Текст книги "Шторм (ЛП)"
Автор книги: Р. А. Рейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)
Что делает наш путь ещё хуже, так это виднеющаяся вдалеке стальная фабрика. С каждым шагом зловещая конструкция всё отчётливее проступает сквозь густую пелену клубящегося тумана, укрывающего здесь всё вокруг. А ещё это заставляет меня осознать, как же далеко мы живём на самых задворках ферм молний.
Бурлящий поток ветра, проносящийся по открытому коридору, словно в аэродинамической трубе, и швыряющий грязь под наши босые ноги, выводит меня из себя. Я сильнее топаю ногами, решив, что это не испортит мне настроение. Сегодня я твёрдо намерена отпраздновать с мамой, найти нашу общую радость, пусть даже всего на минуту.
Мне нужно отвоевать что-то для себя. Для моей семьи. Хоть одну вещь, которая не принадлежит Хало.
Опустив голову, сопротивляясь граду колючих песчинок, бьющих по голеням, я спрашиваю:
– Долго ещё, Никс? – Восходящее солнце начинает припекать спину, а на лбу уже выступают капли пота.
Радость. Сегодня я делаю то, что приводит меня в трепет.
Его лоб выглядит ненамного лучше, когда он хмуро оглядывается на меня спереди.
– Уже недолго. Ворота в зоне видимости.
Фух. Я смахиваю солёную жидкость и выглядываю из-за спины Никса; когда-то казавшаяся маленькой фабрика теперь превратилась в возвышающееся чудовище из резких линий с тремя треугольными пиками, прорастающими из крыши. Если бы мне сказали, что у неё есть зубы, я бы поверила.
– Расскажи мне, – я оглядываюсь, чтобы убедиться, что никого нет рядом, – о Землях Фейри. – Я пристраиваюсь сбоку от него и толкаю локтем в рёбра.
– Сейчас не время, Шторм. Мы уже почти пришли. – Он прав. Мне не следовало требовать от него подобных вещей на открытом пространстве, так близко к фабрике, но ничто не может так сгладить острые углы моей печали, как мечта. Тот единственный, последний путь к удовольствию, который у нас остался.
Суровый взгляд карих глаз сменяется капитуляцией.
– Ладно, – бормочет он. Я награждаю его своей самой широкой улыбкой. – За линией самых высоких и зелёных деревьев, которые ты когда-либо видела, лежат земли магии и изобилия. Место, где никто ни в чём не нуждается. Разноцветные фрукты растут в свободном доступе, а люди делятся плодами своих ежедневных сборов… Это место настолько волшебное, что воздух щекочет горло, когда ты делаешь глоток. Земли Фейри – мистическое царство, где краски ярче, а жизнь имеет ценность. Последнее известное спасение… – Сухие губы трескаются, пока он продолжает рассказывать ещё несколько минут, потакая мне, прежде чем перед нами вырастает огромный забор, ограждающий фабрику.
Две сторожевые вышки с мужчинами, одетыми во всё чёрное, включая маски, закрывающие нижнюю часть лица, и вооружёнными длинными винтовками, следят за нами по мере приближения. Я игнорирую их. Пустотные мрази. Фантазии Никса придают мне сил.
Пройдя через массивные, блестящие ворота, отделяющие поля от фабрики, мы направляемся к контрольно-пропускному пункту, чтобы отметиться. Окошко в стене, толстое стекло, отделяющее нас от надзирателя из Пустых. Посередине – маленькие круглые отверстия.
– Имя? – рявкает с той стороны на моего брата отвратительный пожилой мужчина. Он бы не посмел обратиться к женщине. Пока Никс называет мужчине наши имена и сканирует наши удостоверения личности, я внимательно изучаю его на предмет любых изъянов. Его тёмная льняная рубашка идеально выглажена. Растительность на лице мастерски подстрижена. На левой руке тикают золотые часы, а очки в чёрной квадратной оправе он поправляет так, что я замечаю лёгкую струйку пота.
Вот. Он такой же, как мы. Не такой уж непогрешимый, как им всем хотелось бы, чтобы мы думали.
Мрачное предчувствие накрывает меня, когда его пустые, серые глаза встречаются с моими. Пристально глядя на меня, он обращается к моему брату:
– Её проверяли?
Плечи Никса напрягаются от этого вопроса. Это знакомая песня, в которой мы уже принимали участие в прошлые Базарные дни, но этого давно не случалось.
– Её проверяли, когда ей было шесть, и результат показал менее одного процента. Это должно быть в её удостоверении.
Не такой уж безупречный пожилой мужчина стучит по своему планшету за стеклом и неспешно изучает моё дело. Не глядя на нас, он берёт телефон и прикладывает его к уху.
– У меня тут девятнадцатилетняя самка, последняя проверка была в шесть лет, – он слушает собеседника на том конце провода и отвечает: – Менее одного процента. – Он продолжает ворчать в трубку по поводу своего недавнего приобретения.
Это ненормально, и Никс сдвигается, полностью закрывая меня своим телом от надзирателя. Чувство ужаса захлёстывает меня, когда я оказываюсь в его тени.
– Да, сэр, – отвечает Никс.
Я подступаю ближе к спине брата, чтобы расслышать, что мужчина скажет дальше.
– Как только вы окажетесь на территории фабрики, вам нужно будет сопроводить вашу сестру в медицинский отсек. Её там ждут.
Мелкие волоски на моей коже встают дыбом от этих слов. Зачем мне идти в медотсек? Я не больна. Не то чтобы их волновало, если бы мы болели. Медицинский отсек предназначен только для Пустых, работающих на фабрике.
Проводя рукой по спутанным волосам, едва удерживаемым в косе, краем глаза я замечаю Ноя и его шайку извращенцев, пересекающих моё поле зрения. Они вальяжно проходят через ворота, направляясь прямиком к нам. Ублюдки.
Мы – ранние пташки и обычно разминаемся с большой частью путников, которые предпочитают совершать этот поход после того, как закончат свои ежедневные дела. Мы с Никсом идём на риск и пытаемся втиснуть максимум работы в оставшееся время, когда возвращаемся домой.
– Эй, Шторм! – кричит Ной, сокращая расстояние между нами.
Пока моё тело физически бунтует, делая шаг назад, я наталкиваюсь на Никса, и он поворачивается, чтобы удержать меня от падения.
– Что происходит? – он смотрит на меня сверху вниз. Озарение снисходит на него в тот же миг, как Ной в мгновение ока оказывается рядом с нами.
– Эй, старший братец Никс, – произносит Ной.
– Здравствуй, Ной. – Он уделяет тощему подростку лишь секунду внимания, отталкивая меня в сторону, подальше от его лап. Взяв меня за запястье, Никс застёгивает на нём мой браслет с кредитами, и всё это под бдительным взглядом надзирателя из Пустых.
Чего я никак не ожидаю, так это того, что брат схватит моё второе запястье и защёлкнет на нём ещё один браслет. Укус железа пробирает меня до костей.
– Что это? – Я поднимаю руку и поворачиваю запястье, осматривая чёрный браслет, который отличается от того, что на правой руке, с изображением молнии. На этом новом браслете – круглый символ змеи, похожий на значок, который я видела на форме надзирателей из Пустых.
– Это просто браслет. Они снимут его, когда ты посетишь медотсек. – Брат тянет меня через двери фабрики в самую гущу суеты раскладывающихся торговцев. Я замечаю, как Ной поигрывает бровями мне вслед, прежде чем я скрываюсь из виду.
– Почему я должна идти в медотсек?
Затащив меня в тесный угол, Никс закрывает меня своим телом и наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо:
– Слушай меня внимательно, Шторм. Иди в медотсек. Отдай им свой соленс. Не пытайся играть в героя. Сделай это быстро. Не задерживайся. Зашла и вышла. Я буду ждать тебя перед медотсеком, когда ты закончишь.
Мои руки сжимаются в кулаки, впиваясь в заживающие порезы.
– Я не понимаю.
– Иди в медотсек. Будь быстрой. Не задерживайся, – продолжает Никс, снимая с моей спины пустой мешок.
– Но я…
Он уходит, поворачивая голову и суровым взглядом приказывая мне идти. Проклятье. Обычно он не бывает таким категоричным. Если только не обеспокоен. Хотя мы ведь не сделали ничего плохого.
Я уже сдавала соленс раньше. Если бы они нашли во мне хоть каплю соленса Хало, они бы забрали меня. Но вот я здесь, просто ещё одна свинья. В этом плане я обделена, и именно поэтому я – фермер молний.
Не раздумывая, я следую его указаниям и иду в медотсек. Он находится за прилавками рынка, ближе к задней части здания, с бело-чёрным крестом над входом. Я останавливаюсь на пороге запертой стеклянной двери. Обернувшись к толпе, я ищу Никса, но нигде не могу его найти.
Зашла и вышла. Быть быстрой. Я с этим справлюсь.
– Ну, надо же, кого я здесь вижу? – Твою ж мать. Я громко вздыхаю и разворачиваюсь на босой пятке, сталкиваясь с тёмно-синими глазами, чей оттенок совершенно отличается от моего. Сальные каштановые волосы Ноя падают ему на плечи, и я бы почти сочла его симпатичным, не будь он таким мудаком – причём вонючим мудаком.
Мне в самом деле не стоит тыкать пальцем, когда я, вероятно, пахну ничуть не лучше.
– Да, ну, ты же видел, как я вошла, Ной. – Я развожу руками перед нами.
Он придвигается ближе. Я делаю шаг назад, в сторону медотсека. Теперь я чувствую его запах. Не знакомый душок металла, грязи и пота. От Ноя несёт мерзостью. От его дыхания разит смертью. Его зубы жёлтые из-за отсутствия чистки. Если он не будет осторожен, они начнут выпадать. К горлу подступает тошнота.
Мама Ноя умерла в прошлом году. Должно быть, у его отца и братьев дома действует правило «не мыться». Базовая гигиена – это необходимость, чтобы избежать болезней. Это единственное, что поддерживает в нас «здоровье». Вода, может, и в дефиците, но мы можем тратить кредиты на основные средства для поддержания чистоты. Правда, это означает отказ от определённых излишеств, от которых Ной, похоже, не готов отказываться.
– Я хотел узнать, не хочешь ли ты…
Позади нас раздаётся скрип.
– Молодой человек, – ругается женский голос. – Это зона только для Хало. Вам нужно вернуться на территорию рынка. – От этого пронзительного тона у меня за спиной я замираю, и моё тело охватывает новая волна тревоги.
Резко обернувшись, я вижу женщину с аккуратным макияжем, в сером платье, которая с брезгливостью смотрит на меня. Она указывает на моё запястье. Дерьмо.
Лёгкий ветерок шевелит кончики моих волос, и я понимаю, что Ной исчез. Логово монстра ждёт. Дверь открывается, и сам медицинский отсек ослепляет – в основном он абсолютно белый с металлическими акцентами бронзы и серебра. Я щурюсь, делая шаг вперёд.
Разве они ещё не знают, что я обделена? Это есть в моём деле. Это видно по цвету моих глаз – светло-голубых. Не серых. Не Хало.
Женщина что-то говорит, но я не слышу её; она хватает меня за предплечье и ведёт внутрь, усаживая на одно из самых удобных кресел, в которых я когда-либо сидела за всю свою жизнь. Без преувеличения. Впервые моё тело вздрагивает от чистого расслабления, мышцы обмякают, а веки трепещут и закрываются. Я предполагаю, что сидеть на облаке – это примерно так же. Не на тех паршивых туманных облаках, что образуются над нами днём, нет – на тех, что проливаются дождём. Они выглядят опасно, но держу пари, внутри они мягкие и тягучие.
– …руку сюда… ваш соленс… – слова женщины доносятся до меня обрывками. Услышав слово «соленс», я настораживаюсь. Распахнув глаза, я обнаруживаю, что на меня смотрят большие тёмно-серые радужки. Грёбаные глаза Хало. Я не могу забыть, что это медотсек Хало, а они – проклятие моего существования. Это не роскошь. Это ловушка.
– Мой соленс уже проверяли. Мой брат вам это уже сказал. Это есть в моём удостоверении.
Она игнорирует меня – ничего нового, – возясь с какими-то инструментами на подносе рядом с моим креслом.
– На прошлой неделе было принято новое правило: если у любой девочки или женщины проявляются черты Хало, даже в малых процентах, её дело необходимо обновить. – В горле встаёт ком.
Один процент. И всё. Я не могу быть нужна им из-за одного процента. Менее пяти процентов считается не-Хало. У большинства женщин на этих полях молний есть один процент Хало. Это нормально. Я нормальная.
Я человек.
Я, блядь, не Пустая.
Я не одна из них.
– Но как же другие… – Жгучая боль пронзает предплечье, и я чуть не теряю сознание, глядя, как красный соленс покидает моё тело. Это совсем не так, как когда у меня брали соленс в детстве. В прошлый раз это был лёгкий укол в палец. А это – удар в руку, который наполняет пробирку, забирая с каждой секундой всё больше.
Медсестра снова начинает что-то говорить, потягивая мою кожу, но в ушах стоит странный свистящий шум, пока я наблюдаю, как тонкое круглое приспособление выходит и снова вонзается в мою руку, забирая ещё больше соленса. Мои сухие губы приоткрываются, но с них не слетает ни звука. «Это моё. Вы не можете забрать мой соленс. Это всё, что у меня есть», – хочу сказать я. Вместо этого моё тело подводит меня. Конечности немеют, и медсестра жестоко усмехается, глядя на меня сверху вниз, прямо перед тем, как я теряю сознание.
ГЛАВА 4
РАЗРЫВАЯСЬ МЕЖДУ ДВУМЯ МИРАМИ
– Шторм. Шторм. Давай же, очнись. Проклятье, блядь.
На мгновение мне показалось, что я попала в рай. Но Никс своими ругательствами вернул меня прямиком в ад. Придя в себя, я обнаруживаю проникновенные золотисто-карие радужки, пристально смотрящие на меня; его крупная фигура сидит на корточках рядом со мной в медотсеке.
– Ты должна была ждать моего сигнала.
– Кажется… – я смотрю на себя. – Кажется, я упала в обморок.
Он громко выдыхает.
– Ясное дело, блядь. Идти можешь?
Я пытаюсь встать, но падаю обратно в кресло.
– Прости, думаю, пока не могу.
– Ублюдки, – добавляет он – уверена, для красного словца, – пока его глаза бегают по комнате.
Мой собственный взгляд медленно обретает фокус. Яркий свет ламп накаливания режет глаза. Сидение на облаке того не стоило.
Он что-то замечает, бросается в сторону и возвращается ко мне с кувшином.
– Пей.
Открыв крышку, Никс подносит его к моему рту. Я застигнута врасплох; из-за его резких движений вода выплёскивается через край, оставляя тёмные пятна на моём комбинезоне. Странные, почти полупрозрачные кубики плавают на поверхности. У меня нет времени размышлять, что это может быть, потому что он прижимает кувшин к моим губам. Я делаю маленькие глотки; кубики ударяются о мой рот, обжигая его пронизывающим холодом. Это ощущение настолько непривычно, что я едва замечаю тревогу на лице Никса. Складка между его бровями пролегла резче, чем обычно.
Игнорируя всё остальное, что сейчас происходит, я делаю один восхитительный глоток воды за другим. Она охлаждает меня изнутри. Всё это настолько чуждо, что требуются резкие слова брата, чтобы вырвать меня из этого оцепенения.
– Нам нужно уходить, сейчас же.
Бросив кувшин на стол рядом с моим креслом так, что остатки воды выливаются, он хватает меня за руку, притягивая моё одурманенное водой тело к себе. Краем глаза я замечаю мелькнувший фиолетовый цвет. Из-за спешки Никса у меня нет возможности оглянуться. Он почти бежит, протискивая нас через узкую щель дверного проёма. Мой локоть ударяется об острый край, и нервные окончания взвывают от боли.
– Ау, Никс, – шиплю я.
У меня отвисает челюсть от его полного безразличия. К чему такая спешка? И зачем он потратил впустую столько воды? Неслыханно. Его рука безжалостно сжимает мою, пока он тащит меня за собой.
Позади кто-то кричит:
– Стой! Надзиратели!
Повернув голову, я впервые вижу масштаб разрушений. Дверь медотсека распахнута и подпёрта ломом. Медсестра, которая брала мой соленс, вопит на пороге взломанного входа.
Это не к добру.
Это бесконечно плохо. Никто не сбегает от Пустых. Если только они не стоят перед лицом смерти.
Смерть. Это единственное слово преследует меня в кошмарах каждую ночь, пока я сплю рядом с хрипящей мамой, но сейчас оно кусает меня за босые пятки.
Никс обходит всех вокруг, его неровно остриженные тёмно-каштановые пряди развеваются передо мной, врезаясь в память. Неужели мне придётся запоминать каждую его чёрточку? Неужели я вижу его таким в последний раз?
Мой разум, затуманенный сожалением, замедляет нас. Мужчина, о котором идут мои мысли, оборачивается и бросает на меня взгляд. Взгляд, полный ужаса и скорби. Он выражает слова, которые ему не нужно произносить вслух. Мне чертовски жаль. Так чертовски жаль.
В этой жизни мне не давали особого выбора. Моя жизнь всегда была расписана за меня. Но если бы мне пришлось выбирать его, я бы делала это снова, и снова, и снова. И если бы это означало смерть, я бы выбрала и её тоже. Он – единственное хорошее, что есть в моей жизни. Он и мама. Всё остальное – просто фоновый шум. Мне ничего этого не нужно, если их не будет рядом.
На шумном рынке люди медленно расступаются, огибая нас. Мой подбородок упрямо вздёрнут; я знаю, что это, вероятно, конец нашего пути. Наворачиваются слёзы. Но я не могу дать им волю.
Он наклоняет голову и срывается на бег, таща меня сквозь ящики и рыночные тележки – в нашем кильватере падают случайные консервные банки. Лавируя между товарищами-фермерами, он затягивает меня в уединённый коридор. Тот, на который я никогда не обращала особого внимания. Зона, закрытая для нас. Не верёвками, а на ментальном уровне. Позади поднимается суматоха, а мы добираемся до двери без опознавательных знаков. Не дав мне и секунды перевести дух, Никс бесцеремонно проталкивает меня на ту сторону.
Внутри лежат наши забытые мешки и стоит большой чёрный грузовик; рулонная дверь кузова поднята в ожидании. Почему у этих дверей нет надзирателей?
– Шторм, посмотри на меня.
Нетерпеливо Никс хватает меня за лицо. Карий встречается с голубым. Я вглядываюсь в него, желая запечатлеть его в своей памяти в мельчайших деталях. Белый шрам на левой щеке, оставшийся после того, как он сорвался со стержня в двенадцать лет. Тёмные круги под глазами от недосыпа, потому что он выполнял двойную норму работы – за меня, за маму. Ямочка на подбородке. Моя рука сама собой тянется, чтобы очертить её.
Моё тело цепенеет, когда я прикасаюсь к его разгорячённой коже. За этим следует тоска, и мне становится трудно отвести взгляд.
– Ты спрячешься в этом грузовике и забудешь о существовании этого места.
Я упираюсь.
– О чём ты говоришь? Я не оставлю тебя или маму. Ты с ума сошёл?
Я лучше умру.
– Чёрт, Шторм.
Его пальцы впиваются мне в шею, пока он держит мою челюсть. Я дорожу этой болью, надеясь, что от него останутся следы.
– Я говорил маме, что она должна была тебе рассказать.
Моё сердце выпрыгивает из груди от этого странного заявления.
– Слушай меня, потому что я скажу это только один раз.
Мой слух напряжён до предела, я не могу оторвать взгляд от сталкивающихся золотых и тёмно-карих оттенков его естества. Я не хочу, чтобы он говорил дальше, но он всё равно произносит:
– В тебе пятьдесят процентов соленса Хало. – Его шёпот звучит хрипло.
Ёбаная Пустая. Я не могу быть одной из них.
Нет.
Никогда.
Я не могу.
Я не буду…
В желудке бурлит кислота – то самое чувство, которое возникает после того, как съешь испорченный фрукт.
Моя голова порывается замотать из стороны в сторону. Но Никс, к моему разочарованию, крепко удерживает меня на месте.
Это хуже смерти.
Я одна из них.
Отбросы земли. Значит, и я отброс. Значит, они заберут меня.
Моё желание наконец-то сбывается.
Я наконец-то получаю то, чего хотела.
Смех клокочет в горле, но тут же подавляется подступающей желчью.
Я хочу рухнуть к ногам Никса, но он продолжает держать меня, и я не понимаю, почему он всё ещё хочет прикасаться к чёртовой Пустой. Браслеты на моих запястьях горят огнём.
Мои нижние веки полны невыплаканных слёз. Я всегда старалась быть сильной. Всегда держала всё в себе. Пыталась найти радость. Какой абсолютный фарс.
– Но когда мне было шесть, мама уколола мне палец и… – лепечу я, надеясь найти выход из этого кошмара.
– И вместо того, чтобы считать твой соленс, фейри считал мамин, – с сожалением отвечает он.
Измена. Синего фейри, которого заковали в цепи и заставили проверять наш соленс, могли убить и за меньшее. Вероятно, он уже мёртв.
Отрицание – единственный действенный, рациональный инструмент, который у меня остался. Я не Хало. Я не наполовину кто-то там. Я человек. Мы все люди. Включая Пустых, даже если они считают себя высшей расой. У них нет магии. Она есть только у существ из Земель Фейри, а они её эксплуатируют, как эксплуатируют нас, фермеров.
– У меня не серые глаза. Они голубые.
Сломанные ногти впиваются в его грубый грязный комбинезон. Я умоляю, мысленно заставляя его присмотреться внимательнее, как будто это может хоть как-то помочь нашему положению. Однако при правильном освещении сквозь густую синеву проглядывает паутинка серебра. Этого никогда не было достаточно, чтобы заставить других насторожиться. Но этого было достаточно, чтобы Никс не раз задерживал взгляд на моих глазах – скрытое знание, которого я раньше не понимала. Теперь понимаю.
– Они не забирают с цветными глазами.
– Теперь забирают.
Его хватка ослабевает, и я оседаю на холодный цементный пол.
– Дерьмо. – Он опускается вместе со мной, прижимая меня к своей груди. – В Хало есть серонды. Это не такая уж редкость.
– И что, я буду продолжать быть серондом, но в окружении их? – выплёвываю я.
Я не хочу быть похожей на них. Не хочу, чтобы во мне был их мерзкий соленс. Одного процента и так достаточно – пятьдесят процентов просто уничтожают душу. Пятидесяти процентов достаточно, чтобы содрать с себя кожу. Сварите меня заживо и скажите, что я хорошо прожарилась. Я приму это, лишь бы избавиться от них.
– Я расспросил людей, и новое правило нацелено конкретно на женщин. Им нужно больше женщин детородного возраста. У Пустых с полным соленсом падает рождаемость.
Вот оно, в чём подвох. К чему всегда сводилась моя жизнь – к матке для размножения.
При мысли о том, что Хало будут использовать моё тело как сосуд для размножения, я прихожу в ярость и отталкиваю брата.
– Ни хуя подобного.
Глаза Никса загораются, когда в металлическую дверь раздаётся ритмичный стук.
– Вот она.
Его улыбка возвращается с удвоенной силой, совсем как в те моменты, когда я выбивала из него всё дерьмо во время наших «игровых» драк.
– Я не отдам тебя им. Ты принадлежишь маме и мне. Они не получат тебя.
Он прижимается своим лбом к моему. Вместе мы собираем наши силы, и боевой дух возвращается в моё тело. Они не могут меня забрать. Я принадлежу ему и маме. Девятнадцать лет мама и Никс растили меня. Они моя семья.
Я не Пустая.
Я – ШТОРМ.
Снова раздаётся стук, и он рывком поднимает меня, подталкивая к грузовику.
– Они идут. Тебе нужно спрятаться. – Он быстро целует меня в лоб и заводит в большой кузов грузовика.
– Я… Но Никс, а как же ты? – Я отступаю в тень в задней части машины, мой голос эхом разносится в пустом пространстве. Здесь темно и промозгло, а все мои мысли сосредоточены только на нём.
– Сражайся. Это всё, что тебе нужно помнить, Шторм. Мне и маме нужно, чтобы ты сражалась.
– Но где… – шепчу я, и внезапно он исчезает из виду.
Мы должны сражаться вместе. Не порознь. Я не могу бросить маму.
Тишина заполняет воздух вокруг меня. Он не мог уйти. Только не так.
Скрип открывающейся двери, громкие крики и шарканье ног заставляют меня замереть на месте. Моя покрытая шрамами рука ложится на рот, чтобы заглушить тяжёлое дыхание; дурацкие браслеты на запястьях словно выносят мне приговор. Никс сказал сражаться, но при этом засунул меня в этот грузовик. Я миллиметр за миллиметром отодвигаюсь, чтобы выглянуть за край тёмной стены, туда, куда льётся свет. Меня окружают звуки громких ударов и грубые слова: «свинья», «выродок», «насмерть». Вжимаясь обратно в пол, я ищу то, что давит мне между груди. Я сжимаю его в руке. Надевать его сегодня было рискованно. Но я должна была, мысли о маме тяжёлым грузом лежали на сердце. Наше лакомство. Наша радость. Разбиты вдребезги. БЛЯДЬ.
Что мне делать?
Медальон свинцом ложится мне на ладонь, когда я даю волю потоку слёз, которые пыталась сдержать, сидя в пропахшем мускусом грузовике; всё наконец-то вырывается наружу. Хлопок. Моё тело вжимается ещё глубже в кузов: дверь, через которую мы вошли в погрузочный отсек, резко захлопывается, отрезая все звуки. Я пытаюсь сосредоточиться на том, что написано внутри тяжёлого медальона, прижимая его к груди. «Надежда».
Однако всё, что я чувствую – это боль.
И… закипающий под кожей гнев, от которого по телу бегут мурашки.
Когда я была младше, моей любимой историей была мамина сказка о фениксе, восставшем из пепла, в честь которого Никс получил своё имя. Я не могла перестать думать об этом цикле смерти и возрождения. Если бы мне нужно было точно определить, в какой части своего цикла я нахожусь сейчас, я бы сказала, что это смерть. И если я хоть что-то знаю о смерти, так это то, что мы сражаемся ради возрождения.
Мы любим за пределами жизни.
Проходят секунды, прежде чем в пространстве раздаются мужские голоса. Сжимая медальон в руке, я жду. Сама не зная чего. Кажется, что так и нужно поступить. Зачем было толкать меня в этот грузовик, если бы Никс не хотел, чтобы я в нём осталась? Я не могу думать ни о чём, кроме того, что происходит в эту самую минуту. Зацикливание на мыслях о Никсе и маме не вытащит меня отсюда. Чтобы помочь им, мне нужно быть свободной. В этом ли заключалась задумка Никса?
Я замираю подобно статуе… Снаружи грузовика доносится шарканье. Я готовлюсь к тому, что меня найдут.
Тени скользят по ящикам, за которыми я прячусь, затаив дыхание. Тяжёлые рулонные двери кузова с лязгом закрываются, и я выдыхаю сдерживаемый воздух. Идеально. Застряла в задней части грузовика с парочкой полупустых палет в полной темноте. Пальцы потирают гладкое серебро, моё сердце висит на волоске. Чего я до сих пор не понимаю, так это – почему именно этот грузовик? Я думала, что должна бежать куда подальше от Хало. Если на то пошло, мне следовало бы направиться в Земли Фейри.
Это мой единственный шанс на свободу. Разноцветные существа за линией деревьев, разделяющей два мира. Фейри… Я видела их лишь мельком, в дни Опустошения. Гигантский синий фейри – моё спасение. Если они готовы лгать ради нас, на что ещё они готовы пойти? Они уже сражаются против Хало.
Грузовик дёргается, и я впечатываюсь в стену позади себя; боль простреливает правую руку.
– Опять? – Точно останется синяк.
Неуклюже шаря кончиками пальцев перед собой, я нахожу сетку, закрывающую группу коробок сбоку, и встаю, широко расставив ноги, чтобы удержать равновесие на трясущемся полу, – такие странные движения.
Меньше чем через минуту мы с визгом тормозим.
Блядь. Мне следовало знать, что эта затея будет бесполезной. От Хало не сбежать. Что бы ни планировал Никс, всё пошло прахом, когда его нашли в зоне погрузки. Наверняка они проверяют каждую машину, проходящую через контрольно-пропускной пункт на парковке.
Сражайся. Его голос звучит у меня в голове.
Снаружи доносятся звуки. Холодок пробегает по моей спине.
Мой соленс бешено пульсирует; я делаю глубокий вдох, сжимая единственную вещь, которая осталась у меня от них. Когда всё это закончится, у меня может вообще ничего не остаться. Последнее испытание. Позволю ли я им увидеть моё горе или мою ярость? Или и то, и другое?
Времени на раздумья нет. Я всё решила.
Я – Шторм с полей молний, и я не позволю Хало забрать меня. Пусть это будет последнее, что я сделаю, но я им этого не позволю. Моя рука покоится на гулко бьющемся органе под кожей, и прохлада медальона служит мне напоминанием.
Ради мамы.
Ради Никса.
Ради всех серондов, что были до нас.
Я стану их погибелью.
Петли рулонной двери издают пронзительный скрежет. В темноту врывается свет раннего утра. Я часто моргаю, приспосабливаясь.
Блядь, блядь, блядь.
Нет… блядски сражайся. Маме бы очень не понравилось узнать, что я так много матерюсь, пусть даже про себя, но чёрт, этим утром моя жизнь реально превратилась в дымящуюся кучу дерьма. Хуже, чем вонь, исходившая от Ноя.
Скользнув вниз за коробки, я прячусь.
– Заткните его. Меня тошнит от его жалких стонов.
Гневный голос разносится по грузовому отсеку. Я зажимаю рот руками, чтобы сохранить остатки самообладания. Жёсткий грубый бинт трётся о мой нос из-за очередной раны, которую я получила, чиня стержни. В последнее время я живу с замотанными руками. Почувствовав, что сейчас чихну, я прижимаю язык к нёбу – трюк, которому меня научила мама.
Желание чихнуть пропадает. Слава грёбаному богу.
Кого им нужно заткнуть?
С каждым шагом тяжёлых ботинок, направляющихся в мою сторону, мои руки дёргаются. Я едва способна сформулировать хотя бы одну связную мысль. Шок – моё базовое состояние. Стены грузовика надвигаются на меня при каждом ударе тяжёлой резины о металл. Я хочу сражаться, но перед лицом внезапной реальности моей ситуации всё, что я могу делать – это съёживаться от мысли о том, что должно произойти. Они не должны найти меня. Мне нужно найти безопасное место.
– Выходи, выходи, где бы ты ни была, – шипит издевательский голос – это человек в грузовике, надзиратель из Пустых.
Моя кожа съёживается на выступающих костях. Они знают. У них Никс.
Я чувствую это ещё до того, как мне понадобилось бы его увидеть. Выскользнуть за пределы фабрики невозможно. Надзиратели в конце концов найдут меня.
Может, на фабриках дежурит и мизерный костяк надзирателей, но этого достаточно, особенно учитывая дронов, которые за нами следят. И никто не сможет перелезть через внешнее двойное кольцо заводских заборов, не получив пулю. Они ненавидят тратить патроны впустую, обычно предпочитая смерть от голода, однако это всегда тот посыл, который они готовы донести.
– Да ладно тебе, ты же не думала, что всё будет так просто? Тупые ублюдочные выродки.
У меня вянут уши от его резких насмешек.
– Эй, уёбок, я же сказал тебе, она сбежала. Её нет в грузовике. Я помог ей перепрыгнуть через барьер.
Его голос выворачивает мне душу наизнанку.
Ох, Никс.
Я тихо скулю в свою забинтованную руку. Как чертовски глупо. Внезапно я понимаю, что именно он пытался сделать. Речь никогда не шла о том, чтобы я тихо ушла. Он надеялся отвлечь их. Это был рискованный план. Выстрел вслепую. Мой брат верил, что сможет отвлекать их достаточно долго, чтобы они пропустили грузовики.
Идиот.
Треск отдаётся в моих ушах. Это моё сердце. Я чувствую, как оно разбивается вдребезги. Никс подписал себе смертный приговор. У меня нет выхода. Я никак не смогу это исправить. Он сражается за меня. Единственное, что могу сделать я – это сражаться, как я и обещала.
Сражайся, Шторм.
Глаза снова наполняются слезами, но я приказываю своему телу держать всё это дерьмо в себе. Я не сломаюсь. Я не могу доставить этим монстрам такого удовольствия.
– Должно быть, становится жарковато, а, парни? – шутит мужчина в грузовике со своими товарищами снаружи.
Шаги продолжают с грохотом приближаться, вибрируя подо мной. Ужасающие часы моей жизни тикают пугающе близко к концу, поэтому я выбрасываю единственную карту, которая у меня осталась.
Сражаться.
Я встаю.
Сделав глубокий вдох, я сверлю яростным взглядом сурового Пустого во всём чёрном, который направляется ко мне.



























