Текст книги "Милый мальчик (СИ)"
Автор книги: Роза Ветрова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)
36
Савва
Глубокие черные дыры вместо глаз и смазанная фигура должны пугать, наверное, но на свое искореженное с кривым ртом отражение я смотрю отрешенно. Как же я устал от всего этого. Почему он не может просто исчезнуть?
Кажется, я задал этот вопрос вслух, потому что губы напротив изгибаются в довольной ухмылке.
– Я – часть тебя, я не могу исчезнуть. Да и зачем? Я лучше всех знаю о тебе. Чего ты хочешь. Я делаю нашу жизнь интереснее.
– Да? И чего же я хочу? – без интереса спрашиваю, мой голос звучит незнакомо. Почти безжизненно.
Иногда это правда надоедает. Раздражает. Всю жизнь быть не таким, как другие. Отличаться и постоянно видеть, как все вокруг притихают или испуганно разбегаются, как тараканы под ногами. До смешного осторожно подбирают слова или стараются угодить, опускаясь ниже плинтуса.
Я не то чтобы презираю людей. По большей части мне плевать. Я вроде приспособился жить как самый обычный человек. Но в последнее время начинает вызывать легкий дискомфорт все, что выходит из-под моего контроля. Мне это не нравится.
– Так чего же я хочу? – с нажимом повторяю я, внимательно рассматривая отражение. – Скажи мне.
– Ощущать. Испытывать яркие эмоции.
Фигура напротив вдруг обретает все черты, перестает быть бестелесной тьмой. Мое лицо смотрит на меня, гадко улыбаясь. В руке парня напротив перочинный нож, с дешевой голубой рукояткой из эпоксидной смолы в виде моря и пены. Егор подарил мне его на четырнадцатилетие, сам отливал, старался. А я никогда не дарил ему подарков. Ни разу. Странно, что это его не останавливало.
Вообще-то я думал, что потерял нож, но, судя по всему, парень из зеркала его просто припрятал.
Я тихо смеюсь, и во мне впервые мелькает подобие интереса.
– Яркие эмоции? О чем ты?
– Мм. Страх, например. Стыд. Эмпатия. Любовь.
Я продолжаю искренне смеяться, не выпуская перочинный нож из поля зрения. Я не хочу чтобы он меня порезал. Это будет выглядеть максимально тупо.
– Почему ты смеешься? Ты же знаешь, что обыкновенные чувства людей тебе недоступны в полной мере. Это для тебя не секрет. Но ты упрямо этого хочешь. Поэтому она здесь, правда? Бездонный колодец самых разнообразных чувств. Смотреть на нее и видеть, что все это испытывает она – наверное, таким образом приблизиться к желаемому.
– Не неси чушь. Только твое присутствие заставляет чувствовать меня сумасшедшим. Почему бы тебе просто не быть нормальным?
Последнее я шиплю с искаженным лицом, ощущая как дергаются мышцы, но оно кажется мне чужим, потому что парень в отражении с насмешкой стоит, поигрывая ножом, и ничего не произносит. Гребаная тень, с которой так и придется жить до самой смерти.
– Нормальным? Это как? Приведи пример, – снисходительно просит отражение. Губы изогнулись в издевательской улыбке. – Дарить цветочки и смотреть кино? Рисовать друг друга? Какая хрень... Тебе нужно другое.
– И что же? – надменно фыркаю я. Только я сам могу знать что мне нужно.
Хотя...
Эта тварь напротив тоже я. Не стоит об этом забывать.
Блядь. Голова кругом.
– Видеть первобытный страх в ее глазах. Постоянно. Чтобы тряслась мелкой дрожью и послушно выполняла все, что ты прикажешь. А лучше бежала куда глаза глядят. По ямам, болотам и оврагам. Ведь догонять, ломать и подчинять намного интереснее, чем удерживать простейшими манипуляциями.
Мне смешно слышать этот бред, но увы, я понимаю, что говорю это все сам. Устало протерев лицо ладонями, я поднимаю глаза в надежде, что тень исчезла. Но нет. Стоит и мерзко ухмыляется, зная, что никуда из моей головы она не денется.
"Происходит какая-то чушь", – болезненно стучит в моей голове. Я раздраженно морщусь, чувствуя ноющую боль в затылке. – "Почему я вообще стою и разговариваю с ним?".
Нужно просто игнорировать, как я это делал всегда. Стоит и стоит. Смотрит. Да хрен бы с ним.
Меня интересует другое.
Разве ее страх действительно так важен, как он говорит? Мне нравилось ощущать его в школе. Миша всегда меня боялась, хотя исподтишка порой разглядывала, когда думала, что я не вижу.
Тогда меня устраивал ее страх, потому что другого она дать не могла. Чуть в обморок не свалилась, как только я спросил про ее совершеннолетие. Я знал, что она меня обманула, сразу понял, но торопиться было некуда. Тогда я уже знал, что однажды она вся с головы до кончиков пальцев будет принадлежать мне. Какая разница когда я ее трахну и стану первым.
Мне даже не было нужды разгонять каких-то ухажеров в институте, потому что перепуганная Миша и так избегала мужского пола по максимуму.
В памяти всплыло лицо билетера в кинотеатре, превращенное в отбивную прямо на ее глазах. Брызги его крови на ее белой хлопковой юбке. Она принарядилась для меня. Даже не смотря на то, что пошла со мной в кино только из страха быть порезанной ножницами. Думаю, именно тогда она четко поняла, что мою просьбу сберечь себя для меня нужно непременно выполнить. Это было так легко прочесть в огромных серых глазах, в которых отражалось мое собственное мрачное лицо. Мне нравился ее страх и безропотное подчинение. Она мгновенно согласилась стать моей.
Но, как я и предполагал, видеть другие эмоции на ее лице тоже совсем не скучно. Например, смущеное выражение, когда я раздеваю ее глазами, представляя ее в самых развратных позах. Или когда глубоко погружаюсь в ее узкую киску, и она не может сдержать собственный стон, пытаясь спрятать пылающее лицо. Зачем пугать ее ножницами и другими острыми предметами, когда другие чувства на ее лице оказались намного интереснее обыкновенного заезженного страха?
– Ну и дурак. Привычная жизнь нарушена какой-то дыркой. Ты даже не замечаешь того, что происходит вокруг тебя.
– О чем ты? – Я опять поднимаю на него взгляд. Он лениво почесывает ножом шею и с иронией произносит:
– Наш братик выглядит так, словно его отшлепали какие-то ребята. Не знаешь кто бы это мог быть? Да, кстати... Это произошло возле университета. Удивительное совпадение, не находишь? Какого хера ты сделал вид, что не заметил?
– Он уже взрослый. Пусть разбирается сам.
Я действительно так считаю. Егор может и сам постоять за себя, если захочет. Просто он моя полная противоположность. Не любит конфликты, избегает их, тогда как я создаю. Но это не значит, что он не может дать сдачи.
– Раскрасить морду хотели тебе, дурачок.
– Знаю, – спокойно отзываюсь я. – Но, честно говоря, мне плевать. Ты должен держать себя в руках. В школе ты зашел слишком далеко.
– Боже, ну ты и тряпка. – На скривившемся лице появляется презрение.
– Отъебись, а? Просто сиди и не высовывайся. Я не хочу лишних расспросов.
Оскал на его лице становится почти радостным. Он широко улыбается в каком-то нездоровом предвкушении и смотрит куда-то мне за спину.
– В любом случае тебе придется объясниться. Она слушает уже достаточно долго, – он тихо и злорадно смеется.
– Что? – Я оборачиваюсь и натыкаюсь на застывшую у стены Мишу.
Испуганные глаза напоминают серебряные плошки. Прямо со своего места мне видно как дрожат ее тонкие пальцы, которыми она сжала свой искривленный рот.
Я снова резко поворачиваюсь к зеркалу и с досадой сжимаю зубы. В зеркале совершенно пусто. Отражения нет. Только безликая стена с серой невзрачной картиной. Больше ничего.
Сука. Он вышел.
**
37
Савва
– У...у т-тебя все хорошо? – У девчонки зуб на зуб не попадает, но она пытается держаться, словно ничего не произошло, и это не она стала свидетельницей моей долбаной шизофрении.
Я молчу истуканом, продолжая таращиться на нее, с усмешкой отмечаю в серых глазах легкую настороженность. Миша топчется на месте, сжимая края своей полудетской пижамы. На ней изображены всякие анимешные персонажи. Понятия не имею какие. Это уже даже не забавляет.
Я чувствую как во мне поднимается раздражение.
Чего она на меня уставилась?
– Савва... – бормочет Миша, избегая смотреть мне в глаза. – Ты говорил сам с собой.
– И?
Собственный голос опять кажется странно чужим. В ладони что-то скользит от пота, какой-то предмет. Опустив глаза, вижу перочинный нож.
– Давай я разбужу Егора, – еле слышно произносит она, пряча дрожащие пальцы за спиной. И безрассудно делает шаг навстречу.
Ощущение, будто в голову мне запихнули мячик, который должен вот-вот лопнуть. От поганого дискомфорта я сжимаю челюсть, чувствуя, как скрипят зубы.
– Стой на месте. Не двигайся, – рычу сквозь боль в висках. Сжимаю их, надавливая в надежде получить облегчение. Блядь, почему так больно?! Так, что в глазах темнеет.
– Егор... – негромко зовет она, с надеждой гдядя на дверь соседней комнаты. Все во мне рычит внутри и бунтует.
Я добираюсь до Миши в два шага. Моя ладонь закрывает ей рот, пальцы впиваются в щеки так, что кожа вокруг них белеет.
– Замолчи. – Я выдавливаю из себя слова, пытаясь абстрагироваться от адской боли в голове. Она только усиливается, и от этого мне хочется рвать и метать в изнеможении. Какого дьявола так разболелась голова?
Под мои пальцы затекает горячая жидкость. Мишины слезы, брызнувшие из ее огромных прозрачных глаз. Я машинально разжимаю руку и быстро складываю перочинный нож, на который она постоянно косится. Убираю в задний карман.
– Успокойся, я тебя не трону, – цежу, еле сдерживаясь, чтобы не зажмурить глаза. Блядь, мне срочно нужна какая-то таблетка. Анальгин или что там пьют в таких случаях. Мне настолько плохо, что я готов проглотить что угодно, лишь бы полегчало.
– Ты разговариваешь сам с собой, – хрипло повторяет она.
– Да, выглядит максимально странно, – нервно улыбаюсь я. Блядь, лучше бы этого не делал, моя улыбка, больше похожая на оскал, пугает ее сильнее, чем ровное выражение лица.
Сил объяснять что со мной происходит – нету. Как, впрочем, и желания. Все что ни скажу – будет звучать жалким оправданием.
Впервые за все время во мне проскальзывает сожаление, что втянул ее во все это.
– Может, снова начнешь ходить на терапию? – поступает осторожное предложение, и я морщусь.
От гнева в венах потихоньку начинает закипать кровь. Она разгоняется по моему ошалевшему организму с невероятной скоростью, прошибая до вставших волосков на загривке.
– Савва?
– Пф. Да ни за что. Там одна чушь. Попытки докторов самоутвердиться за мой счет и приписать мне аффективно-бредовые расстройства. Спасибо, проходил.
Прикусив нижнюю губу, Миша сглатывает и вдруг выдает:
– Как насчет того, чтобы обратиться к Богу?
Сначала я тупо пялюсь на нее, пытаясь поверить, что она правда это сказала,потом начинаю откровенно смеяться, уже разглядывая эту девчонку, как неведомую зверушку. Она не перестает меня удивлять. Странное чувство, отдаленно похожее на сожаление, возникшее минуту назад, мгновенно испаряется. Эта не от мира сего девчонка мне идеально подходит.
– Что? Я читала, что некоторым помогает... – Как легко ее смутить. Смехом, взглядом, едким словом. Я читал, что человек испытывает смущение в присутствии другого, только если испытывает симпатию. Могла бы она после всего...?
– Так ты интересовалась этим вопросом? Из-за меня? Думаешь Господь Бог мне поможет? – фыркаю я.
– Я... Да я просто придумываю варианты, – огрызается Миша. – Думаешь мне спокойно спать, зная, что с огромной вероятностью ты уже проснулся и нарезаешь круги у кровати с ножом, блин?!
Почти как сейчас. Наверное, ей каждый раз стремно засыпать рядом с таким шизиком, как я. Я опять принимаюсь хихикать.
– Савва, ты не в себе. Давай я все же разбужу Егора...
– Не двигайся, – рыкаю я, чувствуя, как по виску бежит струйка пота.
Никак не пойму что со мной. Я похож на переполошившегося первоклассника перед контрольной.
– Не двигайся, Миша, – шепчу остраненно, глядя отсутствующим взглядом на темные прожилки деревянного ламината под ногами. – Один гребаный шаг, и тебе будет очень больно.
Она застывает, глядя на меня такими глазами, как будто видит в первый раз. Хочется наорать на нее, чтобы не выдумывала и не приписывала мне того, чего во мне нет. Что я долбаный шизик.
Но я молчу, ведь это я втянул ее во все это. Это мне хотелось ее рядом.
Неожиданно выражение ее лица меняется. Боброва пристально меня разглядывает, препарируя каждый жест, вдох, моргание ресниц.
Она с напором спрашивает:
– Зачем ты так поступил с ребятами на выпускном?
Я моргаю и с удивлением вспоминаю ответ.
– Помнишь того лузера, которому я сломал нос в день нашего знакомства?
– Кирилл? – она хлопает ресницами. Меня почему-то корежит от того, что она так легко вспоминает его имя.
Я закатываю глаза.
– Да, он самый. На выпускном во время танцев я вышел в коридор. Он стоял там, в кругу одноклассников. Заметив меня, он подозвал меня к себе, ну я пошел. Начал рассказывать презанятные вещи. Будто его отец трахает твою мать, а сам он тебя. Они так громко смеялись.
Она смотрит на меня неверящим взглядом, вытаращив глаза. Ее поникшие плечи выдают в ней боль и разочарование. Миша опускает взгляд.
– Моя мать действительно связалась с его отцом. Забавное совпадение. Если бы я знала, я бы никогда не перевелась в вашу школу... Не нужно было из-за этого так избивать их. Отчасти он оказался прав.
Я молчу, никак не отвечая на это. Тот чмошник заслуживал наказания похуже. Подумаешь, отлежался в больнице немного.
Внезапно Миша щурится, пристально уставившись на меня.
– Погоди... – с недоверием бормочет она, зачем-то тыкая указательныи пальцем мне в грудь. – Хочешь сказать, Кирилл добровольно начал тебе рассказывать эту хрень, прекрасно зная, что ему за это будет?
Я широко улыбаюсь, вспоминая ту историю. Ха, это было забавно.
– Он не думали, что перед ними Савва. Все эти невероятные истории они рассказывали Егору. Не знаю зачем... Может, надеялись, что он начнет повторять это при мне попугаем, и я превращу в лужицу крови собственного брата. В общем, в тот момент я был без очков. Они зачем-то понадобились Егору. Есть одна догадка...
В памяти медленно всплывает тот вечер со всеми подробностями.
Чуть больше года назад
...Отдав очки брату, я лениво смотрю как он удаляется к выходу из школы, превращаясь в размазанное черно-белое рубашечно-костюмное пятно. Сворачивает за угол, где обычно курят всякие ебанутые личности, типа готы и неформалы. В нашей школе есть даже такие вымершие динозавры, каким-то чудом возникшие в поколении зумеров. Как будто их отдельно накрыли стеклянным куполом, когда они родились, и им довелось расти в собственном мирке. На секунду даже становится любопытно куда он потащился. Пару минут назад туда свернули две страшные девки с черными немытыми патлами и черными губами в чудовищных ботах на платформе. Надеюсь, он не будет употреблять какое-нибудь дерьмо.
В общем, справится, решил я.
Меня ждала Миша. В пастельно-голубом платье, похожим на ранее утреннее небо. С пухлыми розовыми губами и светлыми серебристыми волосами, собранными наверх так красиво, что открывалась ее тонкая нежная шея. Слишком вся нежная, чистая. Как хрупкий цветочек, который хочется сорвать и смять в кулаке, злясь от того, что кто-то может быть таким совершенным. В то время как ты представляешь собой сплошной изъян.
В голову закралась темная идея затащить ее в какой-нибудь укромный уголок и лишить девственности. Взять ее в школьном туалете, испачкав белые бедра и голубое платье, исполнить то, что представлял в своей больной черепушке последние два месяца. Или хотя бы поставить на колени и вогнать до самой глотки колом стоящий член. Чтобы слезы брызнули из светло-серых, прозрачных глаз. Она вряд ли откажет. Слишком боится меня. Меня это устроит? Да, почему нет. Со временем привыкнет ко мне, перестанет бояться.
Я буду дарить ей оргазмы один за другим, буду ласкать, целовать, вылизывать каждый сантиметр тела, доводя ее до исступления. Глупый страх окажется напрасным.
От одной только мысли как Миша добровольно раздвигает ноги и смотрит на меня большими влажными глазами мой член готов лопнуть, и я нетерпеливо поправляю ширинку. Медленно, чтобы стояк прошел, направляюсь к актовому залу, где она, возможно танцует под какую-то попсовую херню в общей толпе.
Встречающиеся по пути старшеклассники размывались неаккуратными пятнами, без очков я видел все нечетко. Собственные мысли оказались слишком порочными, крутились только вокруг Миши, и я попросту не мог вынырнуть из грязных фантазий в реальность. Попробовал считать до ста, но, сука, вместо цифр почему-то возникали шлепки ударяющихся тел.
... Десять, одиннадцать, двенадцать... Светлые волосы, намотанные на кулак, гибкая тонкая спина и восхитительная белая задница, об которую я шлепаюсь пахом, входя глубже и глубже во влажную податливую киску.
... Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать...
Твою ж маааать... Так и буду идти с торчащим членом, распугивая всех на своем пути. Вот учителя "обрадуются". Не хотелось, чтобы меня вышвырнули отсюда со скандалом, я еще планировал потискать Боброву в сопливом медляке.
Я трясу волосами и обреченно решаюсь воспользоваться единственным методом, который знал. Который всегда отрезвляет, и который я так ненавижу использовать.
Я сгибаю руки в локтях и вытягиваю указательные пальцы вверх, как это делает всегда мой брат.
– Двадцать один, двадцать два, двадцать три... – шепчу себе под нос, двигая пальцами вправо-влево. Они мелко подрагивают.
Почти сразу на меня словно ушат ледяной воды выливают. Вместо жалких фантазий дрочера я окунаюсь в обрывки своих самых дерьмовых воспоминаний.
...Слепящий свет стремительно приближающейся фуры. Женский крик и грохот, корежащий нутро. Удар, вышибающийдыхание. Детскийплач...
Опять удар. Запах травы вперемешку с кровью забивается в нос, в ушах стоит нестерпимыйгул... Времятянется по-своему. Кричат люди... Приближается звук сирены.
Звуков так много, что сначала они не умещаются в моем сознании, смешиваются в хаотичныйклубок, от которогохочетсяспрятаться, просочитьсясквозьземлю, закрывушиладонями. Япытаюсьчто-тосказать, но из горлавырываетсятолькоболезненныйхрип ибульканье. И тогда я смиреннозатихаю, и всезвукимгновенноисчезают, оставивпослесебяпочтиидеальнуюпустоту.
Почти, потому что остается музыка, льющаяся из динамиков, долбаные девяностые. Песня зарубежнойпевицыостаётся сомной, словноякорь, закоторый ядолжензацепиться и неотъехать.
Сквозь слипшиеся от слез ресницы я отстраненно смотрю на перекореженнуюгрудуметалла, котораявсеголишькороткиймигназадбылаавтомобилем, вижу то, чтоосталось отродителей. Кровьповсюду: на смятомметалле, наотбойнике и асфальте. Блестятосколкиразбитогостекла... Всхлипбратаелеразличимсквозьнескончаемуюпесню Си Си Кэтч, бодрыйтемпкоторойзвучитсейчасчудовищнонеуместно.
Я прикрываю отяжелевшие веки, чувствуя облегчение.
Живой...
Открыв глаза, я прихожу в себя и спешно вытираю испарину со лба. Твою мать, вот это переключился... Лучше бы и дальше о Мишиной киске думал, честное слово...
– Охуеть, он кринжа навалил. – Слышится голос в стороне.
С недоумением поворачиваюсь вправо, и темные пятна потихоньку приобретают очертания. Ко мне вальяжной походкой приближается компания одноклассников, хихикая и разглядывая меня с издевательским выражением на лицах.
Не понял. Когда они успели так осмелеть? Может, это галлюцинации?
– Додик, ты выглядишь так, будто выполз из преисподней, – ржет тот самый парень, которому я слегка подправил хронический ринит. Кирилл, кажется.
А. Ясно. Меня опять перепутали с братом. На мне нет очков, и я мотал указательными пальцами. Ну рядом с Егором-то они, конечно, все ходят воспрянутые духом.
Интересно, сколько за ними историй, о которых я не знаю, и которые мой миролюбивый брат не рассказывал? Немало, судя по их наглому поведнию.
Хотя один тощий лох постоянно озирается, как будто боится кого-то увидеть. Уж не Савву ли? Меня, то есть. Прикол.
– Малыш, ты куда-то поступил? Или в дурку поедешь сразу после выпускного? – спрашивает другой парень. Хоть убейте, не помню ни имени, ни фамилии.
За их спинами слышится девчачье хихиканье. Они все ржут, пока я молча стою, с легким интересом разглядывая это отребье.
– Да вслед за своим милым братиком. Обдрачивать матрас на больничной койке. Таких в смирительных рубашках держат.
Опять гвалт смеха. Похлопывания по плечам, как благодарность за хорошую шутку.
Мда. Неужели, это реально смешно? Чувством юмора я никогда не отличался, может, только если черным. Но это даже не забавно. Это уныло. Как будто кучка опущенных людей напоследок решила как-то стряхнуть с себя тлен неудачников, чтобы оставить так называемое "последнее слово".
Я уже знаю, что это будет скучное "прости". Но они пока не догадываются. Куражатся.
– Эй, ты чучело ебаное. С тобой говорят. – У Кирюши даже грудь колесом забавно выгнулась. Он театрально поигрывает в руке какой-то дешманской цепью. – У вас там пополнение в семье, смотрю. Бобренка приютили?
– Ха-ха-ха!
– Ну ты мочишь!
Черная вязкая тьма начинает обволакивать меня от самых пяток и до верха, выжигая во мне любое малейшее чувство жалости. Мне кажется, что мои конечности и внутренние органы становятся холодными, как будто вкованными в куски льда.
"Да раздави ты его уже", – раздается знакомый злобный голос в голове. Моя тьма хочет крови. Здесь и сейчас. Немедленно.
Но я не тороплюсь, бесстрастно рассматриваю одноклассника, препарируя взглядом.
– Братишка твой давно ее раком ставит? Наверное, в тот же день начал, как познакомился. Ха-ха. – Лицо напротив довольно кривится от собственной шутки. – А тебе перепадает? Ну, скажи по секрету. Какого хуя молчишь? Ты немой, что ли еще, ко всему? Вроде слышал, как блеешь иногда на уроках.
Мое молчание раздражает его еще больше. Они все распаляются. А я...
Черт его знает. Я не жду какой-то отмашки или последней капли. Я спокоен. Я уже знаю, что буду с ним делать. И с другими. С каждым улыбающимся лицом, которое в данную минуту пытается опустить моего брата или Мишу.
– Судя по роже – не дает, – вставляет кто-то.
Все дружно отсмеиваются, мои губы тоже дергаются в улыбке от происходящего. Кто бы мог подумать. Какое прекрасное завершение школы. Ну просто вишенка на торте.
– А я вот сую ей по самые яйца в своей комнате, пока мой батя натягивает ее мамашу в дешевом мотеле. Ох, и рабочие у нее дырки.
– Да пиздишь!
– Правду говорю! – возмущается Кирилл, и лупит себя по груди.
– Серьезно?! Охуеть!
– Может, и мне даст?
– Да гонит он!
– Ничего я не гоню! Даже в свою жопу дала! Уверен, и тебе с радостью предоставит. Та еще шалава, вся в мамашу.
– Боже, ну мальчики... Что за мерзость? – восклицает со смехом за их спинами все тот же отвратный девчачий голос.
– Чувак, ну ты крут! – восхищаются они, напоминая мне ошалевших от примитивного возбуждения приматов.
Ладно, пора заканчивать эти не на шутку разыгравшиеся фантазии одного долбоеба. Ему достанется больше всех. Мне очень сильно не нравится, что он дрочит дома на мою девочку. Пусть, при мыслях о ней, в его голове теперь будут возникать только воспоминания о разъедающей нутро адской боли, которую я ему устрою. И ничего больше.
– Додики, додики! – прямо в лицо громко смеется радостный Кирилл, издевательски мотая пальцами из стороны в сторону.
Продолжая улыбаться, я молниеносно хватаю двумя руками за эти пальцы и резко выкручиваю их под неестественным углом. Ощущаю под пальцами вибрацию хрящей и хруст суставов. Кирюша орет как одуревший, выгнувшись за мной, как скрученный калач.
Все замирают в неверии, глядя на меня выпученными глазами. Вид у каждого из них крайне глупый.
– Знаете, почему мой любимый братик все время повторяет это слово? – хладнокровно спрашиваю я, опустив Кирилла на колени. Он хватает побелевшими губами воздух, пребывая в состоянии шока. Его пальцы переломаны в нескольких местах.
Притихшие одноклассники дрожат, отводят глаза, когда я по очереди смотрю на каждого.
– Блять, вас только что было не заткнуть, а теперь языки в задницы друг другу засунули. Ни одной догадки?
Я со всей дури пинаю подошвой Кирюшу в лицо, с удовлетворением глядя, как брызжет кровь. Слабак сразу падает и отрубается. Так и лежит с багровым носом и пальцами, выкрученными в разные стороны, как толстая проволока.
Я хватаю ближайшего ко мне паренька и сразу же морщусь, заметив, что у того поползло пятно по брюкам. Он обмочился.
– Фу, какая мерзость. Ты ходячий кусок дерьмеца, кто это будет тут убирать? Праздник всем решил испортить?
– Я... Я... Савва, я просто... – скулит он, и я с размаху швыряю его в собственную лужу.
– Убери за собой. Немедленно.
Он пытается подняться, но поскальзывается и опять падает на пятую точку, елозит руками по луже. Ну и гадость.
Интерес к нему пропадает.
– Не существует никакого слова "додики", дурачки. – Продолжаю я, с безразличием наблюдая, как ходят ходуном ноги паренька в светло-зеленом пижонском костюме. – Просто когда рот набит сгустками крови, зубами и собственным распухшим языком, выговорить что-то внятное чертовски трудно. Мой брат пытался сказать слово "дворники". Вправо-влево бешено долбящие дворники, отвлекающие его от раскуроченного отца, на которого он старался не смотреть. Только на гребаные дворники.
Одноклассники притихли, но не пристыженно. Конечно, нет. Настороженно, я бы сказал. По всей видимости, не понимая чего от меня ожидать.
Я и сам не знал.
Зачем только распинался им тут? Мне всегда было плевать кто что думает обо мне. Но почему-то за брата бурлила бешеная ярость. Это в последний раз, когда они над ним смеются. Больше никогда.
"Давай следующего", – с азартом шепчет голос в голове. И я разрешаю ему взять контроль над происходящим. В конце концов, он больше наслаждается подобным, чем я.
Паренька в светло-зеленом костюме я отшвыриваю к стене пинком. Подхожу и с лютой ненавистью пинаю, снова и снова, пока не слышу долгожданного хруста носа и челюсти. Пижонский костюм залит алым.
Остальные отмирают и приходят в себя, бросаются с воплями врассыпную. Успеваю схватить одного за галстук. Туго затягиваю его на прыщавой шее, равнодушно глядя, как тот задыхается.
– С-са... С-са... – хрипит он. Я наклоняюсь поближе к побагровевшему лицу, чтобы разобрать его бормотание.
– Что-то плохо слышно, – тяну с улыбочкой.
Голова начинает пульсировать, голос в башке визжит и упивается происходящим. Мне хочется остановить его, но в этот момент в отражении ночного окна вижу, как один из парней кидается на меня с ножом. Все же не удрал, а спрятался за углом, подсобрал чутка свои трясущиеся яйца.
Он замахивает широким лезвием прямо над моей головой, но я перехватываю его руку, моя улыбка меркнет.
– Ты, блядь, крыса, со спины сейчас напал? – Я перестаю узнавать свой собственный голос. Он становится совсем чужим.
В глазах темнеет, и я, вырвав нож, наношу удар прямо в руку. Одноклассник кричит, отбиваясь второй, и я режу вторую. Наверное, задеваю важную вену, потому что кровь хлещет фонтаном во все стороны. Я ощущаю ее на своих щеках и губах. Вкус дрянной, меня тошнит от него, и я вытираю рот тыльной стороной ладони, только размазывая ее еще больше.
Медленно опускаю взгляд на себя. Гневно рычу.
– Сука. Ты испортил мне костюм. Как я буду в нем танцевать?
Парня, которого я душил галстуком, в итоге рвет на самого себя. Он рыдает, пытаясь ослабить галстук.
Недомерки ползают у меня в ногах, кто в луже крови, кто в моче, кто в блевотине...
Я брезгливо делаю шаг назад, отворачиваюсь и тут же застываю. В конце коридора среди застывших в шоке учеников я различаю белое испуганное лицо с огромными серыми глазами. Все в ужасе смотрят. Кто-то издает крик, и она дергается. Разворачивается и бежит прочь в противоположную сторону. Прочь от меня, от сумасшедшего сталкера, который устроил тут всем просмотр фильма ужасов.
Я остаюсь стоять на месте, потому что бросаться за ней вдогонку с ножом или просто в крови с головы до ног – идея так себе. Придется объясниться в другой раз.
А потом меня ласково успокаивает класснуха, уговаривая не двигаться. Со спины нападает и скручивает физрук. Я послушно сдаюсь ему, чувствуя полное опустошение. Моя плохая сторона как обычно спряталась, оставив меня разгребать все дерьмо.
Миша смотрит на меня в ожидании. Я оглядываюсь, вернувшись в настоящее.
– Так ты... Из-за меня получается? – Все подробности, что я вспомнил, я ей не рассказываю. Просто не вижу в этом какой-то необходимости.
– Наверное, – нехотя отвечаю я ей.
– Савва. Ты агрессивен и жесток. – Мишины губы дрожат, когда она это произносит. Она обнимает себя руками. – Не нужно было уподобляться этим придуркам. Как и сейчас не нужно мстить ребятам из универа. Ну баскетболистам... Плевать на них. Ты... Ты все время влипаешь в неприятности. Ты нарываешься...
Ты калечишь людей. Тебе это нравится. Приносит удовольствие.
Она замолкает и быстро смаргивает слезы. В эту минуту Миша кажется растерянной и беззащитной. Чувствую себя гадко, потому что защитить ее не могу. В первую очередь, ей нужна защита именно от меня.
– Если хочешь я схожу в церковь. – Я нарушаю тишину, глядя неотрывно в серые глаза. Я говорю серьезно. Не лгу. Схожу, если скажет. Все сделаю, что захочет. Только бы не убежала, как тогда.
Сквозь слезы проскальзывает слабая улыбка.
– И что ты там будешь делать? Пугать бедных старушек?
– Я могу быть обаятельным, если захочу, – уверенно заявляю я. Она прыскает.
– Пф. Ну да. Ну да.
Мне нравится, что она потихоньку оттаивает и уже не смотрит на меня, как на чудовище. Однажды я даже стану для нее самым близким человеком. Нужно еще немного времени.
– Почему ты не смог ответить тогда? – Я хмурюсь, пытаясь сообразить о чем речь, и она поясняет: – Я спрашивала о том, что произошло на выпускном, но ты сказал, что не помнишь. Сказал спросить в другой раз. В тебе два человека? Нужно было спросить твою плохую половину? Нормальная плохо помнит?
Я закатываю глаза от подобной наивности.
– У меня нет нормальной половины. Обе так себе. Одна плохая, вторая очень плохая.
– Я задала вопрос.
– Я не готов это обсуждать. Не сейчас. – Я смотрю на нее исподлобья.
– У тебя раздвоение личности, и я сейчас должна просто пойти спать?
– Не просто, а со мной...
– Разговаривать ты не хочешь.
– Нет.
Сухо поджав губы, она качает головой.
– Что ж. Я не могу вытягивать из тебя все силой. Но теперь я буду спать отдельно. За закрытой на ключ дверью. Пока ты не станешь мне открываться. И пока я не перестану тебя бояться. Можешь применить силу, угрожать, шантажировать – мне все равно. Это мое последнее слово.
С этими словами она поворачивается ко мне спиной и исчезает в комнате, хлопнув напоследок дверью и чуть не прищемив мне нос. Я в растерянности остаюсь стоять на месте истуканом.
**
