444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Руслан Мухич » Сталь и хлопок (СИ) » Текст книги (страница 5)
Сталь и хлопок (СИ)
  • Текст добавлен: 5 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Сталь и хлопок (СИ)"


Автор книги: Руслан Мухич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Глава пятая, в которой Генри думает о высоком

Глава пятая, в которой Генри думает о высоком

За всё утро в аптеке Бушара побывало три посетителя. Первый спросил дорогу к почтовой конторе, второй хотел обменять фунт ревеня на табак и ушёл оскорблённым, а третий купил склянку камфорного масла, заплатил серебром, поблагодарил и был, вероятно, единственным человеком в Саванне, который не знал, что заведение обречено.

Я сидел в глубине зала, среди банок с надписями на латыни, и смотрел, как в луче света от окна медленно кружится пыль. Пахло камфорой, сушёной мятой и вековым унынием. Где-то за перегородкой, в лаборатории, капала вода в забытый перегонный куб: единственный работник заведения, если не считать самого фармацевта.

Думалось хорошо. Клиентов нет, отчётов нет, никто не требует презентации к пятнице.

Зачем, собственно, мне всё это? Вопрос был честный, и я решил отнестись к нему как к бизнес-кейсу. Любой нормальный попаданец, если верить литературе, которую я в прежней жизни читал в метро, делает для начала три вещи.

Первое: он влюбляет в себя эльфийскую принцессу с бюстом. Второе: обзаводится мечом-кладенцом с поганым характером. Третье: изобретает промежуточный патрон и командирскую башенку и за один сезон выигрывает войну – неважно какую.

Мне не выдали ни эльфиек, ни мечей. Ближайшая принцесса, насколько я помнил, жила в Англии и звалась Викторией[1]1
  Автор знает, что Виктория уже королева, и притом уже двадцать с лишним лет к 1859 году, но главный герой этого не помнит.


[Закрыть]
, а из холодного оружия в доме имелся разве что отцовская сабля. Что до башенки и патрона, то товарищ Калашников ещё не родился, товарищ Сталин тоже, а тот, кто в 1859 году попытается объяснить кому-нибудь принцип рационального наклона танковой брони, рискует познакомиться с местным заведением для душевнобольных.

Зато у меня было кое-что другое. Знание результата. Я знал, чем кончится эта история. Не в деталях, но в главном: Север задавит Юг числом, железом и деньгами. Так уже было. Аналитик в моей голове выдал вердикт ещё в первую ночь: позиция проигрышная, ликвидировать. И тогда возник вопрос, который я до сих пор старательно обходил. Не проще ли уехать? Север, Нью-Йорк, Филадельфия или Бостон. Вывести часть капиталов, пока это просто семейный перевод, а не бегство. Купить акции железных дорог, которые ещё дёшево стоят, доли в нефтяных скважинах Пенсильвании, до которых пока никому нет дела. Пережить войну в тёплом кабинете в Бостоне или Филадельфии, читая о сражениях в газетах, как о погоде в другом полушарии. Сорок лет спокойной жизни, сигары, устрицы, приличная библиотека. Ни одной пули, ни одного траурного платья.

Я почти видел этот кабинет. Он выглядел очень убедительно. За перегородкой капнуло, и я подумал о Хэтти, которая три недели не спала. О матери, упавшей на колени у кровати. Об отце, снявшем сюртук. О Лавинии, заметившей, что брат смотрит по-другому. О Лине и о полевых, чьих имён я пока не знал, о людях, чью судьбу решали над моей головой за сигарами. И о дяде Джоне, которому оставалось жить четыре года при условии, что всё пойдёт по-старому.

Я вспомнил, что у меня нет ни жены, ни детей и что впервые за сорок девять лет кто-то плакал над моей рукой.

Расчёт, сказал аналитик. Сядь и сосчитай. Я сосчитал. Уехать на Север было разумно, выгодно и абсолютно безопасно. И совершенно невозможно. Не из патриотизма: страны, за которую стоило бы умирать, я тут пока не нашёл. И не из моральных соображений, которые, если честно, у меня появятся позже и обойдутся дорого. Просто человек, проживший жизнь на удобных решениях, однажды обнаруживает, что бежать больше некуда, потому что бежал он всегда только от себя, а тело, которое я занимал, бежать, кажется, не умело вообще. Колокольчик над дверью звякнул. Вошёл четвёртый посетитель.

Я поднялся, одёрнул жилет и приготовил самую любезную улыбку, на какую способен управляющий, в чьём заведении за утро продали одну склянку камфорного масла. Из-за перегородки, вытирая руки о фартук, уже выходил наш единственный настоящий аптекарь: Ян ван Хааланд, с видом человека, который двадцать лет ждал покупателя и не намерен упустить его теперь.

Ладно, подумал я. Посмотрим, что можно сделать с тем, что есть. На этот раз вошла кухарка из соседнего дома, купила пузырёк нашатырного спирта, пожаловалась на мигрень, сама же от неё немедленно излечилась, разговорившись, и ушла довольная, оставив на прилавке двадцать центов. Итого два покупателя за утро. По меркам этого заведения это был бум.

Я вернулся за конторку и стал вспоминать, как всё произошло. Передачу дел оформили с помпой, которая явно предназначалась не мне. В воскресенье, после церкви, всех собрали в доме дяди Джона: длинная гостиная, портреты предков в тяжёлых рамах, сыновья патриарха вдоль стены, как эскадра на смотре. К вечеру приехал из Чарльстона его младший брат Роберт, главный казначей клана, сухой, аккуратный, явно знающий, сколько стоит каждая свеча в этой комнате, и с двумя дочерями, чинно севшими в углу. Он пожал мне руку, оглядел с головы до ног и сказал только: «Значит, ты и есть мой новый источник головной боли, Генри?». Я решил считать это тёплым приёмом.

Дядя Джон встал у камина и попунктно, ровным голосом, перечислил присутствующим: Генри взялся за ум, Генри займётся теми делами, которые ему передают, Генри молодец. Прозвучало так, будто он объявлял о назначении нового смотрителя маяка. Сыновья кивали. Никто не возражал: возражать Джону в этом доме не приходило в голову даже в мыслях.

Троюродные братья, если разобраться, были именно теми, кем и должны быть наследники больших денег: высокомерными, лощёными ублюдками с золотой ложкой не во рту даже, а где-то глубже. Они смотрели на меня со снисходительной вежливостью, с какой смотрят на родственника, которому отдали на растерзание заведомый мусор. И всё же приняли тепло. Хлопали по плечу, вспоминали мои былые подвиги в Атланте с ухмылками, от которых тело заливалось краской, звали на охоту, когда окрепну.

А потом, у выхода, меня придержал за локоть самый младший, Йеремия, стройный, двадцати четырех лет от роду парень, худощавый, с быстрыми внимательными глазами и лёгкой небрежностью, за которой у умных людей обычно прячутся очень точные расчёты.

– Если в Ливерпуле не хватит оборотных денег, – шепнул он, не глядя на меня, поправляя перчатку, – обратись ко мне. Я могу ссудить серьёзные суммы. Или войти в дело, если оно того стоит.

И подмигнул, коротко, по-мальчишески, и растворился в толпе. Я сидел над конторской книгой, в которой значились убытки старого Бушара за три года, и ловил себя на странном. Мне нравилась эта семья. Нравилась вся: дядя Джон, и ледяная сука Мэй, и сёстры, и хмурый казначей, и даже надменные братья. Они были живые, смешные, жестокие и настоящие, и они, не спрашивая, приняли меня за своего. Сорок девять лет я строил жизнь так, чтобы ни от кого не зависеть, и вот теперь обнаружил, что она, оказывается, могла быть другой.

Про Юг, рабство и войну я по-прежнему думал холодно и с недоверием. Но если этим людям предстояло пройти через то, что я знал, то сидеть за конторкой и считать чужие убытки на другом конце света было бы, пожалуй, глупо.

Впрочем, пока речь шла лишь о том, чтобы разобраться с аптекой. Начинать стоило с малого.

Я перевернул страницу. Колокольчик над дверью звякнул в пятый раз за утро, что уже грозило перерасти в тенденцию.

Дверь распахнулась во всю ширь, и на пороге появился доктор Шульц. Без сюртука, в дорожном жилете, с саквояжем под мышкой и с лицом человека, который обошёл полгорода и нашёл наконец то, что искал. Он раскинул руки так, будто собирался обнять весь прилавок вместе с банками, и воскликнул с тем мягким лейпцигским акцентом, который делал его английский похожим на хорошо смазанный механизм:

– Генри! Я ищу вас по всему городу! Мне сказали, что вас видели сразу в трёх местах, в одно и то же время, и с четырьмя разными девушками! – Он оглядел аптеку, пыльные банки, конторку и меня за ней, с пером в руке и бухгалтерской книгой убытков. – А вы тут, оказывается, делами занимаетесь?

Я встал, отложил перо и позволил себе улыбнуться.

– Слухи, доктор, всегда богаче фактов. Особенно здесь, на Юге. Три места и четыре девушки означали бы, что я либо гений логистики, либо умею раздваиваться. К сожалению, ни на то ни на другое я не способен. Отобедаем? Идёмте, я угощаю. Считайте это благодарностью за то, что вы не дали мне умереть от скуки над бухгалтерской книгой.

Мы вышли на солнечную улицу и двинулись к площади, то и дело останавливаясь: я кланялся, тело улыбалось, дамы под зонтиками шептались нам вслед, а господа приподнимали шляпы с плохо скрытым любопытством к воскресшему Лафайетту и его новому знакомому с иностранным акцентом. Ресторан оказался в двух кварталах: вывеска «Устричный дом», белые скатерти, сумрачный зал с вентиляторами под потолком.

– Я приехал, как и все, за деньгами, – сказал Шульц, опускаясь на стул. – В Лейпциге у меня была практика и собственная лаборатория, неплохая. Потом случилось одно маленькое обстоятельство. Я снабжал лекарствами заведение, где женщинам помогали избавляться от нежелательной беременности. Тихое, чистое, с хорошими акушерками. Полиция считала иначе, вот и пришлось выбирать между тюрьмой и Атлантикой.

Он сказал это спокойно, как рассказывают о неудачной сделке. Тело моё отреагировало раньше меня: лицо дёрнулось, губы поджались, что-то в груди сжалось от брезгливости, прочно вшитой в этого юношу воспитанием и церковью. Я подавил гримасу, но не до конца, и Шульц её заметил. Он вообще замечал всё.

– Доктор, – сказал я мягко, – я человек широких взглядов. Шире, чем вы можете предположить. Но такое в этом городе лучше не говорить. Никому. Никогда.

– Почему?

– Потому что южане люди горячие. Они поймут вас не так. А если вас не так понял южанин, – я кивнул в сторону окна, за которым лежал город, – результат вы видели давеча. С той разницей, что в следующий раз рядом может не оказаться никого, кто дёрнет вас за рукав.

Шульц помолчал. Потом коротко рассмеялся, без обиды, и потёр переносицу.

– Справедливо. Лейпциг научил меня быть откровенным, Саванна, видимо, научит быть живым. Я запомню. – Он поднял на меня внимательные тёмные глаза. – Но вы не удивились, Генри. Морщились, да. Но не удивились. Для юноши вашего круга это странно.

– Я много читал во время болезни, – сказал я.

Обед закончился, и мы шли назад, по солнечной стороне улицы, я кивал очередной шляпе, и в этот момент меня ударило. Не метафорически. Так бьёт мысль, которая ждала недели за углом, пока ты занят чем-то другим.

Аптека. Лаборатория с колбами. Оптовые поставки реактивов. И человек рядом, врач с немецким образованием – пожалуй, лучшим в мире, которому нельзя возвращаться домой и которому терять нечего.

Пенициллин.

Я почти остановился посреди тротуара. Тело, к счастью, продолжало идти.

Так. Спокойно. Я не микробиолог, я финансист, который в разные годы читал всё подряд. Что я знаю? Плесень. Зелёная, на хлебе или на апельсинах. Флеминг, забытая в отпуск чашка с бактериями, вокруг плесени чистое пятно. Потом кто-то другой, много лет спустя, научился это выделять и делать в количествах. Как, я не помнил. Помнил только, что было трудно, долго и что вначале лекарства хватало на одного человека, да и то не всегда. Этого хватит на анекдот, а не на лекарство. Но хватит, чтобы знать главное: там что-то есть. Флеминг искал наощупь, я хотя бы знаю, что искать не зря. Для исследователя это половина дела.

Дальше шла инвентаризация, привычная, почти успокаивающая.

Что есть: аптека с лабораторией, пусть и заброшенной. Немецкий врач с практикой в химии и фармации, обязанный мне жизнью. Деньги, скромные, но свои. Время, целых полтора года до войны и ещё четыре после.

Чего нет: микроскопа приличного качества (у Шульца, вероятно, есть), знания методов, стерильности, хоть сколько-нибудь надёжных штаммов и понимания, что делать, когда всё пойдёт не так. И это «не так» произойдёт сотню раз.

Плюс главная беда: пенициллин не убивает того, что убивало армии. Тиф, дизентерия, малярия ему не по зубам. Он лечит раны, гангрену, сепсис. Это много, но это не чудо.

Впрочем, чудо мне и не требовалось. Требовалось нечто вроде страховки: репутация, которая откроет двери, которые иначе закрыты для двадцатидвухлетнего повесы. Врач, спасший чью-то жизнь, получает право голоса. Врач, спасший тысячу, получает право говорить с президентом.

Не сейчас, приказал я себе. Сначала присмотрись к человеку. Потом лаборатория. Потом, может быть, плесень. Но где-то глубоко, под всеми расчётами, уже тикал счётчик. Он не спрашивал разрешения.

Мы вернулись тем же путём, раскланиваясь с теми же шляпами, и остановились у дверей аптеки. Над входом облупившаяся вывеска, за стеклом пыльные банки, и на всём заведении лежала печать вежливого умирания. Шульц уже взялся за шляпу, чтобы попрощаться. Я услышал собственный голос раньше, чем закончил обдумывать фразу.

– Доктор Шульц. Раз уж вы сказали, что приехали за деньгами... Простите за вульгарность, но вы сейчас нуждаетесь?

Он замер. Лицо его на секунду стало совсем беспомощным, каким бывает лицо гордого человека, которого спросили о том, о чём спрашивать не принято.

– Это, – начал он и кашлянул, – зависит от того, что называть нуждой, герр Лафайетт. Я не голодаю. Я, скажем так... Практики почти нет. Местные доктора очень уважают мой диплом. Они разглядывают его, кивают, говорят «превосходно», и на этом всё. Пациентов не присылают, на консилиумы не зовут. – Он усмехнулся с горечью. – Меня никто не знает, а в этом городе неизвестный человек хуже человека с дурной репутацией. О дурной хотя бы можно поговорить.

– Значит, да, – сказал я.

– Значит, да, – признал он, глядя в мостовую.

Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул, и мы вошли в полумрак, пахнущий камфорой и мятой.

– Тогда слушайте. Эта аптека досталась мне вместе с долгами. За перегородкой лаборатория: кубы, колбы, печь, всё старое, но целое. Никто в семье не знает, что с ней делать, и никто не спросит, что делаете вы. Я предлагаю вам её. Полностью. Заведовать лабораторией, готовить составы, консультировать покупателей. И принимать больных здесь же, в задней комнате, под вывеской «Аптека Лафайетт, при участии доктора Э. Шульца, выпускника Лейпцигского университета». Жалованье небольшое, потому что денег у меня немного, и я предпочитаю говорить об этом честно. Реактивы и приборы за счёт заведения, в разумных пределах. Прибыль пополам, если она когда-нибудь появится.

Шульц медленно поднял глаза.

– И наша фамилия, – сказал я, – на вывеске рядом с вашей. В Саванне это откроет вам больше дверей, чем любой диплом. Доктору Рейнольдсу я вас представлю сам.

Он молчал. Прошёл вдоль прилавка, провёл пальцем по пыльной банке, заглянул за перегородку, где тускло блеснуло стекло перегонного куба. Я видел, как что-то меняется в его спине, как выпрямляются плечи человека, которому вдруг вернули то, что он считал потерянным навсегда.

– Вы понимаете, – сказал он тихо, не оборачиваясь, – что предлагаете это человеку, о котором знаете только то, что он сам вам рассказал?

– Я смею надеяться, что понимаю в людях, доктор Шульц.

Он обернулся. В тёмных глазах было всё сразу: недоверие, благодарность и любопытство, острое и голодное, как у человека, увидевшего наконец достойную задачу.

– Хорошо, – сказал он. – Я согласен, герр Лафайетт. Но у меня одно условие.

– Слушаю.

– Можно ли мне жить прямо здесь? – Он неловко кашлянул и обвёл рукой полутёмный зал. – Саванна, как выяснилось, город дорогой. За комнату с окном и без клопов у вас просят столько, сколько в Лейпциге стоит целая квартира с прислугой. А тут, я видел, над лабораторией есть мансарда.

Я посмотрел на пыльную лестницу за перегородкой и на человека, который всерьёз просил у меня чердак, как милости.

– Не может быть и речи, доктор, – отрезал я. – Лафайетты не настолько бедны, чтобы их компаньон ночевал на чердаке над колбами. Я распоряжусь насчёт достойной квартиры, здесь неподалёку. Со светлыми окнами и без клопов.

Шульц открыл рот, закрыл и, кажется, впервые за день не нашёл, что возразить. Потом смущённо кашлянул, поправил очки, которых на нём не было, и сказал:

– Вы слишком щедры, герр Лафайетт.

Я лишь качнул головой, будто речь шла о сущем пустяке, придержал перед ним дверь и шагнул в пыльный полумрак аптеки.


Глава шестая. Планы матримониальные и их крушение.

Глава шестая. Планы матримониальные и их крушение.

Первое, что я увидел, свернув на нашу улицу, была карета. Она была чёрная, лакированная, с гербом на дверце и кучером, сидевшим на козлах с видом человека, приставленного охранять государственную тайну. Он не курил и не переругивался с соседскими кучерами, как это принято. Даже лошади стояли неподвижно, как на гравюре. Я знал эту карету, хотя видел её один раз в жизни, и тело узнало её раньше меня: лопатки чуть свело, плечи сами собой подтянулись, а в затылке возникло то знакомое ощущение, будто на тебя смотрит неодобрительный портрет.

Тётя Мэй. Потом я увидел сестёр. Они стояли на тротуаре перед крыльцом, все три, в шалях и капорах, плотно прижавшись друг к другу, как пингвины на льдине, и с выражением лиц, которое я бы назвал «мы просто прогуливаемся». Ноябрь в Саванне мягок по моим меркам, но не по меркам южанок в тонких платьях: небо затянуло серой хмарью, с реки тянуло сырым ветром, и Октавия уже заметно синела. Корделия держала спину так прямо, что, казалось, вот-вот переломится. Лавиния молча терла ладони.

Из дверей выглянула Хэтти. Ключи на её поясе звякнули негромко, но с такой укоризной, что услышала бы и кухня.

– Барышни! Барышни, да вы что, с ума сошли? Простудитесь! Идите в дом, я вам горячего молока...

– Мы гуляем, Хэтти, – сказала Корделия, не поворачивая головы и почти не разжимая губ.

– Да какая же это прогулка, в ноябре, у собственного крыльца!

– Очень бодрящая, – сказала Октавия и чихнула.

– Идите в дом!

– Ни за что, – прошептала Октавия, и голос у неё дрогнул совершенно искренне. – Хэтти, миленькая, там тётя Мэй. Я лучше проваляюсь с лихорадкой целую неделю. Скажи маме, я у Джонсонов. Скажи, что мы все у Джонсонов.

Хэтти всплеснула руками, набрала воздуха для новой тирады и увидела меня.

– Мистер Генри! – воскликнула она с тем облегчением, с каким тонущие видят берег. – Хоть они им скажите! Стоят на холоде, как сироты, а там...

– Знаю, – сказал я, подходя. – Тётя Мэй

Сёстры обернулись все разом. В трёх парах глаз мелькнуло нечто вроде надежды, тут же сменившееся жалостью.

– Генри, – прошептала Лавиния, – не ходи. Она про тебя спрашивала.

– Про меня?

– Она сказала, – вступила Корделия трагическим шёпотом, – что ты слишком много времени проводишь среди склянок и слишком мало среди людей, и что пора это исправить. Она привезла список.

– Какой список?

Сёстры переглянулись.

Большой. С фамилиями, – сказала Октавия. – И с приданым.

Я посмотрел на карету, на окна гостиной, за которыми, как мне показалось, шевельнулась бледная тень, и почувствовал, как медленно, с тихим скрипом, опускается решётка.

– Понятно, – сказал я. – Хэтти, распорядись насчёт кареты. Пусть девочки едут к Джонсонам, с визитом. Прогулка на свежем воздухе, только в карете.

– Так Джонсонов нет в городе, мистер Генри, – сказала Хэтти. – Они все умотали в Атланту ещё на прошлой неделе.

– Тогда к кому-нибудь ещё, это детали.

Хэтти закатила глаза так выразительно, что стало ясно: детали она берёт на себя, как берёт на себя всё в этом доме, и к кому именно поедут три барышни, определит через пять минут, не хуже военного штаба.

Я поднялся по ступеням, поправил галстук, глубоко вдохнул и, как перед прыжком в холодную воду, толкнул дверь.

В гостиной, как ни странно, было тихо. Тётя Мэй и мать сидели друг против друга у камина, с чашками, на столике между ними лежали серебряные щипчики и блюдо с печеньем. Ни списка, ни бумаг, ни намёка на них. Только две безупречные позы, две безупречные улыбки и натянутая пауза – словно их прервали на полуслове. Впрочем, так оно и было. Уголок кружевной салфетки на кресле Мэй лежал чуть неровно, и я понял, что под ним.

– Генри, – сказала Мэй, не поднимая глаз от чашки. – Какая удача. Мы с твоей матерью как раз говорили, что ты совсем нас забыл. Проходи, сядь.

Я сел. Агата налила мне чаю, тонкой струёй и не глядя, и посмотрела на меня поверх фарфора так, что я понял: сейчас против ударной авианосной группы я один, и подмоги не будет.

– Ты бледен, – заметила Мэй. – Дела?

– Дела, тётя.

– Аптека и прочее, да. – Она произнесла это слово с той интонацией, с какой другие произносят «канава». – Что ж. Каждый мужчина должен чем-то заниматься. Но мужчина, занимающийся только делами, рискует остаться при одних только делах. Твой дядя Джон считает, что тебе пора чаще бывать в обществе.

– Дядя Джон очень внимателен.

– Я согласна с Джоном – Она отпила глоток. – В четверг у миссис Пикеринг небольшой приём. Будет хорошо, если ты появишься. Там будут её племянницы. Из Бостона. Очень достойные девицы, из хороших семей, с хорошими связями и, что немаловажно, с хорошей репутацией.

Мать тихо звякнула ложечкой о блюдце.

– Разумеется, тётя, – сказал я. – Почту за честь.

– Разумеется, – согласилась Мэй, и в этих словах захлопнулась крышка.

Из дома я вышел через кухню, как выходят из осаждённой крепости, оставив гостиную на попечение мамы. Через двадцать минут я уже стучал в дверь конторы, где сидел Йеремия. Он принял меня в комнате с видом на порт, среди гроссбухов и образцов хлопка в стеклянных банках, стоя у окна, и рассматривая на просвет пробирку с волокном. Он обернулся, когда я вошёл.

– Генри. Вид у тебя, как у человека, бежавшего от пожара. Что горит?

– Всё. Мне нужно в Ливерпуль. Срочно.

– Срочно, – повторил он с интересом. – У тебя же там страховая и какие-то небольшие конторы... Что-то случилось?

– Пока нет. – Я прикрыл дверь. – Мне нужно, чтобы случилось. Аврал, бедствие, шторм, банкротство, какая-нибудь война на худой конец. Чтобы дядя Джон сам, лично, приказал мне немедленно отплывать. И чтобы это выглядело серьёзно.

Йеремия наконец обернулся. Несколько секунд он изучал меня с ленивой внимательностью, потом в углах рта появилась ухмылка, отвратительно понимающая.

– А-а-а, – сказал он. Я промолчал.

– Она у вас в гостях? – Он тихо, с наслаждением рассмеялся. – Что, mama взялась за тебя? Понимаю, Генри. Это похуже медвежьего капкана: в капкан если попал, то хоть можно отгрызть себе ногу. Меня она в своё время чуть не окрутила с дочкой одного банкира из Филы. Спасло меня только то, что девица оказалась умнее нас обоих и сама сбежала с любовником в Техас.

– Значит, поможешь?

– Не дрейфь. Я всё устрою. – Он подошёл к столу, взял перо и задумчиво постучал им по подбородку. – Скажем так: в Ливерпуле «внезапно» обнаружится проблема с залогом по последней партии хлопка. Письмо придёт вечерней почтой, я позабочусь, у меня были где-то их печати... Отец прочтёт что «требуетсяличное присутствие представителя» и тебя же первого вспомнит, потому что больше никого у нас свободного нет. Страховая теперь твоя, комиссионеры твои. Проблемы тоже.

– Это не слишком?

– Слишком, – согласился Йеремия. – Именно поэтому сработает. Отец любит настоящие проблемы. Он в них видит смысл жизни.

Он посмотрел на меня и ничего больше не сказал. Ни про услугу, ни про то, что я буду должен. Но это и так читалось между строк, в конце концов, я провёл в корпоративных играх больше лет, чем Йеремия прожил на свете.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю