Текст книги "Василий Голицын. Игра судьбы"

Автор книги: Руфин Гордин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 26 страниц)

– Молокосос, а в порфире царской. Смирись! Была ты в порфире до времени. Ныне время твое вышло. Еще раз говорю: смирись! Ничего иного не осталось. Слышь, люди говорят: севодни в порфире, завтра в могиле. Таково всем нам досталось.

Сызнова зашлась в плаче царевна, была она безутешна. Напрасно князь Василий бормотал утешные слова – они улетали со слезами. И вдруг, словно разъяренная тигрица, мешая плач и страсть, набросилась на князя и повисла на нем, стеная:

– Хо-чу! Хо-чу! Нету мочи – хочу! Веди меня, куда хошь – хоть в опочивальню, хоть в мыльню.

Тяжелые парчовые одежды стесняли ее движения. Она сбрасывала их на ходу, бесстыдно оголяясь. Князь Василий оторопел от этого натиска. Он опасался, что кто-нибудь из доверенных слуг нежданно увидит нагую царевну. Благо они были вымуштрованы и без зова не являлись, но мало ли что.

Он поторопился увести царевну в мыльню. В печи дотлевали дрова, по счастью, в огромном баке была горячая вода. Софья скинула полотняную рубаху и осталась в чем мать родила. Она напала на князя, неловко разделывавшегося с застежками, рука ее бесцеремонно шарила в его портах, а губы искали его губ.

Наконец он разоблачился, хотя и без помощи постельников. Софья разожгла его своими бесцеремонностями. Откуда-то в ней, довольно тучной, взялась гибкость. Под ее натиском он растерялся и вначале покорно следовал ее желаниям. Она обратилась в беснующуюся фурию. Увлекла его на полок, теплый, выскобленный, повалила и подмяла под себя. Ошеломленный князь только охал, отдаваясь всецело ее бурному натиску. Наконец он ненадолго перехватил инициативу, но вскоре он опять оказался внизу.

Царевной двигала любовь и отчаяние. И того и другого накопилось чрезмерно. В конце концов, князь покорился, у него не оставалось сил: Софья отняла все до капли, пустив в ход упругую грудь, руки, губы, ягодицы.

Такого ее натиска князь еще не испытывал. Прошло не меньше часу, а уж он был совершенно изнеможен. То был приступ любовной ярости, когда плоть извергается словно вулкан, столько в ней накопилось внутренней энергии. И князю Василию, попытанному в любовных сражениях, равно как и в других иных, стало невмоготу.

– Ох, Софьюшка, – промямлил он, – нынче ты превзошла себя. Подмяла меня ровно ураган. Помилуй, силы более нету.

– Полежи, полежи, князинька, – грудь ее бурно вздымалась, – я и сама изнемогла. Но пощады тебе не дам. Столь много во мне накопилось – некуда девать. Один ты…

Не договорила. Был Федор с его могучей мужской статью. Уж он-то ублаготворял ее сверх меры. Его уж не стало: сказывали, в Троице вершили над ним суд, вели расспросные речи, подняли на дыбу, жгли до той поры, пока во всем не признался: и что против царя Петра умышлял, хотел Нарышкиных истребить и Преображенское сжечь и сообщников себе подобрал, назвал их поименно… Но имени царевны не упомянул.

И на посаде соорудили помост с плахою, и Федору с сообщниками палач снес головы.

Еще одну попытку предприняла царевна в своем любовном пылу, но князь Василий пребывал в том истовом состоянии, когда нету сил пошевелить ни рукой, ни ногой. Тогда царевна собрала его и свою одежду, затем бережно обмыла князя и сама забралась в бочку с теплой водой.

Казалось, она разрядилась. И теперь была готова ехать к Троице, смиривши все, что можно было смирить. Она в последний раз прильнула к князю, тот по обычаю перекрестил ее трижды, и тяжелая карета загрохотала по бревенчатой мостовой.

Два десятка всадников сопровождали экипаж царевны, не было прежней пышности выезда, когда ее карету окружало более сотни пеших и конных. Скромницей, смиренницей готовилась она предстать пред братом царем Петром, намеревалась обойти все храмы монастыря и у всех святых просить милосердия.

Неторопливо двигался кортеж. В каждом попутном храме царевна отстаивала на молитве. Более пуда свечей везли за ней, и всюду она теплила их перед иконами чтимых святых и Пресвятой Богородицы.

Две верные ей постельницы, обретавшиеся возле царицы Натальи, время от времени осведомляли ее о разговорах, которые велись у ненавистной мачехи. Щедро вознаграждала она их за таковую услугу. Но ничего утешительного не доносили они: у мачехи все время говорят о скором падении царевны, о том, что ее место даже не в тереме – в монастыре. Называли и монастыри – Девичий на Девичьем поле близ Москвы-реки. А последние недели вестей от постельниц и вовсе не было: видно, не с кем было передать. Да и опасною была эта пересылка.

Обида ее точила. Как же, один у мачехи разговор был: царевна-де опасна, коли не упрятать ее подалее. Она-де взмутит стрельцов и некоторую часть посадских своими жалостливыми посланиями и щедрыми посулами… Ее считали опасной! Стало быть, чуяли за ней силу и людей, которые взяли бы ее сторону, начнись на Москве смута. Однако у нее не было прежней уверенности в том, что найдутся люди меж стрельцов и посадских, которые встали бы за нее.

Тоскливо было на душе у царевны. Временами она выходила из кареты и брела пешком, особенно в попутных деревеньках. Пусть народ видит в ней смиренницу, покорную судьбе. Ведь она милостивица, и людей, падавших перед ней ниц, она велела подымать и награждать денежкою. Два окольничих следовали за ней с мешком медных денег и оделяли ими крестьян.

Вот и село Воздвиженское. Господи, сколь много народу высыпало ей навстречу. Софья кланялась на все стороны. Карета достигла главной площади. Глядя на жухлую траву, устилавшую ее, царевна невольно содрогнулась.

Вот здесь полтора года назад стоял грубо сколоченный помост с плахой. И ее любимец, Феденька Шакловитый, громогласно зачитывал грамоту, где перечислялись вины князей Хованских и их приспешников – ее верных слуг, коих она поспешно предала. Они-де злоумышляли не только против великих государей, но и против ее самой. И здесь Иван Милославский, этот наушник и губитель, вечно действовавший исподтишка, торопил ее произнести приговор – казнь. «Ежели ты не решишься, – пугал он ее, – все наружу выплывет, как ты с Хованским в сговоре была». И она решилась: на ее глазах пали головы князей Хованских и их единомышленников. И кровь окрасила зеленую траву. А потом она побурела, и тогда царевна приказала вылить на это место несколько ведер воды.

«Грех на мне, грех на мне, – бормотала она, глядя на это проклятое место, – отдала Хованских, отдала Шакловитого, отдала Юдина, отдала Обросима Петрова, отдала… Сколь иного верных людей отдала палачу… – Боже правый, как жить дальше!» Она мелко-мелко закрестилась, и дрожь пронизала ее всю.

Неожиданно к ней подъехал стольник Иван Бутурлин старший в сопровождении двух слуг. Он спешился и низко поклонился ей.

– Куда изволишь ехать, государыня царевна?

– К Троице. К государю брату Петру Алексеевичу. Желаю с ним говорить. Желаю просить его возвернуться к Москве.

– Государь Петр Алексеевич послал меня к тебе. Он не велит твоей милости ходить к Троице.

– Как так не велит! – вскинулась Софья. – Я желаю говорить с ним о замиреньи. Не гоже нам, брату и сестре, быть в распре. Да и в народе по сей причине великое неудовольствие.

– Великий государь трактовать с тобою не желает. На то его государская воля.

– Не может того быть! Я все едино пойду, и он меня примет.

– Как знаешь, государыня. Только пущать тебя не велено.

– Ступай к великому государю и скажи, что я супротив его воли пойду к Троице.

– Мое дело сторона. Я тебе доподлинно передал государеву волю.

И с этими словами он вскочил на коня и умчался.

Царевна велела продолжить путь. Но не успели они проехать и сотни саженей, как впереди, навстречу им, показался конный отряд. Им предводительствовал боярин князь Иван Борисович Троекуров.

– Остановись, государыня царевна. И вертай свою карету. Коли ослушаешься повеления великого государя, с тобою насильно поступлено будет, – объявил он без обиняков.

Царевна зашлась в рыданиях. Выхода не было. Пришлось покориться.

Глава четырнадцатая
Тень опалы

Горьким быть – расплюют, а сладким – заглотнут.

Не корми калачом да не бей кирпичом.

У злой Натальи все люди канальи.

И пастух овцу бьет, что не туда идет.

Народные присловья

Свидетели

В 7196 (1688) году, по указу великих государей зачали строить на Москве-реке у Всесвятского моста казенный мост и того года сделали токмо один столб каменной. Всего тот мост делан пять лет, а делал тот мост чернец… по указу великих государей, боярин Леонтий Романович Неплюев ходил с ратными людьми с полком на Самару, и того года построил город Новобогородский.

В том же году князь Яков Иванов сын Лобанов-Ростовский да Иван Андреевич сын Микулин ездили на разбой по Троицкой дороге к Красной Сосне разбивать государевых мужиков с их великих государей казною, и тех мужиков они разбили, и казну взяли себе, и двух человек мужиков убили до смерти. И про то их воровство разыскивано, и по розыску он, князь Яков Лобанов, взят со двора и привезен был к Красному крыльцу в простых санишках. И зато воровство учинено ему, князю Якову, наказание: бить кнутом в жилецком подклете, по упросу верховой боярыни и мамы княгини Анны Никифоровны Лобановой. Да у него ж, князя Якова, отнято за то его воровство бесповоротно 400 дворов крестьянских. А человека его, калмыка да казначея, за то воровство повесили.

А Ивану Микулину за то учинено наказание: бит кнутом на площади нещадно, и отняты у него поместья и вотчины бесповоротно, и розданы в раздачу, и сослан он в ссылку, в Сибирь, в город Томск.

В том же году учинено наказание Дмитрию Артамоновичу сыну Камынину, бит кнутом перед Поместным приказом за то, что выскреб в Почетном приказе в меже с патриархов (совершил подлог на письме).

Иван Афанасьевич Желябужский. «Записки…»

Никак не думал князь Василий Васильевич, что таково немилостиво обойдется царь Петр со своею сестрой, что не допустит ее до себя, не объявит ей своими устами свою волю. Задумался он. Пала и на него тень опалы, мрачная тень.

Ему не на что было надеяться. Разве что на заступление братьев Голицыных. Он уж было ткнулся к князю Борису Алексеевичу в надежде выведать, не может ли он, князь Василий, как-нибудь услужить царю Петру. Молод ведь царь, великая нужда у него в людях мудрости и совета.

Но крут оказался царь Петр. Отвергнул решительно князя Василия. Он-де Софьин полюбовник, таковое же зазорное лицо, ничем не лучше. А в мужах совета у него, царя Петра, недостатка нет. Он и сам умом не обделен. Такой самовитый государь, каких на Руси еще не бывало. И ведь молод, только-только в пору вошел и первого сына заделал.

Где же, у кого искать заступления? Неужто царь Петр уперся и никто не в силах сдвинуть его. Брат Борис Голицын у него в особой чести. Да вот беда: великий бражник. По пьянке память отшибает начисто. И опохмелившись, не помнит, что наобещал, и вообще на каком он свете.

Чувствовал князь Василий всем своим естеством: занесен над ним меч, вот-вот отрешат его от власти в приказах. А куда кинуться, кого просить, прежде чем отправиться к Троице на поклон да на расправу к самому великому государю Петру Алексеевичу.

Порешил: прежде – к братьям. Все ж таки родная кровь, Голицыны. Как-никак Гедиминовичи. Правда, молодой царь пренебрегает родовитостью. Эвон как привечает каких-то безродных пришлецов, иноземцев. В великой у него чести и любви дебошан французской Франц Лефорт. Он и в генералы его произвел, и в адмиралы, и носится с ними как с писаной торбой. Тот Лефорт ему немок подкладывает, разжигает в нем похотливость жаром неугасимым. Сказывают уж, что в содомский грех тот же Лефорт молодого царя вверг. И не ведают они греха, не страшатся гнева Господня, ничего святого у них нет.

А где, в какой стороне защита? Где ето выслушают? Где вспомнят о его заслугах перед отечеством? Кто может стать ходатаем за него и найти такие защитительные слова, которые бы остановили занесенную над ним руку?

Когда-то, еще при благоверном царе – тишайшем Алексее Михайловиче – на него благосклонно взирала царица Наталья Кирилловна. Но нынче нет на нее никакой надежды: тон задает ее сын. А уж он-то числит князя Василия в стане своих врагов.

Ежели бы он знал истину. Не враг ему князь Василий, а союзник. Сколь ни ополчалась против царя Петрушки царевна Софья, он, князь Василий, старался остеречь ее. Старался внушить ей, что за ним будущее, что все происки царицы бесплодны, ибо на стороне молодого царя наследственный закон и традиция.

– Искони в правлении на Руси не бывало женщин; овдовевшие царицы недолго оставались на престоле. И ей следовало бы примириться со своею участью. Так ведь нет, не захотела, не смирилась с неизбежностью. И вот – увлекла за собою всех своих приверженцев.

Да и он, князь Василий, тоже хорош. Он предвидел все последствия такового царевнина неблагоразумия. Предвидел, остерегал, да сам не остерегся. Да и то сказать – слишком глубоко увяз в ее тенетах. А кто свяжется с женщиной таковым манером, тот теряет разум. И он потерял разум, забыл о последствиях.

Вот – посев! Впереди – пропасть. Он пока еще у дел; у царя Петра, видно, руки не доходят, полно забот даже там, в Троице. Он деятелен, во все вникает, все хочет постичь сам, самолично устраивает свои марсовы потехи, на своих боках испытывает все тяготы воинской службы, на всех ее ступенях – от солдата до офицера. И не норовит заскочить вперед: тянет лямку с самого низу.

Князю он необычайно симпатичен. Не то что царь Иван – старший. Тот попал в цари по недоразумению. Ежели бы не крикун Сумбулов, человек вполне ничтожный, о нем бы и не вспомнили. А Сумбулов добивался милостей, боярства, хотя никаких прав на него, кроме горлопанства, у него не было и быть не могло.

Вот ведь какие бывают чудеса. Иной горлохват и горлопан возвышается, хоть за плечами у него нету никакой амуниции, а одни голые амбиции, благодаря своему горлу и наглости выскакивает во власть. И ведь все видят, что ничего у него, кроме горла, нет, что пуст он, как порожний мешок. А пустой мешок не имеет ног, не можно ему стоять, против правил это, против всех законов. Однако люди устроены так: кто брав, тот и прав. Горлохвату и ума не надо, и никаких других заслуг. Сколько их, таких, сходу проникло во власть!

Царь Алексей был справедлив. Однажды, когда его тесть Илья Данилович Милославский выскочил в Думе и стал похваляться, будто, ежели дать ему начальство над ратью, он бы поляка побил, царь разгневался и стал на него кричать: «Когда ты в поле рать водил? Когда саблею махал?! Горлом своим воюешь!» И чуть не побил его.

Князь Василий пребывал пока в службе. И поехал в Иноземный приказ. Ловил на себе сожалеющие взгляды дьяков и подьячих. Знали уж об афронте царевны Софьи. Понимали, что и князя постигнет таковой же афронт. Не спеша уселся за свой стол, велел подать себе бумаги. Но внимание рассеивалось: как ни старался, не мог сосредоточиться.

В это время вошел человек графа де Невиля, взятый им из русских подьячих и выученный языкам. Граф-де дожидается разрешения посетить князя.

– Зови. Что за церемонии! Граф прежде езжал ко мне запросто.

Вошедший вслед за тем граф объяснил:

– Не знал, в каком вы расположении духа. Слышал я про неудачу царевны на правящего монарха и подумал, что и вас, князь, может постичь подобная несправедливость..

Князь Василий принужденно улыбнулся. Улыбка вышла кривоватой.

– Спасибо, граф. Я вполне оценил вашу деликатность. Но, поверьте, в утешении не нуждаюсь. И хотя предвижу, что буду отстранен от власти, но гляжу в будущее без боязни. Займусь науками в одной из подмосковных деревень.

– Но тысячу раз простите меня – слух идет о том, что царь намерен сослать вас на Север. Это было бы слишком жестоко. Такого человека, как вы, любой правитель сочтет за честь держать при себе в советниках. Хотя бы.

– Любой правитель, но не царь Петр. Он слишком молод и самонадеян. Кроме того, он обзавелся советчиками в Немецкой слободе, а им желательно иметь здесь своих людей. Они облепили царя как мухи…

– Но мухи липнут к падали, – ухмыльнулся де Невиль.

– С их помощью он обратил свой взгляд на запад. И уж не отведет его, – с горечью продолжал князь, пропустив реплику графа мимо ушей. – Я был бы готов примкнуть к нему, лишь бы в своем стремлении к обновлению он не наломал дров. Но я одинокий пловец в российском море, с его склонностью к бурям. В Думе, среди бояр и думских людей, я белая ворона. И прежде на меня косились, а ныне потирают руки, предвидя мое скорое падение, – закончил он.

– Но позвольте, князь. Я уполномочен от имени короля, моего повелителя, предложить вам наше гостеприимство. Вам будут оказаны соответствующие почести, предоставлен ранг советника его величества. Вы получите пожизненную пенсию, которая обеспечит вам безбедное существование до конца дней. Разумеется, и сын ваш Алексей, и остальные домочадцы также будут удостоены внимания моего милостивейшего повелителя. Стоит вам сказать да, и все тотчас будет улажено.

Молчание было ему ответом. Князь Василий нервно дощипывал пышные усы. Он медлил с ответом. Глаза его были устремлены долу. Благостную картину нарисовал гость. Великий соблазн исходил от нее. Он мог бы по-прежнему пребывать в славе там, за границею. Он мог устроиться там с привычным комфортом. Мог бы вывезти туда библиотеку, обстановку – картины, гобелены, парсуны, зеркала и многое другое.

В самом деле: здесь на него наверняка обрушится ярмо опалы. Его придется неизбежно носить. Хорошо еще, если царь Петр повелит ему удалиться в одно из своих поместий и оставаться там по смерть. Судя по тому, что говорил ему в свое время брат Борис, приближенный молодого царя, тот и слышать о нем не хочет. А так как он упрям и своеволен, то отношения своего не переменит. К руке князь допущен не был, его последний Крымский поход, столь неудачно завершившийся, вызвал у царя Петра очередной приступ гнева, усиленный еще незаслуженными милостями, которыми осыпала его не желавшая ничего знать царевна Софья.

Нет, милостей от царя Петра ждать не приходится. Впереди только призрак опалы. Что ж, князь намерен снести ее с присущим стоицизмом. И посулы короля? В них столько соблазна и лести, столько приманчивости. Их легко принять внешне. А душевно? При его дворе немало единомышленников, людей, в беседах с которыми легко коротать время. Но корни-то его углублены в эту землю, где покоится прах его отчей и дедичей. Мог ли он с легкостью обрубить их? И приживутся ли эти обрубки корней в чуждой почве?

Ему уж близко к шестидесяти, большая и лучшая часть жизни прожита. И прожита на этой земле. Что ж, начать жизнь сызнова? Достанет ли у него сил и мудрости? Царь Алексей отдал Богу душу на сорок седьмом году жизни. Его мужское потомство весьма недолговечно. Может, и царя Петра ждет скорая кончина? Да нет, сказывают, крепок он, как молодой дубок, ни в чем не походит на своих братьев – велик ростом, велик и умом, отличен силою, привычен к черной работе, полюбил топором махать, долотом орудовать.

Нет, на перемену власти нечего рассчитывать! И на перемену его участи тоже. Так что же? Де Невиль ждет. Сказать ему: «да»?

Вспомнилась князю Василию судьба его деда – тож Василья Васильевича. Много раз невидимо осенял он его своим дыханием. Два боярина спорили меж собою о верховной власти на Руси, когда ее одолели самозванцы. Оба родовитых, оба Василия – Шуйский да Голицын. Шуйский был велеречив, по-лисьи увертлив, чисто мел пышным хвостом. Да и мошна у него была туга. Кого улестил, кого купил – искусник был по этой части.

Голицын был прямодушен, мужествен, несколько медлителен, но зато основателен. Опять же не богат. Сторонников среди бояр у него было меньше, но весу в них было больше. Надсаживали горло в спорах, чаша весов колебалась то в одну, то в другую сторону. В результате Василий Шуйский был провозглашен царем.

А дед Голицын повел полки на поляков, да и угодил в плен. Долго томился в плену – более всего духовно. А когда, наконец, вызволили его, сердце не выдержало – помер по дороге в Москву, в Гродно. Король повелел похоронить его с почестями в Вильно, в Братской церкви Святого духа…

Стать ему, князю Василию, переметчиком? Все в нем противилось этому. Нет, он скажет: «нет» – и будь что будет. Покаянию отверзи ми двери – он готов покаяться перед лицом государя.

С другой же стороны, душа восставала. Царю Петру едва исполнилось восемнадцать. Правда, он немало успел в свои лета. Но не ставать же ему, князю Василию, на колена – ему, почти шестидесятилетнему, – перед восемнадцатилетним.

– Чувствительно вам благодарен, граф, но по зрелому размышлению я вынужден отвергнуть ваше столь лестное для меня предложение. Возблагодарите его величество короля за таковое милостивое участие в моей судьбе. Князья Голицыны всегда блюли верность своему престолу, в каковые перипетии ни бросала их судьба. Прах предков вопиет, потомки будут осуждать. Нет, граф, я готов принять царскую немилость и опалу. Коемуждо поделом.

– Я все-таки призываю вас, князь, подумать основательно. Судя по дошедшим до меня сведениям, молодой царь намерен отправить вас в ссылку в один из дальних городов.

– Все может быть. Но я все-таки надеюсь, что буду просто отставлен от дел, – отвечал князь.

– У царя Петра, как мне говорили, тяжелый характер, – продолжал свое граф. – Он склонен не миловать, но прежде всего – карать. Говорят, что вечный отпечаток наложили на него кровавые картины стрелецкого бунта. Тогда он был десятилетним ребенком.

– Да, это было кровавое побоище. По счастью, я не был его свидетелем. На глазах у мальчугана умертвили самым зверским образом его дядьев и других близких ему людей.

– Дети куда впечатлительней взрослых. И столь страшные картины навечно остались в его памяти. Надо сказать еще, что и молодость не склонна к милосердию, – заметил граф. – Молодость, как я убедился, жестока по своей сути.

– Не знаю, не знаю. Все зависит от натуры, – возразил князь. Он хотел было привести в пример другого царя – Ивана. Но понял, что пример этот был бы неудачен. Да, Иван кроток от рождения. Но это кротость больного человека, понимающего свою ущербность и тяготящегося ею. Разве что сослаться на своего сына Алексея, который отличался сострадательностью с малых лет. Но это результат воспитания; княжич с детства был воспитан в лучших примерах милосердия.

Отец был для него примером в его отношении к дворовым. Алеша рано приобщился к чтению. А книги учат добру и проповедуют кротость. И все-таки в утверждении графа есть некая правда. Он не раз наблюдал, как отроки мучили лошадей, как терзали щенят. И когда он пенял им на это, они глядели на него с недоумением и очень неохотно миловали своих жертв.

Отчего же груб и жесток царь Петр? То ли действительно в его памяти запечатлелись те давние кровавые сцены, то ли это возрастное. Пройдет ли это с годами?

Что-то было у него от отца – царя Алексея – грубоватая прямолинейность, а лучше сказать, – прямодушность. Князю Василию нечасто проходилось наблюдать молодого даря. Петру не сиделось на месте, он был подвижен, нетерпелив и дотошен. Во время торжественных церемоний – приема послов либо сиденья в Думе – он ерзал на своем тронном сиденье, вертел головою во все стороны и всем своим видом давал понять, что церемониал ему в тягость. Меж тем, как братец его царь Иван, Иоанн, как его именовали для благозвучности, ибо имя Иван было слишком грубо и простонародно для помазанника Божия, восседал рядом – словно живая мумия, совершенно неподвижно, с каменным лицом и опущенными веками.

Еще раз поблагодарив своего собеседника, князь Василий из вежливости обещал все-таки подумать на досуге над его предложением, ибо оно слишком серьезно. Однако в душе он оставался тверд: лучше опала, нежели бегство. Но жизнь преподносит столько неожиданностей, что трудно что-либо предвидеть или предугадать.

– Полагаю, вам известно открытие одного голландца, Левенгука. Простой суконщик, вовсе не ученый, как о нем писали, он отличался большой любознательностью, – князь вопросительно взглянул на де Невиля, и, заметив блеск интереса в его глазах, продолжил: – Он увлекался усовершенствованием микроскопа и, говорит, собрал у себя в Дельфте не одну сотню этих приборов. И вот с помощью одного из них он увидел в капле простой воды целый мир живых существ. Казалось бы, вода, что в ней необычного, она окружает нас, мы ее пьем. А выходит, это целый неведомый нам мир, космос, густо населенный существами разнообразными, медлительными и быстрыми. Он назвал их инфузориями. Оказывается, все, что кажется нам простым и примитивным, в действительности необычайно сложно. Так и движения человеческой души. Они непостижимы…

Говоря об этом, князь Василий неожиданно представил себе, что царь Петр может перемениться по отношению к нему под влиянием каких-нибудь неожиданных обстоятельств. Он не мог числить князя среди своих прямых врагов, хотя и знал о его романе с царевной. Роман романом, а трезвость трезвостью. Пусть вообразит, что князя связывает с царевной чисто мужской интерес. Хотя тучная большеголовая Софья ни в коей мере не обладала женской привлекательностью.

Что в ней было? В карман за словом не лезла, была находчива, суетлива, любознательна – верней, любопытна, а это вовсе не одно и то же. Могла зачаровать собеседника остротою суждений, занимательностью. Этим она и выделялась среди остальных своих сестер, бывших вполне заурядными.

Отречься от Софьи? Поздно, да и ни к чему. Всякое предательство, чем бы оно ни было продиктовано, сколь бы ни было оправдано, ему претило. Что сделано, то сделано. Царь Петр мог бы, в конце концов, понять, что Софья завещана князю его предшественником царем, Федором, а потому он ей пребывал верен…

Но нет – молодому царю чужды такие размышления, таковая игра ума. Он спешит брать от жизни все, чем она богата. Лефорт с компанией преподают ему куртуазную науку. Однако ж среди его увлечений есть и серьезные. Преуспел в морской науке, а теперь вот увлекся потехами на воде. Успел уж завоевать Плещееве озеро. А теперь, по слухам, норовит податься в Архангельск, на Белое море. Правда, говорят, этому противится царица Наталья. Но он ее уболтает – такой уж он говорун.

Все последние дни князь Василий был полон размышлениями о Петре. Они не оставляли его ни днем, ни ночью: одолела его бессонница – от тревог, от постоянных прозрений – и не было от нее спасу. И медом ее потчевал, и медовухой, и винами – все напрасно. Не поддается. Лежит князь с открытыми глазами, глядит в темный потолок, в мерцающие, словно подмигивающие, огоньки лампад. У иных глаз красный, а у иных – с голубизной. Отчего бы это, думает князь.

Порою от долгого гляденья огоньки начинали подвигаться к нему. Это уж было совсем против смысла. И тогда он смеживал веки и держал их закрытыми, доколе все не утихомиривалось.

Иной раз не хватало терпенья. Тогда он вставал и неверными шагами брел к поставцу, где всегда стоял кувшин с холодным квасом. Пил всегда жадно, доколе его не ополовинивал. В животе разливалась прохлада, и при каждом шаге булькало, ровно в бурдюке. Порой действовало успокоительно, и он засыпал.

Сны же были сумбурны. Приходила к нему покойница матушка, звала за собою на нехоженые кручи, и шел он по краю, оскользаясь, но без напряжения. Во снах он всегда шествовал пеша и шагалось ему легко. Но отчего-то приходилось преодолевать какие-то крутые нагромождения земли. Словно некие великаны вознамерились насыпать земляные валы, да так и бросили свою работу на полпути.

Никто не мог растолковать значенья этих снов. Обычно те, к кому он обращался, говорили, что вот-де как в жизни дороги круты, так и во снах они воздвигаются еще круче. Он и сам так думал, однако, все казалось ему не так просто.

Надо было отправляться к братьям, а он все медлил, все отлагал, думал: вдруг что-то упростится, прояснится, вдруг молодой царь отправится на море и забудет про земные дела. Но приходившие вести были неутешительны. Царь медлил с отъездом и все отсиживался в Троице, чувствуя себя там в совершенной безопасности. И уже строптивые стрельцы стали ему повиноваться. А царевна, его царевна, после своего неудавшегося хождения к Троице совсем поникла. Видно, поняла, что проиграла.

Жаль было ее: вовсе себя запустила. Обрюзгла, прорезались морщины, глаза потухли, и вся она ровно опустилась в старость. Утешал, как мог. И что-то в нем самом оборвалось, будто кто-то наступил тяжелою лапой на сердце.

«Неужто меж нами была любовь, – думал князь с недоумением. – Неужто эта толстая, неладная баба могла полонить меня и вызывать восторги». Ныне она вызывала в нем еще и раздражение. Ведь толковал ей, толковал, что ее упрямство ни к чему не приведет, что ее опора на стрельцов – колеблющаяся, ненадежная. Привел в пример горестную, трагическую судьбу шотландской королевы Марии Стюарт. У той были неоспоримые права на престол, блестящая родословная. Но случилось ей однажды оступиться, и все пошло прахом, несмотря ни на что – и на наследственные права, и на выдающуюся красоту, на множество талантов – из-под ее пера выходили сонеты, пальцы извлекали чарующие звуки из лютни, она была неутомимой охотницей, настоящей амазонкой. Но стоило ей оступиться, как оступилась царевна Софья, и все стало рушиться. Один неверный шаг, второй, третий, и вот она уже пленница, мученица, и вот всходит на эшафот.

– Ты что же, Софьюшка, вознамерилась сложить голову на плахе, как сложили ее твои заступники Хованские, Федор Шакловитый и многие иные? Отчего не внемлешь разумным советам? Ведь царь Петр и остальных твоих сторонников приберет. И меня, грешного. Ох, за все будет плачено, за все. И за нашу любовь, и за твое своевольство. Такова жизнь. В ней ничего не проходит бесследно, безнаказанно. Кабы только цена не стала слишком дорогой, вот чего я опасаюсь.

Царевна виновато моргала глазами. Куда девалась ее всегдашняя победительность. Перед ним была баба, простая баба, да только вынаряженная как должно боярыне. Под глазами пролегли бурые потеки, там, где слезы размыли белила да румяна, к которым подметалась и сурьма.

– Не миновать мне сраму, – сказал князь Василий. – Жаль ребяток, людей верных жаль. Всех их разгонят да сошлют. Пойдут по миру сыскивать пропитание Христа ради. Сколь смогу их сберечь – сберегу. Да ведь отымут. К братьям намерен податься. А что из этого выйдет – Бог весть.

Неожиданно царевна пала пред ним на колени, и плечи ее затряслись.

– Виновна я пред тобою, князинька, прости меня, грешницу. Возмечтала я соединиться с тобою в законном браке, пред престолом Господним. Пустые то были мечтания, дерзостные. Вот и приняла я наказание. Поделом мне!

– Полно, полно тебе, Софьюшка, – как можно мягче произнес князь Василий. – Оба мы с тобою грешны. Эвон сколь ты слез-то выплакала. И откуда взяла? Мне вот иноземцы сулят пристанище – у короля польского да короля французского: окружат там меня почетом да стешут содержать на богатом пенсионе.