444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Р. А. Рейн » Шторм (ЛП) » Текст книги (страница 1)
Шторм (ЛП)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 22:30

Текст книги "Шторм (ЛП)"


Автор книги: Р. А. Рейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

Все права на произведение, персонажей и оригинальные материалы принадлежат автору. Данный материал создан исключительно с целью познакомить читателей с книгой и привлечь внимание к творчеству автора.

Автор: Р. А. Рейн

Название: «Шторм»

Серия: Та, что неукротима (1)

Перевод: Юлия

Редакция и Вычитка: St_Daria


18+ (в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера) Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО! Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Всем незамеченным девочкам, которые выросли в женщин с огнем в душе.

Дайте волю своей магии.

Да восстанет матриархат!

И моей маме.

За ее неизменную и безусловную любовь и поддержку во всем.

За исключением многочисленных пикантных сцен. Они предназначены исключительно для читателей.

Приятного чтения, мои прекрасные богини!

Она – дикая.

Она – неистовая.

Она – Мать.

Она – бесстрашная.

Она – израненная.

Она – сестра.

Она – разгневанная.

Она – Бог.

Она – дочь.

Она – опечаленная.

Она – само сострадание.

Она – воплощение женственности.

Она – в гармонии с собой.

Она – любовь.

Она – истекающая кровью.

Она – разочарованная.

Она – воплощение мужского начала.

Она – счастливая.

Она – покой.

Она —…

Люблю тебя – вне времени и лет,

Вне всех пространств, доступных пониманью.

Пусть лжет нам облик, пусть обманчив свет —

Любовь не покорится расстоянью.

Люблю тебя. Пусть мир твердит: «Слаба»,

Я вижу силу вопреки ненастьям.

Пусть жизнь сломить пытается тебя —

Я вижу смелость посреди несчастий.

В нас Мать живет: ее вода, земля,

Ее покой, ее сиянье.

И нет тебя отдельно от меня —

Мы целое, одно дыханье.

Любовь – в касанье рук, ее не скрыть,

Она – то общее, что помогает жить.

Ты – целый мир. Таков простой ответ:

Ты – все, что нужно. И сомнений нет.

И если вдруг забудешь – не вини

Себя: в своем же сердце загляни.

Найди меня, где мы с тобой равны,

Где наши души вечностью сплетены.


«Найди меня в себе»

Стихотворение для Шторм

ГЛОССАРИЙ

Бикен – гибридное животное, напоминающее нелетающую птицу. Выращивается исключительно ради своего мяса, обладающего высокой питательной ценностью.

Провидец – человек, наделенный настолько могущественной магией, что способен одним прикосновением как даровать жизнь, так и отнять ее.

Элизийская Империя – тайная правящая элита человечества, обитающая под землей и управляющая миром из тени.

Земли Фейри – волшебные земли, простирающиеся за линией деревьев. Их обитатели ведут войну против Хало.

Хало – город, в котором проживают так называемые «избранные» представители человечества.

Халойцы – человеческая раса «избранных» жителей Хало, отличительной особенностью которых являются серые радужки глаз. Этот термин преимущественно используется теми, кто не принадлежит к коренному населению Хало.

Опустошение – так работники фабрик называют день, когда халойцы прибывают для проверки их соленса.

Пустые – презрительное прозвище, которым серонды называют халойцев.

Надзиратели – стражи Хало, отвечающие за охрану и поддержание порядка.

Келпи – магические существа, напоминающие черных лошадей. Обитают в озере, расположенном в Иве.

Стержни – металлические конструкции высотой в три этажа, возвышающиеся над землей. Предназначены для улавливания молний и преобразования их энергии в электричество.

Серонд – человек, находящийся в подневольном служении у Хало.

Соленс – воплощение жизненной силы человека, заключенной в его крови и внутренней энергии. В Хало соленс определяет происхождение, положение и ценность человека.

Свиньи – уничижительное прозвище, которым халойцы называют серондов, работающих на фабриках.

Академия – военное учебное заведение для детей халойцев, где их с раннего возраста готовят к службе Хало.

Совет Эйриэль – правящий Совет, состоящий из представителей семи изначальных родов, обладающих первоначальными линиями соленса. Эти семьи получили власть над Хало, сменив элирианцев.

Астрал – величественное сооружение, напоминающее храм, в котором проводятся ритуалы Хало.

Ива – магическая деревня, расположенная в Землях Фейри.

ОТ АВТОРА

«Ярость – моя религия».

– Шторм

«Шторм» – это ода незримому труду женщин. Пора разрушить устоявшееся представление о том, что в патриархальном мире нам отведена роль кротких и безмолвных существ. Мы – величайшие созидательницы. Каждая из нас по праву богиня.

Эта история призвана показать незаметную для окружающих борьбу, суровую реальность утраты, радость в самых простых ее проявлениях, опьяняющую страсть и магию неистовой, непоколебимой материнской любви.

Это женская история – история любви и трагедии, полная борьбы и ЯРОСТИ, пронизанная величайшим стремлением создать мир, в котором каждый сможет жить свободно и безопасно. И прежде всего – наши дети. По своей сути «Та, что неукротима» – это история, уходящая корнями в наследие наших предков.

Погрузитесь в эту ярость, эту страсть и силу созидания.

Ваше душевное благополучие очень важно для меня. Пожалуйста, внимательно ознакомьтесь с приведенными ниже предупреждениями и продолжайте чтение только в том случае, если вы готовы столкнуться со следующими темами:

Заболевание члена семьи; упоминания сексуального насилия в прошлом; смерть близких; переживание горя и утраты; суицидальные мысли; отношения, построенные на неравенстве власти между угнетателями и угнетенными; рабство; классовая дискриминация; сексизм; выкидыш на раннем сроке беременности в прошлом; неоднократные обсуждения бесплодия; осложнения при родах, связанные с сильной кровопотерей (как в прошлом, так и в настоящем); беременность (в прошлом и настоящем); обсуждение войны; кровавые ритуалы; пытки; убийства; откровенные сексуальные сцены; ненормативная лексика.

Если какая-либо из перечисленных тем может негативно повлиять на ваше психологическое состояние, пожалуйста, воздержитесь от дальнейшего чтения.

Роман «Шторм» написан на австралийском варианте английского языка.

С любовью,

Р. А. Рейн

ГЛАВА 1

НИ ДНЯ БЕЗ УДАРА

Я мертва. Вот так я и умру.

Ощущение свободного падения настигает меня ещё до того, как моя рука скользит по серому, словно оружейный металл, шесту.

Верхняя половина моего тела полностью срывается с того места, где я сидела на стержне высотой в три этажа, и его гладкая, сферическая форма становится моей погибелью.

Я зажмуриваюсь, и перед глазами проносится вся моя жизнь: как я карабкалась по этим чудовищным конструкциям, торчащим из грязи внизу, как мы несли всякую херню с моим братом Никсом, как я ухаживала за хрупким телом мамы…

– Попалась, – раскрытая ладонь ловит меня, с силой упирается в середину позвоночника, возвращая мне равновесие.

Это доля секунды паники. Но её достаточно, чтобы я усомнилась во всём на свете. Мне следовало знать, что он окажется рядом. Он всегда на моей стороне.

– Заканчивай работу, Шторм.

Точно. Я крепче сжимаю ноющей ладонью тонкие перекладины лестницы, приваренные с интервалом в один метр, и возвращаюсь к работе. Никс убирает руку и спускается ниже, давая мне пространство.

Скрежет. Звук трущегося металла звенит в ушах. Я с излишней силой закручиваю болт в разъёмах, крепящих похожие на струны проводники к каждому стержню, а по лбу градом катится пот. В такие моменты я жалею, что мой соленс – жидкость под моей кожей – не настолько чист, чтобы победить в Опустошении, чтобы стать одной из тех счастливчиков, кого освободили из этого ада. Таких очень мало, и это случается крайне редко; последнее Опустошение было несколько лет назад. Раз уж я не могу выйти за линию деревьев, то я сознательно решаю желать перемен, даже если ради них придётся потерять всё, что я когда-либо знала.

Унылая реальность моего существования не может на этом закончиться. Не может быть, чтобы это было всё.

Никс часто говорит, что рад тому, что наш соленс другой. Он не хочет быть грязным убийцей, палачом человечества. И я тоже. Однако иногда, в такие тяжёлые дни, как сегодня, когда влажность сдирает мою светлую кожу, мышцы ноют, умоляя об отдыхе, а на пальцах лопаются волдыри, мысль о том, чтобы больше никогда не возвращаться на это поле, звучит охуительно здорово – как передышка.

Только этого я и хочу.

Прекрасной, долгой передышки от существования.

Я пережила всего восемнадцать оборотов солнца. Когда мы вообще могли его видеть. В основном оно скрыто за облаками. Мысль о том, чтобы лечь и больше не вставать, кажется вполне разумным выбором. Я не знала другой жизни. Боль, пот и слёзы – вот и всё, что есть для меня… для нас.

– Шторм, давай же. Чего ты там так долго? – мои глаза скользят к поднятому вверх лицу брата, стоящего внизу.

Плохая идея. Ооочень плохая. То, что я едва не сорвалась, ничто по сравнению с видом полной высоты падения. Я справляюсь на таких высотах только потому, что не отрываю глаз от цели. Забраться наверх, сделать работу, спуститься обратно. Не думать о последствиях. Легче сказать, чем сделать.

Я ворчу что-то неразборчивое в ответ Никсу и продолжаю крутить гаечный ключ, пока он не начинает болезненно отдавать в руку, мечтая о такой роскоши, как глоток холодной воды. Я слышала, что вода бывает холодной только в городе Хало.

Моя единственная отдушина в этом бесконечном цикле обслуживания стержней – наблюдать за тем, как цвета за дымкой меняются с оранжевых на пурпурные, когда солнце прячется за туманом и горами. С каждым годом становится всё жарче, а туман – гуще. Если бы только вечерние перерывы приносили хоть какое-то облегчение.

Когда темнота начинает окутывать нашу гробницу, Никс снова зовёт меня.

– Эй, ты. Закругляйся. – Тёплые карие глаза встречают меня у моих стёртых босых ног, и его внезапная близость заставляет меня вздрогнуть.

– Ты что делаешь? Ещё не время. – Предупреждающая сирена даже не прозвучала.

Он выразительно смотрит на лопнувший на моей ладони волдырь, сочащийся сквозь старую повязку. Он порвался ещё когда я лезла наверх… Но я также знала, что это ничего не значит. Я должна закончить работу. Неоконченная работа означает потерю кредитов или наших языков. Каждый стержень должен быть в рабочем состоянии к ночным ударам молний. Наше поле, состоящее ровно из шестидесяти шести стержней, само себя не обслужит, как бы мне этого ни хотелось.

– Я не могу больше смотреть, как твой соленс капает оттуда. Иди, приведи себя в порядок и поешь. Я закончу с этим.

– Я… – начинаю было я, но он награждает меня своим коронным взглядом из серии «я твой старший брат, и ты сделаешь, как я сказал, иначе я надеру тебе задницу», и я сдаюсь.

Шлепки работали, когда мне было пять, но сейчас меня берет чувство вины.

– Хочешь, чтобы мама увидела тебя в таком виде? – это всё, что нужно сказать Никсу, и я оседаю, словно пыль на ветру.

– Ладно. – Бормоча себе под нос, я беру его протянутую руку своей более-менее здоровой рукой и соскальзываю вниз по толстому шесту.

Импровизированная лестница оснащена стальными зубцами, достаточно широкими, чтобы мы могли разминуться. Но это не мешает мне стискивать челюсти от напряжения.

Выделенное нам поле не уступает по ширине зданию фабрики – огромной стальной конструкции, возвышающейся далеко за бесчисленными рядами металлических опор, которые обслуживаем я и мои товарищи – фермеры молний. Если вам нравится ходить и лазать, то это место для вас. Я тихо фыркаю. Размеры наших полей не идут ни в какое сравнение с путём, который нам приходится проделывать до фабрики в базарные дни. Я видела, как многие падали в обморок на широкой грунтовой дороге, соединяющей соседние поля с этим индустриальным чудовищем, где они накапливают наши ежемесячные пайки на основе энергии, которую выработали наши стержни.

Суровая реальность нашей общины такова: если ты не производишь на свет детей и больше не можешь лазать, ты, скорее всего, умрёшь от голода. Это мощный стимул для создания пар. Если бы я жила в любой другой семье в этой общине, меня бы продали для рождения детей ещё год назад. Но Никс и мама никогда бы этого не позволили. То, что мама живёт одна с двумя детьми, – случай неслыханный, но по большей части люди не трогают её, скорее всего, предполагая, что в конце концов она сгинет на задворках фермы или её убьёт ударом молнии. А это значит, что её паёк станет лёгкой добычей для соседей.

Подобно всем остальным шатрам, усеивающим фермерские земли, наша круглая палатка, сливающаяся по цвету с потрескавшейся землёй под ногами, стоит рядом с нашим выделенным участком стержней. Линии тонких металлических проводников связывают каждый из стержней друг с другом, перекрещиваясь у меня над головой, пока я подхожу ближе к палатке. Скоро прозвучит десятиминутный предупреждающий сигнал, затем пятиминутный и минутный. Как бы Пустые – избранные халойцы, живущие в Хало, – ни держали нас в качестве серондов, мы являемся самым экономически устойчивым ресурсом на этих полях.

После коллапса они обнаружили, что по долговечности ничто не может сравниться с силой человека с промытыми мозгами, особенно когда у него есть стимул размножаться. Больше детей означало больше кредитов за удар. Хотя больше детей зачастую означало больше ртов, которые нужно кормить, так что я не думаю, что большинство людей продумали эту часть до конца. Нам и так платили сущие гроши; ровно столько, чтобы выжить, и изредка достаточно, чтобы позволить себе один из тех жалких объедков роскоши, которые Пустые подбрасывали нам в базарные дни.

Я слышала истории о механических людях. В конце концов, их не удалось сохранить – материалов для запчастей в этом новом мире было в обрез. Дроны – следующая лучшая альтернатива, они постоянно следят за нашими успехами. До сих пор остаётся загадкой, как нам удаётся выращивать свежие фрукты и овощи – не то чтобы мы видели хоть что-то свежее, – но фермеры в теплицах как-то справляются. «Генетически модифицированные» – этот термин часто бросают в толпу в базарные дни. Их работа гораздо тяжелее моей. Всё, что мне нужно делать – это каждый вечер ждать ударов молний и следить за тем, чтобы наши стержни были готовы. Они всегда требуют обслуживания после каждого раскола небес наверху. Я страстно ненавижу сварку, поэтому Никс обычно берёт эту часть на себя, ремонтируя, пока я лазаю. За прошедшие годы мы поймали стабильный ритм работы вдвоём, ведь мы карабкались по стержням с тех самых пор, как научились ходить.

Осмелюсь предположить, что мы – самая эффективная команда в округе. Мы вдвоём делаем работу как минимум за десятерых. Ранние подъёмы – обязательное условие. Но оно того стоит, чтобы сохранить свою независимость.

Прожектор, питающийся от нашего генератора, начинает мерцать, освещая нашу палатку тусклым жёлтым свечением как раз в тот момент, когда раздаётся первый сигнал тревоги, разрывая мне барабанные перепонки. Я никогда не любила этот звук. Словно внутри моей головы слишком туго натягивают струну.

Отстегнув с талии пояс с инструментами, я проскальзываю через передний полог нашего скромного жилища и вешаю его на крючок рядом с дверью. Мои босые ноги трутся о резину нашего пола, слегка поскрипывая от пота, поэтому я замедляю движения, стараясь больше не шуметь. Наш лимит энергии позволяет нам использовать небольшой ночник над шатким стальным кухонным столом, который небрежно болтается на самодельном проводе; Никс смастерил его, обмотав вокруг одной-единственной лампочки. У меня от этого мурашки по коже, но это безопасно – по крайней мере, до тех пор, пока мы не прикасаемся к нему во время удара молнии или пока каждое утро не отключаем стержни для ремонта.

Подойдя к неглубокой кухонной раковине, я накачиваю пригоршню воды в миску и несу её к деревянному столу, где лежит аптечка. Мы даже больше не утруждаем себя тем, чтобы убирать её, так как Никс и я пользуемся ею ежедневно. Пузырёк с медицинским спиртом, который я ищу, лежит на самом верху. Подняв его на свет, я вижу, что жидкость едва покрывает дно крошечной мутной бутылочки. Моя рука напрягается, потрескавшиеся раны саднят. Нам нужно будет раздобыть ещё спирта в следующий Базарный день. Уход за ранами обходится недёшево. Всегда есть вариант обойтись без него, но мы не можем позволить себе занести инфекцию. В этом месте это равносильно смерти.

Вода – ещё один драгоценный ресурс, причём в нашей общине весьма опасный. Как бы сильно мы ни молились о ней, мы также содрогаемся от ужаса при мысли о дожде во время ударов молний. Во время дождя всегда бывают жертвы. Это просто ещё один факт из жизни фермера молний. Наш резервуар для воды на улице вмещает объём, которого едва хватило бы одному человеку, не говоря уже о трёх взрослых на целый год, поэтому мы придумали систему, как растянуть запасы. Каждый человек получает два качка насоса в день – максимум. Этого достаточно, чтобы попить и смочить маленькое полотенце, чтобы смыть с себя дневную грязь. Желательно пропускать этап мытья и использовать только один качок насоса в день на каждого.

Из-за промывания ран соблюдать это правило становится всё труднее.

Сегодня утром я проверяла резервуар, и дела плохи. Всю свою жизнь мы росли на пайках, но когда мы днями напролёт выпариваем с потом каждый драгоценный глоток жидкости, это становится опасной игрой. Лишь в прошлое полнолуние старая Нелли по соседству упала в обморок, сорвалась со стержня и сломала ногу. Мама настояла на том, чтобы мы поделились с ней чашкой воды. Никто не делится водой; это просто не принято. Но наша мать учила нас, что мораль должна цениться превыше всего, поэтому мы сделали так, как она сказала.

Она была права. Пустые не проявляли к нам ни капли элементарного человеческого отношения, так что меньшее, что мы могли сделать – это проявлять его друг к другу. К несчастью, с годами жизнь становилась всё тяжелее, и мы видели всё меньше и меньше человечности внутри нашей собственной общины.

Это уже мой второй качок воды за сегодня. Мы не можем себе этого позволить. А ещё я не могу позволить себе заболеть, учитывая, что только мы с Никсом работаем на нашем поле. В большинстве семей ремонтом стержней занимаются сразу несколько поколений. Антибиотики стоят кредитов, а все наши кредиты уходят на самое необходимое – еду, древесный уголь для очистки воды, мелкие запасы на случай непредвиденных обстоятельств, изредка новые тряпки как для одежды, так и для перевязки ран, и материалы для ремонта стержней. В этой жизни ничто не даётся даром, даже если ты живёшь при режиме Хало.

Освободив руки от потёртых коричневых бинтов, я вижу лоскутное одеяло из белых и розовых шрамов, окаймлённых мозолистой кожей; новые раны открываются поверх старых. Они напоминают мне руки мамы и Никса – изношенные временем руки фермеров молний. Руки серондов. Хотя они не любят называть нас так – нет, мы фермеры по соленсу, потомственные. Как будто эти слова хоть как-то делают нас лучше. Делают нас кем-то значимым. Я слышала, как надзиратели из Пустых перешёптывались между собой на фабрике. Они называют нас свиньями, жертвами кровосмешения. Довольно громкие слова, учитывая, что среди этих сероглазых ублюдков инцест процветает куда сильнее, чем среди людей, работающих на фермах.

В конечном счёте мы для них – пустое место. Наше место в их мире – ниже грязи, оседающей в наших лёгких. Я слышала, что в Хало они относятся к животным лучше, чем к нам. Меня уже ничто не удивит. Моё сердце огрубело к их преступлениям.

Добавив каплю спирта в миску с водой, что обошлось Никсу в его месячный кредит, я опускаю руки в жидкость и молча сетую на несправедливость всего этого. Острая боль пронзает кости, когда я начинаю скрести кожу.

Они ожидают, что мы будем на них работать, кормить их и платить им!

Скребу.

И всё это время они сидят в своих башнях из слоновой кости со своим превосходным соленсом!

Скребу.

Пока мы гниём на этой земле, которая больше нам не принадлежит!

Скребу.

Всё то время, пока я смотрю, как люди, которых я люблю, медленно увядают, превращаясь в ничто!

Скребу.

– А-А-Р-Р! – я впадаю в ярость и отталкиваю воду в сторону, жидкость переливается через край миски, почти не оставив лужицы. У меня вырывается одинокая слезинка – слеза, которую я не могу себе позволить.

– Блядь. – Я поспешно вскакиваю на ноги, сердце бешено колотится, заставляя меня мерить шагами расстояние от раковины до стола.

ДЗЫНЬ. Раздаётся второй предупредительный звонок. Я вздрагиваю.

Сделав глубокий вдох через нос и такой же выдох, я снова сажусь и погружаю руки в остатки розоватого раствора, крепко зажмурившись и инстинктивно стиснув зубы. Боль служит своего рода блаженным возвращением в реальность моего тела.

ДЗЫНЬ. Звучит последний предупредительный звонок. Никсу лучше бы уже быть в палатке и наблюдать из безопасности резинового круга, надев свои шумоподавители.

Проклятье. Шумоподавители. Вытащив руки из воды, я мчусь к тумбочке и нахожу маленькие поролоновые затычки для ушей. Я вставляю их себе в уши, подхожу к маминой стороне кровати и ощупываю её уши, чтобы убедиться, что её затычки на месте. Так и есть.

Моё тело тяжело оседает рядом с ней на импровизированную постель из одеял, и в этот самый момент по палатке разносится оглушительный треск; вспышка света озаряет пространство вокруг нас, словно у нас вообще нет стен. Я закрываю глаза от ослепительной яркости, которая длится всего секунду.

Как только всё заканчивается, я вытаскиваю наши поролоновые затычки и возвращаюсь к бинтованию рук на вечер. Никс вернётся не скоро. Ему нравится быть последним, кто стоит на толстой чёрной резине, которая служит полом нашей палатки и выступает наружу ровно настолько, чтобы образовать безопасную зону обзора для каждого удара. Он смотрит. Ждёт. Надеется. Когда Никсу было пятнадцать, он обнаружил мерцающий калейдоскоп цветов за линией деревьев, отделяющей пустотные земли от Земель Фейри. Место, где живут разноцветные существа. Те самые, которых Хало брали в качестве серондов, используя их магию, и с которыми они теперь сражаются за земли.

Лицемеры. Если я когда-нибудь предстану перед кем-то из членов Совета Хало, я выскажу им всё, что о них думаю, и угощу кулаком.

Вся информация, которую мы знаем о народе фейри – это слухи и ересь. Единственный раз я видела фейри в мой первый и последний день Опустошения. Эти мероприятия были, по сути, расхваленными визитами, цель которых – выяснить, кто из нас втайне является Пустым под прикрытием. Знаю, звучит так загадочно. На самом же деле это делалось для того, чтобы узнать, не оскверняли ли надзиратели серондов. Иногда – чтобы проверить, не ускользнула ли от их внимания какая-нибудь случайная линия пустотного соленса.

Я до сих пор помню тот день так ясно, будто это было вчера. Фейри был завораживающего синего оттенка – такого цвета я никогда прежде не видела. Его волосы были чёрными, как полночь, и коротко острижены, так что пряди падали ему на лоб. Багрово-красные радужки пронзали душу каждого, кто вставал на его пути. Когда подошла моя очередь, я не могла отвести от него взгляд, будучи абсолютно очарованной. Оковы, сковывавшие его руки и ноги, ничуть не умаляли его красоты. Он был далеко за гранью того, что когда-либо могло нарисовать моё воображение. И когда мой соленс принесли к нему, он счёл меня не более чем свиньёй, в которой не нашлось и следа соленса Хало.

Это были хорошие новости, и всё же какая-то зудящая часть меня всегда хотела большего. Отогнав старые мысли, я быстро смываю грязь остатками раствора, который приготовила ранее, и наконец надеваю лоскут грязно-белой ткани, заменяющий мне ночную рубашку. Прежде чем лечь в постель, я экономно намазываю кусок твёрдого крекера протеиновой пастой и жадно проглатываю его, чтобы заглушить приступы голода, пока моё тело погружается в сон.

Последнее, что я делаю каждый вечер перед тем, как мои глаза окончательно закроются – проверяю лоб мамы. Поскольку мы делим одну кровать, я поворачиваюсь на бок, вслушиваясь в её слабое похрапывание. Узел в моём животе затягивается. Она весь день пролежала в постели? Она ела? Пила? Ей хватило соображения вставить затычки в уши. Или, возможно, это сделал Никс, когда исчез сегодня днём. Вся эта ситуация выходит из-под контроля. Положив ладонь ей на лоб, я чувствую липкость пота и жар.

– Дерьмо. – Я сдёргиваю с неё одеяло и замечаю пятна пота, покрывающие её лёгкую ночную одежду – такую же простую, как и моя.

Бросившись к раковине, я быстро наливаю в медную чашку воду на четверть качка и возвращаюсь к кровати.

– Мама, – говорю я и мягко переворачиваю её на бок. – Мама, просыпайся. Тебе нужно попить.

– М-м-м, – её голос звучит натянуто, веки начинают дрожать. Я шумно выдыхаю.

– Мам, сядь, пожалуйста. – Резкость моего голоса кажется громкой даже для моих собственных ушей.

– Шторм, что такое? – Сухие губы чмокают.

– Мам, тебе нужно это выпить.

– Хорошо, хорошо, – произносит она, протирая глаза и медленно садясь.

– Ты весь день пролежала в постели? – Я подношу чашку к её губам и помогаю ей сделать маленькие глотки.

Она останавливается и задумчиво смотрит перед собой.

– М-м-м. Я-я не знаю, милая.

Мне хочется закричать во весь голос и выплеснуть свой гнев на стены фабрики. Вместо этого я стискиваю челюсти и глажу её по спине.

– Всё в порядке, мам. Допивай чашку и спи.

Она зевает и допивает остатки. Повернувшись, она слабо улыбается мне и тихо говорит:

– Я люблю тебя, Шторм.

– Я люблю тебя, мама, – выдавливаю я из себя. Видеть мою некогда сильную мать в таком состоянии невыносимо тяжело.

Вместе мы скользим под одеяло, и я обнимаю её со спины. Эта поза напоминает мне о том, как она обнимала меня, когда я была младше. Теперь мы поменялись ролями, и я ухаживаю за ней.

Мне следовало вернуться и покормить её. Мысли кружатся вихрем. Трудно заставить эти голоса в голове замолчать.

В прошлом году мама заболела. Несколько месяцев мы все отрицали это, пока её симптомы не начали постепенно ухудшаться, а Никс не начал замечать её скованность в движениях и кратковременную потерю памяти – ключевые признаки истощения. Затем появились ночная потливость и слабость, и вскоре мама оказалась запертой в пределах нашей палатки, едва способная встать с постели.

Мы видели эти симптомы тысячи раз у других рабочих молний. Но увидеть их у нашей матери было сущим кошмаром, вызывающим полное отторжение.

Я хотела вернуть ту энергичную женщину, которая могла превратить любой серый день в солнце и радугу. Женщину, у которой хватало сил рисовать истории на моей спине перед сном. Женщину, которая обожала пустую болтовню с соседями, потому что я её не любила. Она была моим компасом в этой сгущающейся тьме, и я хочу вернуть её. Всё, на что я могу теперь надеяться, – это чтобы её уход был быстрым и безболезненным. Мама постоянно твердит мне, что это не конец. Что нас ждёт новая жизнь. Однако когда смерть смотрит на тебя глазами любимого человека, трудно думать о чём-то, кроме того, что ты больше никогда не проведёшь с ним ни одного дня.

Шуршание пологов палатки привлекает моё внимание; водяной насос выдаёт половину брызг, давая мне понять, что Никс вернулся. Я внимательно прислушиваюсь к каждому движению моего брата, пока он приводит себя в порядок и готовит ужин.

Мамин запах пота и земли наполняет меня, становясь странным утешением, пока я прижимаюсь к ней и жду, когда зашуршат простыни рядом со мной.

Как по команде, Никс осторожно ложится, стараясь не потревожить маму.

– Как она? – Его тон тихий, смирившийся.

Я поворачиваю голову к потолку.

– Не думаю, что она вообще просыпалась, пока нас не было.

– Я приходил проверить её, но она спала, а я ненавижу её будить. – Его голос звучит приглушённо.

– Может, нам стоит… – начинаю я. Рука ложится мне на плечо, останавливая меня.

– Не произноси этого. Это даже не вариант. Я не хочу даже слышать эти слова из твоих уст. – В его тоне звучит свирепость.

К счастью для Никса, ему досталась сестра с характером. Я выпутываюсь из объятий мамы и поворачиваюсь лицом к брату. Он лежит на спине с закрытыми глазами, занимая по меньшей мере половину нашей кровати.

Я склоняюсь к его уху и выплевываю слово, за упоминание которого меня лишили бы пайка:

– Фейри.

Он распахивает глаза и стонет.

– Блядь. Ну почему ты всегда должна быть такой занозой в моей заднице?

– Для этого и нужны младшие сёстры, ты, большой остолоп. – Я толкаю его в руку.

Он не толкает меня в ответ. Вместо этого его взгляд встречается с моим, долгий и тяжёлый. Сквозь тусклый свет, струящийся вокруг занавесок, закрывающих едва заметные окна нашей палатки, я могу разглядеть горбинку на его носу – след от кулачной драки с рыночным торговцем, который пытался содрать с меня втридорога за вяленое мясо, когда мне было семь. Я также замечаю крошечные точки веснушек, похожие на мои, рассыпанные по его носу и щекам.

Некоторые наши черты, например линии челюсти, не совсем совпадают. У него она широкая, а у меня тонкая и заострённая. Мама говорит, что моё лицо в форме сердца, потому что она так сильно меня любит. Раньше я дразнила Никса тем, что это, должно быть, значит, что мама любит меня больше, чем его. Но став подростком, я поняла, что различия в форме наших лиц и цвете глаз означают нечто куда более зловещее.

Мои глаза поразительно синие. А у Никса – тёмно-карие с золотом. В нашем случае они говорят о различиях в нашем происхождении, и моё было куда более незаконным, чем его – в основном из-за того торговца, который воспользовался нашей матерью около восемнадцати лет назад. Человека, которого моя мать с тех пор ни разу не видела.

Он соблазнил её перспективой лучшего будущего, возможностью побега. Однако с возрастом и течением времени она вскоре поняла, что никто за ней не придёт. И единственный способ для мамы, Никса и меня когда-либо обрести свободу – это уйти в корни земли, задолго после того, как наши тела будут преданы земле.

Мама любит называть мои глаза своим затишьем перед штормом. Она говорит, что я готовлюсь к чему-то великому. Мои вспышки гнева, когда я была маленьким ребёнком, часто намекали на тот темперамент, который мне удалось взять под контроль с возрастом. Тем не менее это не останавливало постоянное, безудержное жжение соленса в моих венах. Его трепет пульсирует в моём сердце, часто подталкивая меня к действиям ещё до того, как я успеваю подумать.

Я бесконечно люблю их обоих за то, что они закрывают глаза на мой единственный настоящий недостаток, на ложь, которую человек, зачавший меня, привил нашей семье: на надежду.

Надежду, которая заставляла меня верить, что за каждым углом всегда есть что-то лучшее. Проблема в том, что на наших полях не так уж много углов.

И теперь эта надежда скисла.

– Этого не случится, Шторм. Если я ещё раз услышу, как ты говоришь об этом, я запрещу тебе ходить на фабрику.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю