селитра.

– Сколько бочек? – Йеремия потянулся за пером.

– Тонн.

Йеремия перо отложил.

– Две с половиной тысячи, – сказал Генри. – Лучше три.

Йеремия посмотрел на кузена, потом на Рэнсома. Рэнсом кашлянул в кулак, и по этому кашлю было ясно, что цифра для него тоже новость.

– Для моих нужд, мистер Лафайетт, – осторожно произнёс химик, – хватило бы и восьмисот. С запасом на ошибки – тысячи.

– Для ваших – да, – согласился Генри.

– А для чьих тогда остальные две с половиной тысячи? – спросил Йеремия.

Генри помолчал. Йеремия потом не раз вспоминал эту паузу: кузен не подбирал слова, он выбирал, сколько из них можно сказать.

– Через год, может быть, раньше, – сказал Генри, – порты закроют. Не сразу все, но закроют. И тогда кто-нибудь в Ричмонде или Монтгомери начнёт строить пороховые заводы, а потом обнаружит, что селитры на всём Юге столько, сколько успеют выскрести из пещер в Теннесси и Алабаме. Её будут возить через блокаду, по пятьдесят мешков, рядом с хинином. И фунт селитры будет стоить, как фунт хинина. Я хочу, чтобы к этому времени у нас её было столько, сколько нет ни у кого.

– В Ричмонде, – повторил Йеремия. – Ричмонд – это Виргиния, Генри. Почему Виргиния будет строить пороховые заводы?

– Потому что ей придётся.

Йеремия покрутил перо в пальцах. Он знал этот тон: так отец говорил о векселях, срок которых ещё не наступил, но которые не будут оплачены, и все за столом это понимали. Только отец говорил так о людях, которых знал двадцать лет. Кузен говорил так о стране.

– Деньги в мешках, – сказал Йеремия. – Год, два, три. Склады, сторожа, страховка. Проценты, которые мы не получим, потому что деньги лежат в амбаре и не работают. Ты это считал?

– Считал. – Генри достал из кармана сложенный вчетверо лист. Колонки, мелкие цифры, на полях стрелки. – Если я ошибаюсь насчёт портов, мы продадим её плантаторам на удобрение через пять лет с небольшим убытком. Если я прав, мы на ней заработаем больше, чем на хлопке за все эти годы. Ты же торговец, Йер. Покупай сегодня дёшево то, что завтра будет стоить дорого.

Йеремия взял лист, пробежал глазами. Цифры сходились. Это злило больше всего: цифры у кузена сходились всегда, даже когда сами посылки звучали как бред.

– На удобрение, – медленно сказал он. – Это хорошо. Это объясняет, зачем Лафайеттам столько. Плантаторы третий год ругаются на Гиббсов и на цены на гуано[10]10
  Перуанское гуано было в 1840–1850-х главным покупным удобрением американского Юга. Его продажу за границу перуанское правительство отдало британскому торговому дому «Энтони Гиббс и сыновья», и плантаторы постоянно жаловались на монопольные цены.


[Закрыть]. Скажем, что пробуем новое средство для хлопка вместо гуано. Половина округа придёт просить мешок на пробу.

– Мешок можно дать, – сказал Генри. – Даже два.

– А где её брать? – Йеремия повернулся к Рэнсому. – В Англии?

– В Англии её нет, сэр, – сказал Рэнсом. – В Англии её покупают. Калийную селитру везут из Бенгалии, но ост-индские конторы её на сторону столько не продадут, и британскому правительству не понравится, если продадут. А нам калийная и не нужна. Для кислоты годится натриевая. Чилийская.

– Чилийская, – повторил Йеремия. – Это где-то у мыса Горн.

– Чилийской её зовут в Ливерпуле, сэр, потому что продают её в Вальпараисо. Копают её в Перу – обронил в воздух Рэнсом.

– Дальше, – сказал Генри. – И не совсем в Чили.

Не совсем в Чили оказалось очень далеко.

Он выехал в середине апреля. Пароходом до Нью-Йорка. Оттуда другим пароходом до Аспинуолла, на карибском берегу Панамы, где по улицам бродили свиньи, а в воздухе висела такая сырость, что сюртук к вечеру можно было выжимать. Через перешеек ходила железная дорога[11]11
  Панамская железная дорога через перешеек открылась в январе 1855 года. Билет на неё стоил 25 долларов золотом и считался самым дорогим в мире в пересчёте на милю.


[Закрыть]: сорок семь миль, четыре часа, двадцать пять долларов золотом за билет. Йеремия, отсчитывая монеты, подумал, что это самая дорогая миля в его жизни и что люди, которые её строили, понимали в торговле больше, чем все хлопковые факторы Саванны вместе взятые. Вагон шёл через джунгли и болота, мимо крестов вдоль насыпи: строители умирали тут тысячами, сказал попутчик-ирландец, по одному на каждую шпалу, но это, конечно, было враньём, по мнению Иеремии, шпал было куда больше чем ирландцев во всех пятинах Ирландии.

В Панаме он сел на пароход британской Тихоокеанской компании и почти две недели шёл на юг вдоль берега, который становился всё суше, пока зелень не кончилась совсем. После Кальяо не было уже ничего: серо-бурые горы обрывались прямо в океан, а за ними, сказал капитан, начиналась пустыня, где дождя не видели с тех пор, как испанцы ушли.

Икике стоял на узкой полосе между горами и водой. Деревянные дома, пыль, ни одного дерева. Пресную воду привозили с юга в бочках, на шхунах, и продавали по цене, за которую в Саванне можно было купить виски. Пристани не было: суда стояли на рейде, а мешки возили к ним на баркасах, через прибой, и каждый третий день прибой кого-нибудь переворачивал.

Перуанская земля, перуанская таможня, боливийские и чилийские пеоны на разработках, немецкие и английские приказчики, корабли из Гамбурга и Ливерпуля, деньги из Лондона. И называлось всё это чилийской селитрой[12]12
  Главные месторождения натриевой («чилийской») селитры в 1860 году находились в перуанской провинции Тарапака с портом Икике. Чили получила эти земли только после Тихоокеанской войны 1879–1884 годов. Торговое название сложилось раньше, благодаря чилийским и британским торговым домам Вальпараисо. Крупные залежи на боливийском побережье Атакамы, у будущей Антофагасты, открыли только в 1866 году. Их Чили тоже заняла в 1879 году


[Закрыть]. Йеремия, которому за двадцать пять лет жизни ещё ни разу не попадался товар, честно названный по месту происхождения, нашёл это даже трогательным.

Он поднялся с погонщиками на пампу, на разработки, которые здесь называли оффисинами. Плоская, как стол, белёсая земля, под ней на глубине в человеческий рост лежал слой серой корки, похожей на грязный сахар. Её рвали порохом, кололи кирками, возили на мулах к котлам, вываривали, сушили на солнце и насыпали в мешки по двести двадцать фунтов. Солнце тут не грело, а поджаривало, а по ночам холод пробирал так, что пеоны жгли под котлами всё, что горело, включая собственные башмаки. Йеремия смотрел на белые кристаллы, остывающие в чанах, и пытался понять, как из этого может получиться порох, о котором Генри и Рэнсом говорили вполголоса и только при закрытой двери. Не понял. Но понял другое: здесь ничего не стоит дёшево по-настоящему, кроме самой селитры. Всё остальное – вода, мулы, баркасы, фрахт – стоило бешеных денег. Значит, и торговаться надо было не о селитре.

Торговался он три недели. Сначала в Икике, с немецким домом, у которого были свои оффисины и свои баркасы, потом в Вальпараисо, куда пришлось вернуться пароходом, с англичанами, у которых были корабли. Он сидел в конторах с видом на бухту, пил скверное чилийское вино и рассказывал, что его дядя, известный в Джорджии плантатор, задумал удобрять хлопок новым способом и, если опыт удастся, будет брать по две тысячи тонн в год. Англичане слушали вежливо, немцы недоверчиво, и те и другие одинаково быстро считали в уме. Две тысячи тонн в год – это была цифра, ради которой стоило поверить даже в Сатану, не то что в дядю.

Сговорились на четыре барка. Два гамбургских, один ливерпульский, один чилийский, под флагом с одинокой звездой, который Йеремия, впервые увидев на рейде, долго разглядывал с непонятным ему самому чувством[13]13
  Флаг Чили с одной белой звездой на синем поле. Флаг Техасской республики, тоже с одинокой звездой, на Юге хорошо помнили.


[Закрыть]. Каждый должен был взять от шестисот до семисот тонн, обогнуть мыс Горн и через три с лишним месяца встать у причалов Саванны. Платили векселями на ливерпульскую контору Генри. Йеремия написал кузену из Вальпараисо длинное письмо, где перечислил всё: тоннаж, сроки, фрахт, мешки, страховку у Ллойда, которая при слове «селитра» подскочила на полпроцента. Последней строкой приписал: «Здесь не бывает дождей. Ты бы видел, как они от этого счастливы».

Серу Генри велел закупать отдельно, в Ливерпуле, сицилийскую, и везти отдельно, другими кораблями. Йеремия тогда не понял зачем. Понял позже.

Домой он вернулся в конце июля, тем же путём, через ту же сорокасемимильную дорогу, похудевший на пятнадцать фунтов, загоревший до цвета седла и с твёрдым убеждением, что двадцать пять долларов за перешеек – это ещё по-божески.

Первый барк, гамбургская «Гертруда», вошёл в реку в середине октября, на неделю раньше срока. Шестьсот сорок тонн, шесть тысяч четыреста мешков, ни одного подмокшего: капитан оказался из тех немцев, для которых сухой трюм – дело чести, а не страховки.

Йеремия к этому времени всё рассчитал. Он снял кирпичный пакгауз на Факторс-Уок, прямо под Бэй-стрит, в двух шагах от собственной конторы. Три этажа, толстые стены, железные ставни, сухой пол, причал у самого порога: разгружай с борта прямо внутрь. Сторожить было удобно, возить удобно, считать удобно. Рядом стояли такие же пакгаузы с хлопком, чуть дальше угольный склад пароходной компании. Хозяин пакгауза, старый Баргер, взял за год вперёд и ни о чём не спросил: удобрение так удобрение.

Генри приехал на второй день разгрузки, ближе к полудню. Йеремия стоял в дверях пакгауза с конторской книгой, считал мешки, которые грузчики несли по сходням бесконечной цепочкой, и был доволен собой так, как бывает доволен человек, у которого за полгода не сорвалась ни одна сделка.

Кузен остановился на причале и долго смотрел. На пакгауз. На соседние двери, из которых торчали спрессованные кипы хлопка. На угольный склад. На черепичные крыши Бэй-стрит над головой. Потом подошёл ближе, и Йеремия увидел, что лицо у него стало серым. Не бледным, а именно серым, как у человека, которому на поле боя сказали, что его левый фланг уже не существует.

– Нет, – сказал Генри.

– Что «нет»?

– Не здесь. – Генри говорил тихо и ровно, и от этой ровности Йеремии стало не по себе. – Ни одного мешка в городе. Всё, что уже внесли, – вынести.

Йеремия захлопнул книгу.

– Генри. Я заплатил Баргеру за год вперёд. Это лучший сухой склад на реке. Здесь охрана, здесь причал, здесь…

– Здесь в ста шагах лежит тысяча кип хлопка. А там уголь. А над нами половина Бэй-стрит. – Генри всё ещё не повышал голоса. – Йер, это нельзя держать в одном месте. И нельзя держать там, где живут люди.

– Это удобрение, – сказал Йеремия, сам не зная, кого убеждает. – Мы же так всем и говорим.

– Это не удобрение.

Рэнсом, приехавший вместе с Генри, подошёл и встал рядом, засунув руки в карманы. Посмотрел на мешки, на хлопок по соседству, на угольные кучи и сказал, обращаясь скорее к Йеремии, чем к кузену:

– Сама по себе она не взорвётся, сэр. Не так, как порох. Мешок можно уронить, можно сесть на него, можно бросить в него камнем. Но если склад загорится, она станет кормить огонь. Песком такой пожар не задушишь, ему не нужен воздух: она сама себе воздух. Заливать её надо водой, и воды надо больше, чем есть у всей пожарной команды Саванны. А если рядом окажется уголь, или сера, или сухой хлопок, и всё это перемешается в пожаре…

Он не договорил. Йеремия посмотрел на угольные кучи, потом на хлопок, потом снова на Рэнсома.

– То что?

– То лучше этого не видеть, сэр.

– Вот, – сказал Генри. – Поэтому.

Йеремия ещё раз оглядел пакгауз. Три этажа, железные ставни. Факторс-Уок, где на мостиках над спуском к причалам в любой час дня толпились маклеры, клерки, приказчики, мальчишки-посыльные. Половина торговой Саванны в одном квартале.

– И как ты это себе представляешь? – спросил он. – Две с половиной тысячи тонн. Куда?

– Не больше восьмидесяти тонн в одном месте, – сказал Генри. Он, очевидно, обдумывал это не сейчас, а давно, может быть, с того самого дня в конторе. – Миля между складами, лучше две. Подальше от жилья, от дорог, от железной дороги. Ни угля, ни серы, ни хлопка, ни сена рядом. Ни одной лампы внутри, ни одной трубки у двери. Пол сухой, крыша целая. У каждого склада свой сторож, и сторожа не знают друг друга. Серу, когда придёт, – на тот берег, в Каролину, и как можно дальше отсюда.

– Восемьдесят тонн, – повторил Йеремия. – Это тридцать с лишним складов, Генри. Тридцать сторожей. Тридцать хозяев, которым надо платить и которым надо врать.

– Да.

– Ты понимаешь, сколько это стоит?

– Сгоревший квартал стоит дороже.

Йеремия хотел ответить, что никакой квартал ещё не сгорел и что опасаться пожара на складе удобрений – всё равно что бояться утонуть в бочке с патокой. Но лицо кузена его остановило. Он видел на этом лице за последний год многое: скуку на смотринах, азарт над конторскими книгами, упрямство над чертежами. Такого – никогда. Генри смотрел на пакгауз так, как смотрят на место, где однажды уже что-то случилось. Хотя ничего здесь не случалось, Йеремия знал это наверняка: он вырос в этом квартале.

– Откуда ты это знаешь? – спросил он. – Про пожары. Про то, что нельзя в одном месте.

Генри ответил не сразу.

– В одном порту, – сказал он наконец, медленно, будто вытаскивал слова откуда-то из глубины, – несколько лет держали на складе в гавани, у самого города, две с лишним тысячи тонн… похожего вещества. Забыли про него. Никто не отвечал, никто не проверял. А потом рядом начался пожар. Половины порта не стало. И половины города рядом.

– В каком порту?

– В Бейруте[14]14
  4 августа 2020 года в порту Бейрута взорвались около 2750 тонн аммиачной селитры, которые больше шести лет хранились на портовом складе. Погибли больше двухсот человек, тысячи были ранены, значительная часть города была разрушена. Аммиачная селитра опаснее натриевой: натриевая сама по себе так не взрывается, но, как и говорит Рэнсом, многократно усиливает пожар.


[Закрыть].

Йеремия удивлённо поднял брови.

– В Бейруте с лета режут друг друга друзы и марониты[15]15
  Летом 1860 года на горе Ливан и в Дамаске шла резня между друзами и христианами-маронитами. В августе 1860 года в Бейруте высадился французский экспедиционный корпус. Американские газеты писали об этих событиях много.


[Закрыть], – сказал он. – Об этом пишут все газеты, с июня. Французы послали туда войска. Про склады там не было ни слова.

Генри посмотрел на него странным, долгим взглядом, и Йеремия потом не раз вспоминал этот взгляд, а объяснить его себе не мог.

– Ещё напишут, – сказал Генри.

Рэнсом кашлянул и принялся с преувеличенным интересом разглядывать сходни.

Йеремия вздохнул, открыл книгу на новой странице и вывел наверху: «Склады. По восемьдесят». Потом поднял голову и крикнул бригадиру грузчиков, чтобы тот останавливал своих людей и начинал всё сначала, только в обратную сторону.

* * *

Тридцать один склад он искал всю зиму. Рисовые мельницы на отцовских плантациях вверх по реке: кирпичные и сухие, стоявшие пустыми между урожаями. Каменный погреб старой табачной фермы в округе Эффингем, хозяин которой три года как уехал в Техас и ничуть не возражал, чтобы его погреб приносил хоть какой-то доход. Два амбара у Оукхерста, на суглинке, подальше от реки. Сарай для хлопкоочистительной машины в Бетани, которую давно перенесли под новую крышу. Склад при лесопилке у Эберкорн-Крик: лесопилка закрылась, а склад остался. Четыре амбара в глубине штата, у Миллена, у Мейкона, куда мешки нужно было везти по Центральной дороге.

Каждому хозяину Йеремия рассказывал про удобрение. Каждому оставлял на пробу мешок, а иногда и два. Половина округа к Рождеству удобряла этим грядки на огородах и хвалила.

Из-за вагонов на Центральной дороге он поругался весной. Удобрению вагонов не давали никогда, поэтому Йеремия заказал их под хлопок, как заказывал каждую осень, а мешки велел закрыть рогожей. Начальник станции, приземистый человек с бакенбардами, упёрся: хлопок стоит у всех пристаней, вагонов нет и не будет до мая. Йеремия кричал на него в конторе дороги, громко и, как ему казалось, весело. Начальник не уступал. У стены стоял худой молчаливый немец в пыльном сюртуке, инженер дороги, и слушал. Когда Йеремия набрал воздуха для второго захода, немец подошёл к начальнику и сказал ему что-то тихо, почти на ухо. Йеремия не расслышал ни слова. Начальник станции покраснел, покосился в окно, на платформу с рогожами, и через пять минут вагоны нашлись. Йеремия так и не узнал, что ему сказали. Немец ушёл раньше, чем он успел спросить.

Остальные три барка пришли один за другим, с декабря по май. Ливерпульский, «Мэри Кэмпбелл», в феврале, на два дня позже обещанного. Второй гамбургский, «Анна Луиза», в конце марта. Последним, с опозданием на три недели из-за шторма у мыса Горн, пришёл чилийский «Эсперанса». К тому времени над Самтером уже спустили флаг, Линкольн объявил блокаду южных портов, а газеты гадали, когда у входа в Саванну встанет первый федеральный корабль. Чилиец вошёл в реку ночью, с лоцманом, которого Йеремия разбудил в три часа утра и которому заплатил втрое. Через несколько дней у бара Тайби показался первый дым. Двадцать шесть тысяч мешков были на берегу.

Сицилийская сера пришла в Чарльстон, на двух английских бригах, и Роберт, по просьбе Генри, отправил её вглубь Каролины, за Колумбию, на ферму, о которой даже Йеремия не знал, где она.

Он ворчал всю весну. Ворчал, считая сторожей. Ворчал, когда хозяин табачной фермы, вернувшись из Техаса раньше времени, потребовал удвоить плату. Ворчал, когда мул, тянувший телегу из Оукхерста, сломал ногу на гати и полдня пришлось перекладывать мешки на другую телегу под дождём. Ворчал на кузена, на Рэнсома, на Бейрут, где режут друг друга друзы и марониты и где не было никаких складов.

В июне, за десять дней до того, как он уехал в армию, в Бетани ударила молния.

Йеремия приехал туда к рассвету, верхом, загнав лошадь. Сарай для хлопкоочистительной машины сгорел дотла, вместе с крышей, стенами и деревянным полом. Огонь, рассказывал сторож, старый Сайрус, с опалёнными бровями и обмотанной тряпкой рукой, был белый, как днём, и ревел, как паровоз. Его заливали водой из ручья всей округой, ведрами, до полуночи, и вода с шипением уходила в пламя, ничуть его не убавляя. Горело, пока было чему гореть, а потом погасло само. На месте сарая лежало чёрное пятно, местами спёкшееся в блестящую корку, похожую на стекло. Деревья вокруг обуглились на тридцать шагов. До ближайшего жилья было больше мили. Никто не погиб.

Йеремия долго стоял у края пятна, держа лошадь в поводу. Там было семьдесят восемь тонн. Он подумал о пакгаузе на Факторс-Уок, где в октябре собирался держать шестьсот сорок. О хлопке в соседних дверях. Об угольном складе. О мостиках над спуском к причалам, где в любой час дня толпились маклеры, клерки и мальчишки-посыльные. Посчитать он не смог: мысль обрывалась на первой же цифре.

Он вернулся в Саванну к вечеру, нашёл Генри в конторе и рассказал ему всё. Кузен выслушал, не перебивая, потом встал, подошёл к окну и долго смотрел на реку.

– Никто? – спросил он, не оборачиваясь.

– Никто. Сайрус обжёг руку.

– Скажи, чтобы ему заплатили за полгода. И чтобы Шульц посмотрел руку.

Больше он ничего не сказал. Не сказал «я же говорил». Йеремия потом думал, что именно за это, за то, что кузен не сказал «я же говорил», он и перестал ворчать. В тот же вечер он вписал в книгу новую строку: «Бетани – сгорело. Итого тридцать».

– Тридцать, – сказал Йеремия вслух.

Роберт поднял глаза от гроссбуха.

– Что?

– Тридцать амбаров. Я сказал «тридцать». Их было тридцать один.

– Я помню про Бетани, – сказал Роберт. – Я оплачивал счёт плотника, который строил новый сарай. Кстати, переплатил: плотник, узнав, что у нас там «удобрение», запросил вдвое за то, что ставит сарай на проклятом месте. Твоя мать считает, что это была кара за гордыню. Твой отец считает, что за неуплату страховки. Я считаю, что за неудачный выбор места. Одна молния на тридцать один склад за два года – это разумный процент.

Йеремия усмехнулся.

– Генри не сказал губернатору, откуда Рэнсом берёт кислоту?

– Губернатору не нужно знать, откуда Рэнсом берёт кислоту, – Роберт снова опустил глаза к книге. – Губернатору нужно знать, что Джорджия больше не зависит от блокады в том, что касается пороха. Это правда. Губернатор заплатил за порох, а не за селитру. За селитру заплатит Рейнс, в феврале. Или военное министерство, если Рейнс к тому времени научится жаловаться в Ричмонд.

– То есть мы продадим Конфедерации её же порох дважды.

– Мы продадим Конфедерации селитру, которую ты привёз два года назад по цене, которую сейчас даже вспомнить неприлично, – сказал Роберт ровно. – И порох, который из этой селитры не делают. Это разные товары, Йеремия. В разных контрактах. С разными подписями. – Он аккуратно промокнул строку, закрыл гроссбух и впервые за вечер посмотрел на племянника прямо. – Правда – это то, что подписано. Твой кузен понимает это лучше, чем ты в его годы. Что, признаю, обидно.

– Мне двадцать семь, дядя.

– Именно, – сказал Роберт и встал, задувая одну из свечей. – Спокойной ночи. Джон вернётся в четверг. Мэй хочет, чтобы ты завтра сходил в церковь, а не на склады. Я бы на твоём месте сходил в церковь, а на склады послал бы Сайруса.

Он ушёл. Йеремия остался у огня.

Он думал о том, что кузен знал про блокаду за год до блокады. Про пороховые заводы, которые теперь стоят в Огасте, за два года до того, как кому-то пришло в голову их строить. Про то, что виргинцы будут воевать, когда Виргиния ещё и не думала отделяться. Тогда, весной шестидесятого, Йеремия списывал это на удачные догадки. Банкирский глаз, как говорил отец. Человек, который умеет читать балансы, умеет читать и газеты.

Но про Бейрут газеты не писали. Йеремия прочёл о Ливане всё, что дошло до Саванны в тот год: про резню в горах, про дамасских христиан, про французскую экспедицию. Ни одного склада. Ни одного пожара в порту. Ни слова о двух тысячах тонн чего бы то ни было.

«Ещё напишут», – сказал тогда Генри. Йеремия допил мадеру, поставил стакан на каминную полку и пошёл спать. Утром он всё-таки поехал не в церковь, а в Оукхерст, проверить, не отсырело ли. Не отсырело. Мешки лежали ровными штабелями до самой крыши, сухие, серые, с чёрной надписью по трафарету: «УДОБРЕНИЕ. ЛАФАЙЕТТ». Сторож, молодой парень, которого Йеремия видел впервые, вскочил с чурбака у двери и вытащил изо рта незажжённую трубку.

– Не курю, сэр, – сказал он торопливо. – Только держу. Мистер Генри сказал, если увидит у двери огонь, сам меня в мешок зашьёт и в реку.

– Правильно сказал, – ответил Йеремия.