444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Р. А. Рейн » Шторм (ЛП) » Текст книги (страница 2)
Шторм (ЛП)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 22:30

Текст книги "Шторм (ЛП)"


Автор книги: Р. А. Рейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

Ложь. Ничего он не запретит.

– Конечно. А земля не коричневая, и небо не серое от тумана.

С его губ срывается тихий смешок. Я падаю рядом с ним, смеясь.

– Почему мы не можем попытаться, Никс?

– Потому что здесь я могу уберечь тебя. Я знаю правила. А там, – он указывает на стены нашей палатки. – Там, с торговцами, я не могу быть уверен в их мотивах. Ты слышала эти истории. Торговцы лгут. – Он презрительно фыркает на последних словах.

Помимо человека, который обманул маму, я слышала и другие истории. О том, как они забирают самых красивых детей и используют их как разменную монету. От мысли о том, что меня могут продать, всё моё тело начинает дрожать.

– Иди сюда, – Никс раскрывает объятия.

Я пододвигаюсь, чтобы лечь ему на грудь, вслушиваясь в бум, бум, бум его сердцебиения.

Раньше я точно так же ложилась на грудь нашей матери, и это почти – почти – напоминает мне о более счастливых временах с ней. Моменты, когда она обнимала меня так крепко, что одни только её объятия заменяли мне весь мир.

Время, когда мамы и Никса было достаточно.

Время, когда гнев не жил в самых недрах моей души.

Время, когда я не осознавала реальность своего существования.

– Я найду способ, – успокаивает меня Никс, похлопывая по руке.

Он говорит так каждый вечер, когда я пытаюсь завести разговор о том, чтобы сделать что-то большее. Или, по крайней мере, узнать больше. Он пытается защитить меня. Но я больше не ребёнок. Я не знаю, что Никс надеется найти. Мы оба знаем, что мама стремительно летит в один конец, на столкновение с землёй.

Нам ещё повезёт, если мы доживём до своего пятидесятилетия на полях молний. Шепотки сплетен в базарные дни гласят, что это обычное явление в фермерских колониях.

Я вижу лишь красный цвет, когда закрываю глаза, желая смерти Пустым – безмолвное признание, которое я никогда не осмелилась бы произнести вслух. Потому что если у меня когда-нибудь появится шанс. Я заставлю их заплатить.

– Я люблю тебя, – шепчет мой защитник мне в волосы, и я жду продолжения – стихотворения, которое успокаивает бушующую внутри топку и убаюкивает меня. – За пределами простых измерений времени и пространства. За пределами телесных оболочек и обмана зрения. Я люблю тебя…

ГЛАВА 2

РАЗОДРАННАЯ У ВСЕХ НА ВИДУ

Базарный день. День, который проводится раз в месяц, чтобы у нас, серондов, сохранялась иллюзия, будто мы не заперты навечно в четырёх стенах из колючей проволоки. Они одаривают нас крошечными радостями, чтобы усладить чувства, чтобы заставить нас поверить, будто того, что мы делаем, достаточно, и что мы ни в чём не будем нуждаться.

Это обман.

Внутри всё кричит, жаждет чего-то большего. Даже если мои товарищи-фермеры не хотят произносить это вслух. Я вижу это в голоде, отражающемся в их глазах, в разноцветных радужках, так не похожих на глаза Пустых – они вопят о будущем, в котором есть нечто большее, чем всё это. Трудно представить, каким оно могло бы быть. Что это за тяга, что за знание, которое заставляет тебя необъяснимым образом понимать, что удовлетворение и покой возможны?

Эта истина пронизывает мои кости подобно электрическому разряду от удара молнии. Она должна быть и внутри остальных серондов.

Должна быть. Не могу же я быть единственной здесь, кто мечтает о большем.

Единственной, кто злится.

Единственной, кто сломлен.

Надежда кроется вдали, за окаймлённой деревьями линией, за плоскими, суровыми равнинами нашей фабрики. Должно быть, наша фабрика – одна из самых близких к Землям Фейри. Однако здесь, так близко к нам, рабочим, они не сражаются. Мы видели случайных, спотыкающихся мужчин, отступающих с поля боя, или убегающих четвероногих зверей, но самих сражений мы пока не наблюдали.

Глупцы. Но только не мы – те, кто видит сквозь их ложь.

Возможно, мы не осознаём реальность, скрывающуюся за высокими, неземными зелёными деревьями, которые словно насмехаются над нами, или за бесплодными землями, где предположительно находится Хало. Запертым здесь, нам внушали, что земли за этими стенами опасны, полны болезней, войн и угроз. Этого было достаточно, чтобы держать всех в повиновении.

Базарный день – это вишенка на торте. День, который убаюкивает нас ложным чувством безопасности.

Сладкие леденцы. Мягкие ткани. Свежие фрукты. Всего этого достаточно, чтобы мои товарищи-фермеры не выходили из строя. Чтобы заставить их поверить, будто о нас заботятся. Достаточно, чтобы заставить их снова всё забыть. В детстве одной лишь мысли о том, чтобы увидеть новое лакомство, было достаточно, чтобы Никс и мама могли затащить меня в мрачные, пепельные стены фабрики.

Теперь же, стоя перед деревянным ящиком с яблоками и глядя на коричневые и белые мягкие пятна и червоточины, я понимаю, что на самом деле представляют собой эти продукты. Это отбросы, еда, непригодная для рациона Пустых. Зато более чем подходящая для кучки серондов, горбатящихся на полях.

Определённо подходящая для стада свиней.

Испорченная еда начинает казаться привлекательной, когда ты сидишь на строгом пайке, а цвета едва ли присутствуют в нашем кулинарном репертуаре, не выходя за рамки бежевой, якобы богатой питательными веществами сухомятки, которую нам выдают в качестве основной пищи.

А если еда гниёт, то какое дело до этого Пустым… Когда несколько человек неизбежно заболеют или умрут от их объедков, они введут поощрения за размножение, поскольку наша численность сократится. Бесплатные крекеры на год. Дополнительные порции воды. Корзинки для младенцев.

Я солгала; мы всё-таки получаем кое-что бесплатно. Детские принадлежности. Очевидно, что это подержанные вещи. Но это не имеет значения. При рождении живого ребёнка у твоей двери появляется корзина, наполненная всем необходимым.

За эти годы я видела несколько таких случайных корзин. Мама как-то рассказывала мне о тех временах, когда родился Никс – тогда серые плетёные корзины стояли у каждой двери. После смерти многих фермеров молний из-за прогорклой партии протеиновых батончиков Пустым потребовались новые рабочие. В то время мама встречалась с парнем с другого конца поля, и именно так на свет появился мой брат. Вскоре после рождения Никса его отца убило ударом молнии. Всё произошло так быстро. Мама никогда об этом не говорит. Горе не было той эмоцией, которую она могла себе позволить, когда ей приходилось обслуживать стержни в перерывах между кормлением младенца, ведь её собственные родители погибли из-за гнилой еды.

Мимо прилавка с протухшими фруктами проходит женщина с аккуратными оранжевыми косичками, придерживая свой округлившийся живот. При виде неё по моим конечностям пробегает внутренняя дрожь. Я видела её раньше. Волосы выделяют эту женщину на фоне остальных. Здесь редко встретишь такой цвет. Лучи из-за тумана могут быть безжалостными, даже когда дымка блокирует их полное воздействие. Я слышала, что многих светловолосых рабочих отправляют в шахты.

Взяв яблоко, я нюхаю его; горьковатая нотка бьёт в нос, пока я наблюдаю, как женщина подходит к худощавому мужчине, который примерно на тридцать сантиметров выше неё, и держит на руках непоседливого, извивающегося малыша.

Женщина тянется к ребёнку, и тот охотно идёт к ней. При виде этого моё сердце начинает биться всё сильнее и сильнее. Мужчина с тёмно-каштановыми волосами и смуглой кожей наклоняется, чтобы поцеловать её в щёку, и на его лице появляется мягкая улыбка.

Я отворачиваюсь, и эта враждебная мышца в моей груди отбивает хаотичный ритм.

Любовь. Редкое явление на полях. Большинство людей сходятся ради размножения. От бесплатных товаров трудно отказаться. Привязанность, когда ты недоедающая, переутомлённая свинья, кажется непозволительной роскошью. Любовь, выходящая за рамки родительской или сестринской, кажется недостижимой.

– Шторм, давай же. Нам нужно успеть к прилавку с вяленым мясом, пока всё самое лучшее не разобрали.

Голос Никса вырывает меня из задумчивости, возвращая к окружающему пространству – суете грязных лиц, лавирующих между рядами прилавков, стационарных конструкций, сваренных из железного лома. Потолок здесь такой же высокий, как стержни снаружи. Я мгновенно нахожу взглядом его взъерошенные каштановые волосы и пробираюсь к нему со своим рюкзаком, набитым крекерами.

Поскольку мы производим электроэнергию для Хало, мы сильно зависим от базарных дней в плане пополнения запасов еды. Я слышала, что настоящее мясо – сочный продукт, совсем как те «свежие фрукты», за которые они требуют месячный запас электричества. Всё, что я когда-либо знала, – это вяленое мясо, на которое мы можем обменять свои кредиты, и это, опять же, те куски, которые Пустые не едят. По сути, мы – их мусоропровод. От Хало меня тошнит.

– Вор.

Слово разносится громом по огромному складу, рикошетя от металлических стен, словно звон колокола. Все замирают на месте. Наступает тишина, и через нашу общину прокатывается жуткое осознание. Надзиратели, охраняющие нас в полном чёрном облачении Пустых, взводят курки своих винтовок. Демонстрация силы.

Высокая фигура Никса находится в полуметре от меня. Мы переглядываемся; он наклоняет голову влево, указывая мне пройти мимо тележки с подержанными тканями, возле которой мы остановились. Я киваю и молча следую за ним к дальней стене.

Он прижимает меня спиной к холодной стали. Прежде чем он успевает произнести хоть слово, до наших ушей доносится ещё один громкий голос. Мы оба вздрагиваем.

– Каждому работнику энергетической фабрики немедленно освободить склад и выйти во двор, СЕЙЧАС ЖЕ! – раздаётся голос Пустого, и свиньи приходят в движение.

Никс притягивает меня к себе, следуя за волной людей, шаркающих к дверям, которые волшебным образом распахиваются, чтобы все могли беспрепятственно выйти в огороженный двор, за которым, словно иглы, торчат стержни наших ферм.

Одинокий деревянный помост стоит у двойного забора из колючей проволоки, граничащего с парковкой Пустых. В базарные дни она забита чёрными грузовиками.

После того как все протискиваются через широкие двойные двери, Никс хватает меня за руку, утягивая в самые задние ряды зрительского сектора. Он подталкивает меня встать за его спиной, чтобы мне не пришлось смотреть, но на этот раз я хочу это видеть.

Мне нужно чувствовать, как соленс пульсирует по моим венам.

Мне нужно чувствовать это закипающее подводное течение ярости, которое заставляет меня чувствовать себя живой в этом водовороте дерьма.

Я не позволю оцепенению, которое они нам навязывают, поглотить меня без остатка.

Сместившись в сторону и чуть назад – ровно настолько, чтобы увидеть, как на помост затаскивают юношу, на вид не старше четырнадцати, – я замираю, широко распахнув глаза. На помосте установлен большой крест в форме буквы «Х», испачканный красным соленсом, достаточно огромный, чтобы к нему можно было привязать взрослого мужчину.

За воровство полагается только порка. Я повторяю эту мантру про себя. Сегодня у меня нет сил смотреть на смерть.

Никого целенаправленно не предавали смерти уже больше десяти лет – с тех пор, как группа подростков попытала счастья, попытавшись перелезть через заборы. Они едва успели добраться до вершины, как их заметил один из дронов – из тех самых дронов, которые по расписанию кружат над полями и следят за тем, чтобы все выполняли свои задачи.

Не знаю, что на них нашло и почему они решили, что останутся незамеченными. Эти твари видят всё. Именно так они следят за нами без необходимости размещать своих драгоценных пустотных солдат на фермерских землях.

Руки и ноги худого мальчика с всклокоченными волосами привязывают к каждому концу икс-образного креста; он стоит к нам спиной. Они даже не утруждают себя тем, чтобы снять с него протёртый серый комбинезон. Такой же, какой заставляют носить всех нас. Боль от разодранной кожи – это одно, но боль от необходимости тратить кредиты на ткань, чтобы починить порванную униформу – это тяжёлый удар.

Я крепко сжимаю в пальцах расползающиеся серые рукава собственного комбинезона – реликвии, доставшейся от матери, которую она носила, когда была примерно в этом же возрасте. Гораздо проще передавать одежду по наследству и чинить её, чем покупать совершенно новую. Это равносильно смертному приговору, когда приходится отдавать большую часть кредитов, необходимых для покупки припасов, которые поддерживают в тебе жизнь.

В воздухе раздаётся тяжёлый треск, и мой взгляд резко устремляется вверх. Я встаю на цыпочки босых ног, вытягиваясь, чтобы охватить взглядом разворачивающийся передо мной ужас.

Этой демонстрации жестокости должно хватить, чтобы сдерживать большинство людей ещё около полугода. Наблюдая за этим всю свою жизнь, я поняла, что у подобного насилия есть срок годности. После того как каждая очередная порка становится чем-то вроде далёкого воспоминания, кто-нибудь снова попытается что-то украсть. Это неизбежно. Блага, которые мы едва можем себе позволить и которыми перед нами машут, как приманкой, вызывают слишком сильное искушение, чтобы устоять.

Ребёнок в нескольких рядах впереди начинает плакать в унисон с воплями наказываемого мальчика. Это отрезвляет. Моё сердце разрывается. Случайная слеза скатывается по щеке, но я быстро смахиваю её мягким рукавом.

Именно такими они и хотят нас видеть.

Напуганными.

Это простое действо служит постоянным напоминанием о том, что мы должны оставаться в установленных рамках. Наши границы чётко очерчены, и если мы шагнём за их пределы – мы умрём.

Мы – свиньи. Серонды, обслуживающие их дело. Низшие существа.

Ярость продолжает гноиться внутри меня, словно рана, неспособная затянуться, постоянно раздираемая заново при виде такого существования.

ГЛАВА 3

КРОШЕЧНЫЙ КУСОЧЕК РАДОСТИ

Тридцать дней спустя

Поворачиваясь на пропитанных потом простынях, я хмурюсь и приоткрываю слипшиеся веки. Сквозь нашу маленькую палатку пробивается рассеянный свет, и я тут же окидываю взглядом пространство в поисках чего-нибудь необычного.

Ничего.

Как я умудрилась проспать?

Никс всегда будит меня, когда готов начать наш ранний утренний обход. Мы вместе идём по участку, отмечая, какие из шестидесяти шести стержней нуждаются в починке. После ночных ударов молний неизбежно остаются повреждения. Обсудив наш план действий на день, я кормлю маму, пока Никс приступает к самым срочным задачам. Всё это обычно происходит, когда над горизонтом только-только показывается туманное солнце.

Место рядом со мной пустует. Мамы нет. Дерьмо.

Начинает накатывать паника. Моё сердце колотится так, словно хочет проломить грудину.

Не теряя ни секунды, я вскакиваю с кровати, но обнаруживаю, что наша палатка пуста.

Подгоняемая расшалившимися нервами, я быстро переодеваюсь из ночной рубашки в свою унылую стандартную униформу. Я даже не утруждаю себя тем, чтобы расчесать спутанные чёрные волосы, и выбегаю за дверь. Вдалеке я вижу Никса, который спускается со стержня – без меня. Измученный кашель заставляет меня резко повернуть голову; я вижу маму. Она сидит на одном из наших обеденных стульев у входа с чашкой чая в руках и наблюдает за Никсом. Моё сердцебиение замедляется.

– Мам? – спрашиваю я. Я испытываю огромное облегчение от того, что она всё ещё здесь. У неё уже несколько недель не было сил даже подняться с постели.

Как долго она здесь сидит? Ей больно?

Чувство вины тяжёлой болью оседает в груди, когда её лицо поворачивается ко мне. Эти тёплые, успокаивающие карие глаза – того же оттенка, что и у Никса. Её губы растягиваются, и это не просто слабая улыбка. Это широкая улыбка из серии «в-мире-всё-хорошо». А затем она произносит два слова, которые кажутся настолько далёкими от реальности, что я не сразу понимаю их смысл.

– С днём рождения.

Моя первая мысль – до моего дня рождения ещё как минимум месяц, и я уже собираюсь сказать ей об этом. Она теряет чувство времени. Но затем я замечаю маленький свёрток, лежащий у неё на коленях.

– Мам, у меня не сегодня день рождения. – На моём лице отражается смесь беспокойства и тревоги.

Она кашляет. Кашель переходит в смешок.

– Ох, моё маленькое штормовое облачко, перестань за меня волноваться. Я ещё не выжила из ума. Мы с Никсом планировали это с прошлого Базарного дня.

И словно этого потрясения было мало, внезапно две широкие руки обвиваются вокруг моей талии, отрывая меня от земли. Меня накрывает ни с чем не сравнимый запах брата – знакомый аромат машинного масла и металла.

– Фу, Никс, ты весь потный, – жалуюсь я.

– С днём рождения, сестрёнка. – Он смеётся.

– Почему ты меня не разбудил? – Он опускает меня на землю и похлопывает по моим непослушным волосам.

– Это твой день рождения. Единственный день, когда тебе разрешено поспать подольше. Верно, мам?

Она соглашается, медленно кивая и произнося:

– Угу.

– Но у нас так много дел. Повреждений от последних ударов было больше, чем обычно, и… – Мои руки взлетают по направлению к стержням, пытаясь подчеркнуть свои слова.

– И тебе нужно перестать так много волноваться.

Я фыркаю.

– Мама сказала то же самое. – Прошлой ночью. Когда я жаловалась ей на необычайно сильную активность ударов на этой неделе. Они били с такой силой, какой я раньше не видела. Один из соседних стержней раскололся ровно пополам, а за день до этого кого-то ударило током прямо в безопасной зоне.

– Мама всегда права. – Никс подходит к ней и берёт с её колен небрежно завёрнутый свёрток.

Убрав непослушные выбившиеся пряди за уши, я пытаюсь натянуть на лицо улыбку. Они ожидали, что я буду радоваться этому дню рождения, как и многим предыдущим. Но вместо этого в животе поселяется тянущее чувство, которое продолжает разрастаться. Возможно, оно сожрёт меня изнутри.

– Так что вы мне подарили? – Когда я стала достаточно взрослой, чтобы понимать правила, мы с мамой и Никсом придумали свои законы для дней рождения. Поскольку мы жили в мире, скованном правилами, казалось вполне логичным, чтобы наши собственные правила были полной противоположностью тому, к чему мы привыкли.

Правило номер один: именинник может спать, сколько захочет.

Правило номер два: только непрактичные подарки.

Правило номер три: в следующий Базарный день можно выбрать себе одно лакомство.

Сейчас, когда мне девятнадцать, они кажутся довольно мягкими правилами, пусть и немного глупыми. Мы были всего лишь детьми, когда придумали их. Перспектива получить подарок, не являющийся одеждой, то, что никто не заставит вставать до рассвета, и возможность съесть вкусняшку – всё это было раем в нашем маленьком кусочке ада. Когда у кого-то из нас был день рождения, мы считали, что сорвали джекпот.

Я протягиваю руки, и Никс кладёт в них свёрток в коричневой обёртке.

– Ни за что не угадаешь, – дразнит он. Я не могу скрыть широкую ухмылку от его попытки подначить меня. В этом году я хочу не подарков, а времени с мамой и Никсом.

Линия деревьев за заборами из колючей проволоки, окружающими наши поля, с каждым днём становится всё более привлекательной. Даже если фейри – это, как говорят, раса многоцветных демонов-каннибалов. За цену свободы я могла бы попытаться пробраться на их территорию, хотя бы ради того, чтобы почувствовать хруст листьев под ногами.

Свободу самой выбрать себе смерть.

Свободу выбирать, пойти мне налево или направо.

Свободу почувствовать кончиками пальцев природу, которая всё ещё живёт и дышит.

Свёрток размером не больше моей ладони, поэтому я подношу его к уху и слегка трясу, слыша тихий звон чего-то перекатывающегося внутри.

– Что вы двое натворили? – В этот день рождения я не ожидала ничего особенного. Однако они уже удивляли меня раньше. В один год я получила милого маленького плюшевого мишку ручной работы. В другой – рогатку. В прошлом году – книгу, а это уже контрабанда.

В Хало запрещены любые книги; всё, что сеет смуту или имеет хоть какую-то ценность, уничтожается прежде, чем сможет вызвать диссонанс. Мы мало об этом говорим. Книга, которую они мне купили, полна стихов. Понятия не имею, где они её раздобыли; скорее всего, выменяли у другого фермера. Некоторые люди на полях припрятывают памятные вещицы, пока им не приходится расстаться с ними ради еды. Эта книга спрятана под нашей постелью. Мы с мамой читаем её, когда жара становится слишком невыносимой, чтобы продолжать лазать снаружи. Никс приносит свою работу в дом и слушает, сидя за обеденным столом.

На полях молний редко встретишь людей, умеющих читать что-то кроме слов: «базар», «стой», «иди», «кредит» и «фермер». Мать нашей мамы научила её читать снаружи, в грязи, выводя слова на потрескавшейся земле. И мама учила нас так же. Единственным препятствием было подгадать время наших уроков так, чтобы поблизости не было дронов.

Несколько стихотворений из подаренной мне книги прочно засели в памяти, крутясь в голове, а одно, которое Никс читает мне каждый вечер, – теперь единственное, что помогает мне заснуть. Каким-то образом за последний год слова из каждого из этих стихотворений помогали мне, пока я наблюдала за тем, как увядает тело мамы, превращая мою ярость во что-то более мощное.

Никто не говорит о том, что было раньше. Мама – фермер молний в третьем поколении. Она знает ровно столько, сколько её родители сочли нужным рассказать ей прямо перед тем, как умерли от истощения. Никто не может вспомнить такого времени в истории, когда бы мы не находились в плену у Хало. Эта мысль иногда колет меня, словно гноящаяся рана. Как мы дошли до этого?

Ради драматического эффекта я нюхаю свёрток.

– Ммм. Не конфеты. – Я притворно хмурюсь, и Никс с мамой покупаются на это представление, хотя внутри я распадаюсь на части. Стоимость одного лакомства означает, что нам придётся урезать наши пайки за месяц до дня рождения. Когда мы с Никсом в подростковом возрасте осознали ценность кредитов, мы сказали маме, что больше не хотим подарков, но она и слушать ничего не желала. В этой жизни нам мало чего приходится ждать с нетерпением, и она твёрдо намерена баловать нас хотя бы раз в год.

Осторожно развернув смятые уголки грубой бумаги, я нахожу аккуратно сложенный кусочек хлопка. Я отдаю бумагу Никсу, чтобы он сохранил её до следующего раза, и провожу пальцами по контурам чего-то изогнутого.

Не в силах больше сдерживать предвкушение, я позволяю предмету выскользнуть из ткани мне на ладонь. У меня перехватывает дыхание, и я изумлённо открываю рот.

Воздух со свистом вырывается из моих лёгких, пока я держу в руке очередную запрещённую вещь – мерцающее полированное серебро.

– Что? Как? – Я склоняю голову, глядя на Никса и маму, чьи лица сияют. Единственные светлые лучики в этом унылом краю, счастливые оттого, что им удалось шокировать меня ещё больше, чем в прошлом году.

Никс подходит ближе и берёт ожерелье; длинная серебряная цепочка опускается в ложбинку между моих грудей, когда он надевает украшение мне на шею.

– Оно принадлежало маме, а до этого – её маме.

Мои глаза наполняются слезами, когда я смотрю на свою мать – от неё осталась лишь половина той женщины, которой она была раньше. Я инстинктивно смахиваю скатившуюся по щеке слезу. Сейчас не время для театральности. Не время для грусти.

Но вот ярость… Это то, что постоянно движет мной.

Мама держится куда хуже меня, шмыгая носом в рукав.

– Оно было спрятано много лет, и сейчас самое подходящее время достать его из тайника.

Никс встаёт передо мной и указывает на болтающееся серебряное сердечко на конце цепочки.

– Открой его.

Заинтригованная, я нахожу щёлочку сбоку идеально отлитого сердца; от лёгкого нажатия замочек открывается, и я вижу одно простое, неровно нацарапанное слово. «Надежда». Оно с готовностью срывается с моего языка. Та самая оптимистичная часть меня, от которой мне так трудно избавиться, несмотря на боль, гнев и сопротивление.

Никс хватает меня за плечи и слегка встряхивает, заставляя поднять на него глаза.

– Мы знаем, что жизнь здесь нелегка, Шторм. И если кто-то и может сделать её стоящей того, чтобы жить, так это ты.

– Спасибо. – На этот раз я не сдерживаюсь, и слёзы льются ручьём, пока я обвиваю руками шею Никса, вставая на цыпочки, чтобы дотянуться до него. – Я не могла бы и просить о лучшем старшем брате.

Он фыркает.

– Я знаю.

Мы оба искренне, от всей души смеёмся.

Моё внимание привлекает мамино шмыганье носом. Я отстраняюсь от Никса, сажусь у её ног и беру в свои руки её тонкие, липкие от пота ладони с выступающими фиолетовыми венами.

– Обещаю, я заставлю тебя гордиться мной, мам.

– Ох, милая моя девочка, я уже так тобой горжусь. Ты так хорошо заботишься обо мне и своём брате.

Никс у нас за спиной издаёт недовольный кряк. Я закатываю глаза, а мама со смехом закашливается. Я промокаю её впалые щёки своим рукавом.

– Так когда у нас следующий Базарный день? – спрашиваю я, предвидя скорое появление конфет на своём горизонте.

– Завтра. – Никс даже не пытается сдержать стон.

Повернувшись к нему, я открыто ухмыляюсь.

– Да ладно тебе, братец, ты же обожаешь Базарный день.

– Никто здесь не обожает базарные дни. Особенно когда мне приходится разгребать последствия. – Он стучит пальцем по своему носу, и я морщусь.

Это не моя проблема, что Пустые – мошенники и лжецы. Хотя я действительно сожалею о том, что моему брату сломали нос из-за моего острого языка.

– Обещаю, на этот раз я не создам никаких проблем, – говорю я, прикладывая руку к сердцу.

Мама и Никс не выдерживают и начинают хохотать; мама при этом ещё и хрипит.

– А кто скажет об этом твоей маленькой свите?

– Я не виновата, что нравлюсь людям.

Услышав это, мы все взрываемся смехом. Люди, которым я нравлюсь, – это кучка нескладных мальчишек-подростков. Их лидер, Ной, положил глаз на моё голое тело три года назад, когда я обтиралась губкой за нашей палаткой. Это было то самое место, где мама купала нас всю нашу жизнь, за пределами внешних заборов, где никто не жил. И надо же было такому случиться, что Ной как раз принёс старые комбинезоны своей мамы, чтобы обменять их на вяленое мясо. Он получил отличный вид на мою задницу и часть груди, заявив, будто пытался докричаться до кого-нибудь изнутри палатки, а потом услышал звуки оттуда, где я смывала грязь со своего тела с помощью влажной тряпки.

Я не отличалась какими-то особыми формами из-за постоянного сидения на пайке, но подозреваю, что это был первый раз, когда Ной оказался так близко к обнажённому женскому телу, не считая своей мамы. С того рокового дня Ной и два его брата, Айзек и Люк, всегда умудрялись находить меня, особенно в Базарный день.

После того как Ной застал меня голой, он ещё с десяток раз пытался торговаться с Никсом. Мой брат постоянно отказывал ему, подозревая, что тот использует это как способ склонить меня к спариванию.

Клянусь, они каждый месяц торчат у окна своей палатки, поджидая, когда мы с Никсом пройдём мимо.

– Когда ты избавишь бедного парня от мучений, Шторм? – шутит Никс.

– Я уже сказала ему, что не ищу парня, когда он зажал меня в угол в позапрошлый Базарный день.

Я не упоминаю о том, что этот пылкий восемнадцатилетний парень, который на добрых тридцать сантиметров выше моих скромных метра шестидесяти, прижал меня к стене и схватил за задницу. Если бы мой брат узнал об этой части, он бы превратил этого маленького засранца в отбивную.

Пока что Ной и его братья безобидны. Скользнёт рукой тут, слегка прикоснётся там. Иногда бросят пару резких слов. Пока ничего такого, из-за чего стоило бы срываться с цепи. С годами они становятся всё наглее, а уровень их тестостерона зашкаливает. Я слышала шепотки с соседних полей, что они стали вести себя гораздо самоувереннее с некоторыми молодыми девушками.

Одной этой мысли достаточно, чтобы по моей спине пробежали мурашки. Год назад, когда у Ноя начался период бурного роста, прикосновений и грязных словечек стало больше. Он как будто решил, что я ему чем-то обязана. Единственное, чем я обязана Ною и его братьям – это ударом коленом по яйцам за всех девушек, которыми они воспользовались.

Я могу постоять за себя благодаря Никсу. Возможно, моего брата и кормили одними пайками, но он вырос как дерево, сплошные сухожилия и мускулы. Мы с мамой иногда подшучиваем, что для роста ему нужны только тепло и вода, поскольку это наши основные группы продуктов.

Брат с шести лет учил меня, как правильно бить правым хуком. Технически это нарушение правил Хало – в очередной раз. Драки запрещены. Сюрприз, сюрприз. Никс сказал, что ему нужно знать, что я смогу защитить себя, если его не будет рядом, а на моём поле правила моего брата были законом.

У Никса один стиль боя – грязный. Во время наших потасовок в палатке он заставлял меня повторять: «Либо я, либо они. Я – их худший кошмар». И никак иначе. Так что я уверена, что смогу ударить Ноя по самому больному месту, если он захочет зайти дальше хватания за задницу.

На следующий день

Пока мы идём по длинной, протоптанной тропинке к фабрике, минуя ряд за рядом торчащие стержни, я словно парю над землёй, и решимость наполняет мои кости предвкушением. Я решила разделить своё лакомство с мамой. Мне нечего ей дать, но у меня есть эта единственная возможность вернуть её вкусовым рецепторам радость жизни. И раз уж она настаивает на том, чтобы в свой день рождения я получила небольшую роскошь, я смиряюсь со своей участью. Радость – это то, чего я не испытывала уже очень давно. Однако ничто не сравнится с возможностью разделить воспоминания, которые, как я знаю, останутся на всю жизнь, с женщиной, отдавшей мне всё.

Каждый мой день рождения был настоящим праздником для чувств. Самым любимым стал кусочек шоколада на моё восьмилетие. Это был единственный год, когда я видела твёрдый тёмный кубик размером не больше моего большого пальца, и подумать только – я едва от него не отказалась. Женщина сказала, что среди Пустых это считается деликатесом, поэтому я потратила свой праздничный кредит и с жадностью проглотила его, а потом жалела, что не растянула это сладкое удовольствие.

Это был первый и последний раз, когда я видела эту редкую и неуловимую находку. Пожалуйста, пусть сегодня на рынке будет шоколад. Мама пришла бы в восторг от его насыщенного вкуса.

Этим утром мы вышли с пустыми рюкзаками ещё до рассвета. Наша доля кредитов будет ждать нас на пункте пропуска, зачисленная на браслет, который мы будем носить на запястье всё время пребывания на рынке, а перед уходом сдадим.

У мамы сегодня хороший день. Мы оставили её укутанной в постели, положив сухой паёк и воду под рукой. Так что я спокойна за наш поход. Главное – вернуться к ней в начале дня, когда солнце пойдёт на спад, чтобы проверить, как она.

Путь до фабрики долгий и изнурительный. Мои босые ноги царапаются о попадающиеся острые камни, вызывая желание выругаться из-за отсутствия обуви. Мы давно решили, что ботинки не стоят потраченных кредитов. К тому же босиком лазать гораздо удобнее.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю