355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Реймонд Карвер » Если спросишь, где я: Рассказы » Текст книги (страница 24)
Если спросишь, где я: Рассказы
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 00:57

Текст книги "Если спросишь, где я: Рассказы"


Автор книги: Реймонд Карвер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 30 страниц)

Те, кто здесь спал
(Перевод В. Бабкова)

Звонок раздается посреди ночи, часа в три, и пугает нас чуть не до смерти.

– Возьми трубку! – кричит жена. – Боже мой, кто это? Да возьми же!

Я не могу найти выключатель, ощупью пробираюсь в другую комнату, где стоит телефон, и снимаю трубку после четвертого звонка.

– Это Бад? – спрашивает незнакомая женщина. Она совсем пьяна.

– Черт! Не туда попали, – говорю я и даю отбой. Зажигаю свет и иду в уборную, но тут телефон звонит снова.

– Возьми! – отчаянно кричит из спальни жена. – Ради бога, Джек, чего им надо? Я больше не вынесу.

Я бегом возвращаюсь из уборной и хватаю трубку.

– Бад? – говорит женщина. – Что делаешь, Бад?

– Слушайте, – говорю я. – Вы не туда попали. Не звоните нам больше, ясно?

– Мне надо поговорить с Бадом, – отвечает она.

Я даю отбой, дожидаюсь, пока телефон зазвонит опять, снимаю трубку и кладу ее на стол рядом с аппаратом. Но мне все равно слышен женский голос: «Бад, ответь мне, пожалуйста». Я оставляю трубку на столе, гашу свет и закрываю за собой дверь.

В спальне уже горит лампа и моя жена, Айрис, сидит, опершись о спинку кровати и подтянув к себе ноги, укрытые одеялом. Она подложила под спину подушку, закуталась по самые плечи и сидит больше на моей половине, чем на своей. В нижней части кровати уже нет ни простыни, ни одеяла. Если мы хотим спать дальше – а я, во всяком случае, хочу, – нам придется начать с нуля и перестелить все заново.

– Что там за чертовщина? – говорит Айрис. – Надо было отключить телефон. А мы забыли, да? Вот так забудешь раз в жизни отключить телефон, и получай. С ума сойти можно!

Когда мы с Айрис стали жить вместе, моя бывшая жена или дети часто будили нас звонками и начинали трепать нам нервы. Они продолжали звонить по ночам даже после того, как мы с Айрис поженились. Тогда мы завели привычку отключать телефон перед сном. Мы отключали его круглый год, практически каждый вечер. А на этот раз я забыл, только и всего.

– Какой-то женщине нужен Бад, – объясняю я. Я стою рядом с кроватью в пижаме и хочу лечь, но не могу. – Еще и пьяная к тому же. Подвинься, пожалуйста. Я снял трубку с рычага.

– Она больше не позвонит?

– Нет, – говорю я. – Слушай, я тебя прошу, подвинься малость и дай мне кусочек одеяла.

Она берет подушку и отодвигает ее вдоль спинки на дальний край кровати, потом сама перебирается туда и опять усаживается в той же позе. Вид у нее не сонный. Похоже, она полностью проснулась. Я залезаю в постель и накрываюсь как могу. Но получается неудобно: простыни мне совсем не досталось, только одеяло. Я гляжу вниз и вижу свои ноги, торчащие наружу. Тогда я поворачиваюсь на бок, лицом к жене, и поджимаю ноги, чтобы спрятать их под одеялом. Надо бы перестелить постель. Наверное, мне стоило бы предложить это. Но еще я думаю, что если мы потушим свет сейчас, сию минуту, то нам, возможно, удастся заснуть снова.

– Может, выключим свет, как ты считаешь? – говорю я самым вежливым тоном, на который способен.

– Давай сначала покурим, – предлагает она. – А потом будем спать дальше. Принеси нам сигареты и пепельницу, ладно? Выкурим по штучке.

– Давай лучше спать, – предлагаю я. – Ты посмотри, сколько времени. – Приемник с часами стоит прямо у кровати. И ей, и мне видно, что он показывает три тридцать.

– Да брось ты, – говорит Айрис. – После всего этого мне надо покурить.

Я вылезаю из постели, иду за сигаретами и пепельницей. Мне приходится зайти в комнату с телефоном, но я его не трогаю. Я не хочу даже смотреть на телефон, но все равно смотрю, конечно. Трубка так и лежит на столе рядом.

Я забираюсь обратно в постель и ставлю пепельницу между нами, на одеяло. Раскуриваю сигарету, отдаю жене, потом закуриваю сам.

Она пытается вспомнить, что ей снилось, когда зазвонил телефон.

– Кажется, вот-вот вспомню, но до конца никак не могу. Что-то про… нет, сейчас уже не знаю, про что. То есть, не уверена. Нет, не помню, – наконец говорит она. – Черт бы побрал эту женщину с ее звонком. «Бад», – говорит она. – Врезать бы ей как следует. – Она тушит сигарету и немедленно закуривает другую, выпускает дым и рассеянно обводит глазами комод и занавески на окне. Ее распущенные волосы лежат на плечах. Она стряхивает пепел в пепельницу и останавливает взгляд в изножье кровати, стараясь вспомнить.

Но мне, говоря откровенно, все равно, что ей снилось. Я хочу снова заснуть, вот и все. Я выкуриваю свою сигарету, тушу ее и жду, пока докурит Айрис. Лежу неподвижно и молчу.

Кое в чем Айрис похожа на мою первую жену: ей тоже иногда снятся страшные сны. Ночью она мечется в кровати, а утром просыпается вся в поту, в прилипшей к телу рубашке. Так же как и моя бывшая, она любит рассказывать мне свои сны во всех подробностях и рассуждать потом, что они означают или предвещают. Моя первая жена по ночам скидывала с себя одеяло и вскрикивала во сне, словно ее душили. Однажды ей приснилось что-то особенно жуткое, и она ударила меня кулаком по уху. Я спал крепко, без сновидений, но отмахнулся в темноте и попал ей в лоб. Потом мы завопили: лежали и вопили оба разом. Мы сделали друг другу больно, но главное – здорово перепугались. Мы совершенно не понимали, что случилось, пока я не включил лампу, – только тогда мы во всем разобрались. После мы даже шутили – мол, подрались во сне. Но потом стало происходить так много другого, гораздо более серьезного, что нам захотелось забыть об этой ночи. Мы больше никогда о ней не вспоминали, даже когда старались уязвить друг друга.

Однажды ночью я проснулся и услышал, как Айрис скрипит во сне зубами. Это был такой странный звук – прямо у меня над ухом, из-за него я и проснулся. Я потряс ее за плечо, и она смолкла. Наутро она сказала мне, что ей приснился очень плохой сон, но этим и ограничилась. Я не допрашивал ее насчет подробностей. Если уж честно, я и не рвался узнать, что там было такого плохого, о чем она даже рассказывать не хотела. Когда я сказал ей, что она скрипела зубами во сне, она нахмурилась и ответила, что с этим придется что-то делать. В тот же вечер она принесла домой специальное приспособление под названием «ночной страж» – его полагалось вставлять в рот, когда ложишься спать. Надо же принимать меры, сказала она. Нельзя и дальше скрипеть зубами, так их скоро и вовсе не останется. И она спала с этой штукой во рту с неделю или около того, а потом бросила. Сказала, что она неудобная, и вообще, не очень-то это приятно выглядит со стороны. Кто захочет целовать женщину, если у нее во рту такая штука, сказала она. В этом, пожалуй, был резон.

В другой раз я проснулся, потому что она гладила меня по щеке и называла Эрлом. Я взял ее за руку и сжал ей пальцы. «Что такое? – спросил я. – Что с тобой, милая?» Но вместо ответа она просто отодвинулась назад, вздохнула и снова замерла. На следующее утро, когда я спросил, что ей приснилось этой ночью, она заявила, что не видела никаких снов.

«А кто тогда Эрл? – спросил я. – Кто этот Эрл, с которым ты разговаривала во сне?» Она тогда покраснела и сказала, что не знает ни одного Эрла, да и не знала никогда.

Лампа еще горит, и поскольку я не знаю, о чем еще думать, я думаю о снятой с телефона трубке. Надо бы повесить ее и выдернуть шнур. А после можно будет подумать и о том, чтобы еще поспать.

– Схожу разберусь с телефоном, – говорю я. – А потом давай еще поспим.

Айрис стряхивает пепел и говорит:

– Уж теперь-то не забудь его отключить.

Я снова встаю и иду в другую комнату, открываю дверь и зажигаю свет. Трубка так и лежит на столе. Я подношу ее к уху, рассчитывая услышать ровный гудок. Но я ничего не слышу, даже гудка.

– Алло, – невольно вырывается у меня.

– Бад! Ну наконец-то, – говорит женщина.

Я вешаю трубку, наклоняюсь и выдергиваю шнур из розетки раньше, чем телефон успевает зазвонить опять. Для меня это что-то новенькое. Странная история с этой женщиной и этим ее загадочным Бадом. Я не знаю, как рассказать обо всем Айрис, потому что это приведет только к новым разговорам и обсуждениям. Так что я решаю пока ничего не говорить. Может, расскажу что-нибудь за завтраком.

Вернувшись в спальню, я вижу, что она закурила еще одну сигарету. Еще я вижу, что уже почти четыре утра. Это начинает меня беспокоить. Если сейчас четыре утра, значит, скоро будет пять, потом шесть, потом полседьмого, а потом пора будет вставать на работу. Я ложусь обратно, закрываю глаза и решаю досчитать до шестидесяти, медленно, прежде чем снова сказать что-нибудь насчет лампы.

– Я начинаю вспоминать, – говорит Айрис. – Все понемножку проясняется. Хочешь расскажу, Джек?

Я перестаю считать, открываю глаза, сажусь. В спальне полно дыма. Я тоже закуриваю. Почему бы и нет? Пропади оно все пропадом.

– Мне снилась вечеринка, – говорит она.

– А я где был? – Обычно, не знаю почему, меня не бывает в ее снах. Я на это слегка обижаюсь, но ей не говорю. Мои ноги снова торчат из-под одеяла. Я прячу их, опираюсь на локоть и стряхиваю пепел в пепельницу. – Что, и в этом сне обошлось без меня? Даже если и так, все нормально. – Я сильно затягиваюсь и не сразу выпускаю дым.

– Тебя там не было, милый, – говорит Айрис. – Мне очень жаль, но что поделаешь. Я тебя нигде не видела. Но я по тебе скучала. Честное слово, мне тебя не хватало. Я как будто знала, что ты где-то поблизости, но тебя не было со мной рядом. Знаешь эти приступы тревоги, которые иногда со мной случаются? Если мы идем куда-нибудь в компанию и теряем друг друга, так что я не могу тебя отыскать? Примерно то же. Я думаю, ты был там, но я не могла тебя найти.

– Ладно, рассказывай дальше, – предлагаю я.

Она поправляет одеяло у талии и вокруг ног и тянется за сигаретой. Я подношу ей зажигалку. Затем она продолжает рассказывать о вечеринке, где всех почему-то угощали только пивом.

– Я ведь даже не люблю пиво, – говорит она.

Тем не менее, она выпила довольно много, а когда собралась уходить – возвращаться домой, говорит она, – в подол ее платья вцепилась какая-то маленькая собачка и заставила ее остаться.

Она смеется, и я тоже смеюсь вместе с ней, хотя, взглянув на часы, вижу, что стрелки вот-вот покажут половину пятого.

В ее сне звучала какая-то музыка – играли то ли на пианино, то ли на аккордеоне, не разобрать. Во сне иногда не поймешь, говорит она. Во всяком случае, она смутно помнит, что там маячил ее бывший муж. Может, он подавал пиво, которое наливали из бочонка в пластиковые стаканчики. Ей кажется, что она даже танцевала со своим бывшим.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Это был сон, милый, – отвечает она.

– Все равно, приятного мало: предполагается, что ты проводишь рядом со мной всю ночь, а вместо этого тебе снятся какие-то странные собачки, вечеринки и бывшие мужья. Мне не нравится, что ты с ним танцевала. Что это за ерунда, черт возьми? А если бы я рассказал тебе, что я во сне всю ночь танцевал с Кэрол? Тебе бы понравилось?

– Это же только сон, верно? – говорит она. – Ну не злись. Не буду я больше рассказывать. Не стоит. Теперь я вижу, что зря все это затеяла. – Она медленно прикладывает пальцы к губам – такая у нее манера, когда задумается. По ее лицу видно, как она сосредоточена: на лбу обозначились маленькие морщинки. – Мне жалко, что тебя во сне не было. Но если бы я сказала наоборот, получилось бы, что я соврала, разве не так?

Я киваю. И касаюсь ее руки, показывая, что не сержусь. Мол, все в порядке. Да я и правда не сержусь, если разобраться.

– А что было дальше? Ты уж доскажи, пожалуйста, – прошу я. – А потом, может, еще поспим. – Пожалуй, мне и впрямь интересно, что было дальше. Последнее, что я слышал, – как она танцевала с Джерри. Если было еще что-то, мне хочется это знать.

Она взбивает подушку у себя за спиной и говорит:

– Это все, что я помню. Больше ничего вспомнить не могу. Потом как раз зазвонил этот чертов телефон.

– Бад, – говорю я. Под лампой, на свету, стелется дым, и я вижу, что им полна вся комната. – Надо бы открыть окно, – говорю я.

– Хорошая мысль, – отвечает она. – Хоть немножко проветрим. А то все в дыму – навряд ли нам это полезно.

– Да уж, навряд ли, – соглашаюсь я.

Я снова встаю, подхожу к окну и поднимаю его на несколько дюймов. Из щели тянет прохладой, и я слышу, как грузовик неподалеку сбрасывает скорость, начиная подъем, который приведет его к перевалу и дальше, в соседний штат.

– Сдается мне, скоро мы с тобой останемся последними курильщиками в Америке, – говорит она. – Серьезно, пора бы нам бросить. – С этими словами она тушит сигарету и тянется за пачкой, лежащей рядом с пепельницей.

– Затравили нашего брата, – говорю я.

Я возвращаюсь в постель. Простыни с одеялом сбиты в комок, и уже пять часов утра. Едва ли нам сегодня удастся еще поспать. Ну так что за беда? Разве это преступление – не спать по ночам? Что страшного с нами случится, если мы больше не уснем?

Она сжимает в пальцах прядку своих волос. Потом закладывает ее за ухо, смотрит на меня и говорит:

– Последнее время меня беспокоит одна венка на лбу. Она иногда стучит. Причем сильно. Понимаешь, о чем я? Не знаю, бывало ли с тобой такое. Ужасно не хочется об этом думать, но скоро у меня, наверное, будет удар или что-нибудь вроде того. Разве не так это бывает? Лопается сосудик у тебя в голове. Наверное, рано или поздно это случится со мной. У меня мать, и бабушка, и одна из теток – все умерли от удара. Это у нас в роду. Эта штука передается, знаешь. Она наследственная – как плохое сердце, или там ожирение, да мало ли еще что. Ну и вообще, – говорит она, – что-то ведь должно когда-нибудь со мной случиться, правда? Так может, это и будет удар. Может, от него я и умру. Во всяком случае, похоже, что к этому идет. Сначала она бьется чуть-чуть сильнее обычного, точно хочет привлечь мое внимание, а потом как начнет стучать. Бух, бух, бух. Ужас до чего страшно, – говорит она. – Ей-богу, надо нам бросить это чертово курево, пока не поздно. – Она смотрит на то, что осталось от ее сигареты, вдавливает окурок в пепельницу и отгоняет ладонью дым.

Я лежу на спине, упершись взглядом в потолок, и думаю, что такой разговор возможен только в пять утра. У меня тоже возникает желание что-нибудь сказать.

– А я легко задыхаюсь, – говорю я. – Пока добежал до телефона, совсем запыхался.

– Может, просто от волнения, – говорит Айрис. – Это же надо, звонить в такой час! Прямо убила бы эту ненормальную, честное слово.

Я подтягиваю туловище повыше и опираюсь на спинку кровати. Поправляю за спиной подушку и стараюсь устроиться поудобнее, как Айрис.

– Я скажу тебе кое-что, о чем раньше молчал, – говорю я. – Иногда у меня начинает колотиться сердце. Как сумасшедшее. – Она пристально смотрит на меня, дожидаясь, что я скажу дальше. – Иногда буквально чуть из груди не выскакивает. Не знаю, что с ним такое.

– Почему ты раньше не сказал? – говорит Айрис. Она берет меня за руку, потом сжимает ее. – Ты мне ни слова не говорил, милый. Слушай, я не знаю, что со мной будет, если с тобой что-нибудь случится. Я просто умру. И часто это у тебя бывает? Мне страшно, правда. – Она все еще держит меня за руку. Но ее пальцы сдвинулись на запястье, где бьется пульс. Теперь она сжимает мою руку в этом месте.

– Не сказал, потому что не хотел пугать, – говорю я. – Но иногда это бывает. Например, на прошлой неделе. Причем и повода-то особенного обычно не бывает. Сижу, например, в кресле с газетой. Или за рулем, или иду с тележкой в магазине. Неважно, напрягаюсь я в этот момент или нет. И вдруг начинается ни с того ни с сего – бум, бум, бум. Не поймешь, с чего. Я удивляюсь, что люди вокруг не слышат. Мне-то кажется, уж до того громко. Во всяком случае, сам я отлично слышу и даже, скажу тебе честно, малость пугаюсь, – говорю я. – Так что если меня не угробит эмфизема или рак легких, а может, удар, про который ты говорила, – тогда это, наверно, будет сердечный приступ.

Я тянусь за сигаретами. Даю ей одну. Со сном на сегодня покончено. А мы вообще-то спали? С минуту я не могу вспомнить.

– Кто знает, от чего мы умрем? – говорит Айрис. – Да от чего угодно. Если даже долго проживем, могут отказать почки или еще что-нибудь. У меня на работе подруга, так у нее отец только что помер из-за почек. Это иногда случается, если тебе повезет и ты проживешь достаточно долго. Когда у тебя отказывают почки, в теле начинает накапливаться мочевая кислота. И перед смертью ты становишься совсем другого цвета.

– Ага. Звучит шикарно, – говорю я. – Может, сменим тему? С чего это нас вообще разобрало, а?

Она не отвечает. Она наклоняется вперед, уже не опираясь на подушку, обняв руками ноги. Закрывает глаза и кладет голову на колени. Потом начинает раскачиваться – медленно, вперед-назад. Можно подумать, что она слушает музыку. Но никакой музыки нет. По крайней мере, я ничего не слышу.

– Знаешь, чего бы я хотела? – говорит Айрис. Она перестает качаться, открывает глаза и смотрит на меня, склонив голову набок. Потом усмехается, чтобы показать мне, что с ней все в порядке.

– Чего бы ты хотела, душа моя? – Я цепляюсь ногой за ее лодыжку.

– Кофе, вот чего, – отвечает она. – Я бы с удовольствием выпила чашку черного кофе, да покрепче. Мы ведь не спим, правда? Разве кто-то еще собирается спать? Так давай выпьем кофе.

– Мы пьем слишком много кофе, – замечаю я. – Столько кофе – это тоже не полезно, знаешь ли. Я не говорю, что мы вовсе не должны его пить, я говорю только, что мы пьем слишком много. Это просто наблюдение, – добавляю я. – Вообще-то я и сам выпил бы кофейку.

– Вот и отлично, – говорит она.

Но ни один из нас не трогается с места.

Она отбрасывает назад волосы и закуривает очередную сигарету. По комнате медленно плывет дым. Он потихоньку утекает в открытое окно. На дворе, за окном, начинает накрапывать мелкий дождик. Срабатывает будильник, я тянусь к нему и нажимаю кнопку. Потом беру подушку и снова кладу под голову. Ложусь и опять смотрю в потолок.

– А как насчет нашей гениальной идеи о девушке, которая подавала бы нам кофе в постель? – напоминаю я.

– Мне все равно кто, лишь бы подавали, – говорит она. – Хоть юноша, хоть девушка, без разницы. Ей-богу, я бы сейчас с таким удовольствием выпила кофе.

Она переставляет пепельницу на тумбочку, как будто собирается встать. Кто-то должен встать, сварить кофе и зарядить в блендер банку мороженого сока. Кому-то из нас надо отправиться на кухню. Но вместо этого она съезжает по кровати вниз, пока не оказывается где-то посередине. Одеяло и простыни сбились в кучу. Айрис снимает с одеяла какую-то соринку и растирает ее на ладони, потом поднимает взгляд.

– Помнишь в газете статью, как человек ворвался с ружьем в реанимацию и заставил сестер отключить его отца от аппаратуры, которая не давала ему умереть? – спрашивает она. – Читал про это?

– Кажется, слышал в новостях, – говорю я. – Но больше там рассказывали о сестре, которая отключила от таких аппаратов то ли шесть, то ли восемь больных. Пока точно неизвестно, сколько именно. Начала со своей матери, ну и поехало. Видать, решила: кутить так кутить. Она сказала, что сделала этим людям одолжение. Она, мол, надеется, что кто-нибудь сделает это и для нее, если она кому-то небезразлична.

Айрис переползает в нижнюю часть кровати и устраивается там лицом ко мне. Ее ноги все еще под одеялом. Она просовывает свои ноги между моими и говорит:

– А помнишь в новостях про ту парализованную, которая говорит, что хочет умереть, хочет уморить себя голодом? Теперь она подала иск на своего врача и больницу за то, что они кормят ее насильно и таким образом поддерживают в ней жизнь. Представляешь? С ума можно сойти. Они пристегивают ее трижды в день, чтобы засунуть ей в горло трубку. И кормят – завтраком, обедом и ужином. Да еще держат подключенной к аппарату искусственного дыхания, потому что ее легкие сами не справляются. В газете писали, что она умоляет их отключить ее или хотя бы дать ей умереть с голода. Ей приходится просить, чтобы ей дали умереть, но ее не слушают. Она сказала, что сначала просто хотела умереть с достоинством. А теперь она совсем обезумела и хочет всех засудить. Разве это не потрясающе? Чем не сюжет для книги? – говорит она. – А у меня иногда ужас как голова болит, – говорит она. – Может, это связано с той венкой на лбу, а может, и нет. Может, дело совсем не в ней. Но я не говорю тебе, когда у меня болит голова, чтобы не волновать зря.

– О чем ты? – говорю я. – Ну-ка, посмотри на меня. Как же так, Айрис? У меня есть право знать. Я, между прочим, тебе не кто-нибудь, а муж. Если с тобой что-то не так, я должен об этом знать.

– Но что ты можешь сделать? Только волноваться будешь. – Она толкает мою ногу своей – раз, потом еще. – Что, не так? Скажешь: прими аспирин. Я же тебя знаю.

Я смотрю за окно, где начинает светлеть. Я чувствую, как снаружи тянет влажным ветерком. Сейчас дождь перестал, но нынче одно из тех утр, когда может полить как из ведра. Я снова гляжу на нее.

– Честно говоря, Айрис, у меня в боку иногда бывают острые боли. – Едва сказав это, я уже жалею. Она будет беспокоиться и не оставит дела так. А нам пора бы принять душ; пора бы сесть и позавтракать.

– В каком боку? – спрашивает она.

– В правом.

– У тебя может быть аппендицит, – говорит она. – Да-да, обыкновенный аппендицит.

Я пожимаю плечами.

– Кто его знает? Я в этом не разбираюсь. Иногда там болит – вот и все, что я знаю. Время от времени, всего минуту-другую, там что-то режет. Сильно. Сначала я думал, может, мышцу растянул. Кстати, а с какой стороны желчный пузырь? Слева или справа? Может, это у меня желчный пузырь. А может, желчный камень – бывают же такие, или я что-то путаю?

– Вообще-то это не настоящие камни, – говорит она. – Желчный камень – он вроде маленькой крупинки, только и всего. Не больше карандашного кончика. Слушай, а может, это я говорю про камень в почках? Боюсь, я ничего толком не знаю. – Она качает головой.

– Чем камень в почках отличается от желчного камня? – спрашиваю я. – Елки-палки, мы даже не знаем, с какой стороны они бывают. Ты не знаешь, и я не знаю. Вот сколько мы знаем вместе – ровным счетом ничего. Но я где-то читал, что камни из почек выходят наружу – если у меня, конечно, он, – и обычно никто от этого не умирает. Больно – это да. А насчет желчного камня я и того не знаю.

– Мне нравится это «обычно», – говорит она.

– Ага, – говорю я. – Слушай, давай лучше вставать. Поздно уже. Семь часов.

– Знаю, – говорит Айрис. – Ладно. – Но она по-прежнему сидит, где сидела. Потом говорит: – У моей бабушки под конец артрит стал такой сильный, что она не могла сама передвигаться и даже шевелить пальцами. Весь день сидела в кресле – у нее были специальные рукавицы, так она их вообще не снимала. Дошло до того, что даже чашку с какао не могла удержать. Вот какой сильный у нее был артрит. А потом с ней случился удар. И дедушка, – продолжает она. – Вскоре после смерти бабушки его отправили в дом престарелых. Ничего не поделаешь: либо так, либо кто-то должен был сидеть с ним круглые сутки, а этого никто не мог. И денег ни у кого не было на круглосуточную сиделку. Вот он и переехал в дом престарелых. Но там он начал очень быстро сдавать. Однажды – он уже сколько-то там пробыл – мама поехала его навещать, а когда вернулась, сказала… Я никогда не забуду, что она сказала. – Айрис смотрит на меня так, словно и я тоже должен запомнить это навсегда. И я запомню. – Она сказала: «Мой папа меня больше не узнаёт. Он даже не знает, кто я. Мой папа стал овощем». И это сказал не кто-нибудь, а моя мать.

Она опускает голову, закрывает лицо руками и плачет. Я переползаю в изножье кровати и сажусь рядом с ней. Беру ее руку и кладу к себе на колени. Обнимаю ее за плечи. Мы сидим вместе, глядя на изголовье и тумбочку. На тумбочке стоит приемник с часами, а около него лежат несколько журналов и книга в бумажной обложке. Мы сидим там, где обычно, во время сна, находятся наши ноги, и смотрим на нашу измятую постель. Она выглядит так, будто те, кто здесь спал, покинули ее в спешке. Я знаю, что никогда больше не смогу посмотреть на эту постель, не вспомнив ее в таком виде. С нами что-то происходит, но я пока точно не знаю что.

– Я не хочу, чтобы со мной когда-нибудь случилось подобное, – говорит она. – И с тобой тоже. – Она вытирает лицо уголком одеяла и делает глубокий вдох, который вырывается у нее из груди с рыданием. – Прости. Я расклеилась.

– С нами такого не случится, – говорю я. – Поверь. И ни о чем не волнуйся, хорошо? С нами все в порядке, Айрис, и дальше будет в порядке. В любом случае, до всего этого еще очень далеко. Между прочим, я же люблю тебя. Мы любим друг друга, так ведь? Вот что важно. Вот что самое главное. Не волнуйся, милая.

– Я хочу, чтобы ты пообещал мне одну вещь, – говорит Айрис. Она высвобождает свою руку. И снимает мою руку со своего плеча. – Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что отключишь меня, когда и если это будет необходимо. Я имею в виду, если до этого дойдет. Ты слышишь, что я говорю? Я серьезно, Джек. Я хочу, чтобы ты отключил меня от аппаратов, если в этом когда-нибудь возникнет нужда. Обещаешь?

Я не отвечаю ей сразу. Что я должен ответить? Об этом в книжках не написано. Мне нужна минута, чтобы подумать. Я знаю, мне ничего не стоит сказать ей, что я сделаю все, как она хочет. Это же всего лишь слова, правда? Сказать можно что угодно. Но здесь дело не только в словах: она ждет от меня честного ответа. А я пока не знаю, как я к этому отношусь. Мне нельзя торопиться. Я не могу ничего сказать, не подумав прежде о том, что говорю, о последствиях, о том, что она почувствует, когда я скажу это, – что бы я ни сказал.

Я все еще думаю об этом, когда она говорит:

– А ты?

– Что я?

– Ты хочешь, чтобы тебя отключили, если до этого дойдет? Боже сохрани, конечно, – говорит она. – Но я должна понимать… Должна что-нибудь от тебя услышать насчет того, как мне поступить, если все обернется самым худшим образом. – Она пристально смотрит на меня и ждет, что я скажу. Хочет от меня слов, которые могла бы запомнить и поступить соответственно, когда и если ей придется это сделать. Ну что ж. Ладно. Мне ничего не стоит сказать: отключи меня, дорогая, если ты считаешь, что так будет лучше. Но я хочу еще немного подумать. Я ведь пока даже не сказал, как я поступлю, если что-то случится с ней. А теперь мне еще надо подумать о себе и о том, что может произойти со мной. Я не могу переключиться так быстро. Все это бред какой-то. Мы бредим. Но я чувствую: то, что я скажу сейчас, когда-нибудь может ко мне вернуться. Это важно. Как-никак, мы говорим не о пустяках, а о жизни и смерти.

Она не пошевелилась. Она терпеливо ждет ответа. И я вижу: сегодня утром мы не стронемся с места, пока она его не дождется. Я еще раз все взвешиваю, а потом говорю то, что думаю:

– Нет. Не отключай меня. Я не хочу, чтобы меня отключали. Пусть эти аппараты работают, пока от них есть хоть какой-то прок. Кому от этого хуже? Тебе? Кому я помешаю? Пока люди смогут меня терпеть, пока они не взвоют, глядя на меня, не надо ничего отключать. Пускай я живу, пока живется, ладно? Вплоть до трагического конца. Позови друзей, чтобы со мной попрощались. Не делай ничего скоропалительно.

– Будь серьезен, – говорит она. – Мы с тобой обсуждаем очень серьезные вещи.

– Я серьезен. Не отключай меня. Коротко и ясно: не отключай.

Она кивает.

– Хорошо. Обещаю тебе, что не буду. – Она обнимает меня, крепко-крепко. И сидит так, наверно, с минуту. Потом отпускает меня. Смотрит на приемник с часами и говорит: – Господи, нам пора бежать.

И мы вылезаем из кровати и начинаем одеваться. Вроде бы утро как утро, как любое другое, только сейчас мы все делаем быстрее. Пьем кофе и сок и едим английские булочки. Обсуждаем погоду: день сегодня хмурый и ветреный. Мы больше не говорим ни о медицинских аппаратах, ни о болезнях и больницах – ни о чем таком. Я целую ее и оставляю на веранде с раскрытым зонтиком – ждать приятельницу, которая подвозит ее на работу. Потом спешу к машине и сажусь за руль. Через минуту, заведя мотор, машу ей рукой и отъезжаю.

Но на работе, весь день, я думаю о том, что мы обсуждали утром. У меня нет сил этому сопротивляться. Во-первых, я страшно устал, потому что не выспался. Я чувствую себя уязвимым – легкой добычей для любых мрачных мыслей. Один раз, когда рядом никого нет, я кладу голову на стол в надежде вздремнуть хотя бы пять минут. Но, едва закрыв глаза, обнаруживаю, что снова думаю о том же. Перед моим мысленным взором – больничная кровать. Просто кровать – и все. Потом я вижу над этой кроватью кислородную палатку, а рядом несколько экранов и больших мониторов вроде тех, какие показывают в кино. Я открываю глаза, выпрямляюсь на стуле и закуриваю сигарету. Пока курю, выпиваю немного кофе. Потом смотрю на часы и возвращаюсь к работе.

К пяти часам я устаю настолько, что с трудом добираюсь до машины. Идет дождь, и вести надо осторожно. Очень осторожно. По дороге мне встречается авария. Кто-то дал задний ход и въехал в кого-то на светофоре, но пострадавших, кажется, нет. Машины еще стоят на трассе, а рядом, под дождем, собрались люди – они разговаривают. Остальные машины потихоньку ползут мимо; полиция расставила предупредительные знаки.

Увидев жену, я говорю:

– Боже, ну и денек. Я еле живой. Как ты? – Мы целуем друг друга. Я снимаю пальто и вешаю на место. Беру стакан с выпивкой, который подает мне Айрис. Затем, потому что это у меня на уме и потому что я хочу, так сказать, окончательно закрыть тему, я говорю: – Хорошо, если ты хочешь это услышать, я отключу тебя от аппаратов. Если ты хочешь, чтобы я это сделал, я сделаю. Если тебе спокойнее, здесь и сейчас, услышать это от меня, я скажу. Я сделаю это для тебя. Выдерну вилку или поверну рубильник, если решу, что это необходимо. Но то, что я сказал насчет меня самого, остается в силе. И хватит – я больше не желаю думать обо всем этом. Я не хочу больше даже слышать о них. По-моему, мы сказали об этом все, что можно было сказать. Исчерпали все варианты. Во всяком случае, я себя исчерпал.

Айрис усмехается.

– Ладно, – говорит она. – По крайней мере, теперь я знаю. Раньше-то не знала. Может, я сумасшедшая, но теперь я лучше себя чувствую, если хочешь знать. Правда, я и сама не хочу больше об этом думать. Но я рада, что мы это обсудили. И больше никогда не буду поднимать эту тему, можешь мне поверить.

Она берет у меня стакан и ставит его на стол рядом с телефоном. Потом обнимает меня за шею, прижимается ко мне и кладет голову мне на плечо. Но вот какая штука: после того, как я сказал ей то, что сказал, после того, как я думал об этом целый день с перерывами, я чувствую, что пересек какую-то невидимую границу. И оказался там, где совсем не собирался оказываться. И я понятия не имею, как попал сюда. Это странное место. Место, где такой пустяк, как приснившийся сон, и полусонный разговор ранним утром могут привести к мыслям о смерти и уничтожении.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю