355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Петр Смычагин » Тихий гром. Книги первая и вторая » Текст книги (страница 9)
Тихий гром. Книги первая и вторая
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 17:54

Текст книги "Тихий гром. Книги первая и вторая"


Автор книги: Петр Смычагин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 34 страниц)

Немало подивились мужики этакой перемене, особенно когда вблизи увидели убогое новое жилье Виктора Ивановича.

– Знать, прогорел на чем-то Христов человек, – заключил чернобородый и двинул хлипкие, из тонких жердочек воротца, жалобно пискнувшие пято́й.

Протопал благоговейно лаптями по неметеному двору, пролез в плетневые сенцы – широкие плечи его задевали за косяки – и, отворив избяную дверь, робко перешагнул порог.

Виктор Иванович сидел за столом у кутного окна, – видать, недавно зашел в избу, – в широком, сползающем с плеч пиджаке. Кепка серая на уголке стола лежит. А он, нагнувшись, прижигает новую самокрутку от окурка. Глянув сверху на макушку хозяина, чернобородый заметил про себя: «Лысеть начинает умный человек. Вон ведь верхушка-то насквозь проглядывается».

Возле печи крутыми поворотами увивалась бабка – шустрая, как молодушка, невысокая, опрятненькая.

– Здравствуйте вам! – как в бочку, густо проговорил мужик, стягивая с кудлатой головы картуз и одновременно крестясь в передний угол.

– Здорово, коли не шутишь! – бодро ответил хозяин. – Знать, с вестью с какой-то прикатил: по глазам вижу.

– С хорошей вестью, Христовый ты человек! – Мужик, словно подрубленный бухнулся на колени. В пронзительных глазах его замутились слезы. – Спаситель ты наш, радетель, праведный! Пришла ведь нам удовольная царская грамота на прошение, тобой писанное. Не посмеют казачишки тронуть бедных избенок наших…

– Встань, волк тебя задави! – гаркнул Виктор Иванович так, что мужик оробел и умолк. – Встань, тебе говорят! Пред барином, что ль, аль перед губернатором спину-то крючком гнешь? Встань, распрямись, тогда слушать стану… Ну!

Мужик нехотя поднялся и, виновато огладив широкую черную бороду, снова запричитал:

– Прости ты нас, Виктор Иванович. В самый сев бумага-то эта к нам пожаловала. Из казаков-то кое-кто уж отсеивался. Шибко мы припозднились нонче… Какого только и урожая дождемся! И к тебе с благодарностью до сей поры не явились. Вот после сева поослобонились малость, гостинец тебе кое-какой небогатый собрали.

– И какой же гостинец вы собрали? – Виктор Иванович улыбнулся.

– Пять мешков мучки, маслица фунтов с десяток будет, – перечислял чернобородый, – да медку прошлогоднего маленько нашлось…

– Уходи! – сбился на визг Виктор Иванович. – Детишек ограбили, самим небось жрать нечего: с лебедой да с крапивой щи варите!.. Вон! – громче прежнего крикнул хозяин, поднялся и, набычившись, грозно пошел на чернобородого. – Слышишь, уходи!

Держа картуз обеими руками ниже пояса, мужик опасливо поглядывал на Виктора Ивановича, пятясь назад. И тут в темном углу избы разглядел он большой мрачный портрет царя, писанный маслом, и замешкался, нащупывая ногой порожек. Исполненный благодарности, хотел было поклониться портрету за великую царскую милость, но Виктор Иванович и его мать, вооруженная кочергой, заметили это и турнули мужика так, что он лопатками даванул на дверь и вылетел в сенцы. Не надевая картуза, истово перекрестился, выдохнул:

– Сроду такого человека не видывал, чтоб от душевной благодарности вот эдак отказывался…

А высунувшись из сеней во двор, носом к носу столкнулся с Анной, женой хозяина. В прошлый раз, когда приезжали писать челобитную, видел ее мужик и знал, кто она.

– Чего ворчишь, черный? – спросила Анна, пропуская в дверь мужика. – Знать, выволочка тебе была: как ошпаренный прешь. Того гляди – задавишь!

– Не ведаю, как тебя звать, хозяюшка, а выволочка знатная вышла. За нашу же благодарность. Шибко осерчал Виктор Иванович, ногой притопнул.

Насторожилась Анна, глянула на рыдван через воротца.

– Видал небось наш достаток-то? – спросила у мужика.

– Как не видать – приметил. Все равно, что у нас, грешных, в избе-то, да и во дворе тоже. – Мужик не спеша нахлобучил картуз. – А може, нам сбросить с воза-то все вот тута, да на́ конь – и угоним. Пущай апосля маленько поругается. Больно уж мужики наши спасибов ему никак не насказываются. Изругают они нас, коли со всем этим воротимся.

– А вы вот чего, – сообразила Анна, – все-то не оставляйте, а мешка два вон туда под сарай бросьте, я их соломкой прикрою. Да и поезжайте с богом.

Мужики мигом стащили в указанное место три мешка муки, а чернобородый попутно захватил и махотку с медом. Побежал было за остатками, но Анна остановила.

– Что вы, что вы! – замахала она руками. – Не дай бог, выйдет он, чего тут тогда будет!

Проворно взгромоздились мужики на свой полегчавший рыдван и отбыли прочь.

Принесла Анна с заднего двора большую охапку соломы и, бросая ее на мешки, приметила махотку, повязанную сверху серой холстиной. Взяла посудину в руки, сдернула повязку – желтое что-то, густое, под самое зевло подпирает. Понюхала – мед. Пальцем ковырнула для верности, облизала его – сладко. Негоже оставлять махотку тут: наткнутся ребятишки – меду этого не увидишь и посудинку не сыщешь. Сунула махотку под фартук и пошла в избу, чтобы спрятать мед в подполе.

В избе, на ее счастье, никого не оказалось. Муж и свекровь, удалившись в горницу, о чем-то шептались. Анна ничуть не удивилась этому, поскольку такое бывало всегда. В новой семье за много лет она уже свыклась со своим положением и не пыталась разузнать секретов, явно ей не доступных. К тому же люди они немыслимо грамотные, книжки всякие, газеты читают. В деревне-то ни у кого газет нету, разве что у Кестера, может быть. А свекровушка, Матильда Вячеславовна, по-русски говорит, как все, и не догадаешься, что немка она по рождению. Да еще по-английски и по-французски будто бы говорить умеет. Так что ей, Анне, дочери самарского пастуха, не умеющей ни писать, ни прочесть даже своей фамилии, верно, и не полагается всего-то знать.

Неслышно, чтобы не стукнуть, подняла за кольцо западню в подпол, привалила ее к опечку и скорехонько юркнула на шаткую лесенку в подпол. Спустилась до половины и слышит сзади басовито негромко прогудело:

– Матильда Вячеславовна…

Думала, что показалось ей это, да и обернулась ненароком. А там белый кто-то из пучины подземелья так и поплыл к ней…

– А-а-а-а-а-а-и-и!! – без памяти реванула Анна.

Не чуя ног и перекладин лестничных, вылетела наверх, будто тягой в трубу ее вынесло. Распустила врозь руки – махотка вдребезги.

Из горницы, перепуганные криком, выскочили Виктор Иванович и бабка Матильда.

– Христос с тобой, Аннушка, да что ты? – Матильда Вячеславовна обняла невестку, глядя в округленные глаза ее.

По щекам Анны, трясущимся и густо выбеленным, пробежали слезинки, оставляя мокрый след.

– Т-там… т-там!.. – заикалась она и тыкала рукой в творило подпола, опасливо пятясь от него. – Белый!.. Сюда шел!..

– Да что ты, матушка! Успокойся! Показалось тебе это. Какой там еще белый?

Дождавшись, пока Анна малость утихла, Матильда взялась мед собирать в крынку.

– Витя, Вичка, – обратилась она к сыну, – полезь туда, погляди, кто там у нас объявился.

«Витечка» она всегда произносила скороговоркой, оттого выходило у нее «Вичка».

Виктор Иванович не спеша опустился в подпол и через короткое время возгласил оттуда:

– Х-хе, волк тебя задави, Аннушка! Да кому же тут быть! Хоть слезь сюда да сама при мне погляди – никого нету.

– Что ты, что ты, Вичка! – зачастила Матильда и, пониже наклонясь над черепками от махотки, собирая их, едва заметно ухмыльнулась. – Пусть она успокоится, в себя придет, а потом мы с ней там побываем. Сегодня-то уж не надо этого делать.

Заморозивший Анну страх отнял у нее силы – присела на краешек лавки, к столу.

А Виктор Иванович, выбравшись из подпола, бросил на проем крышку, придавил тяжелым сапогом и, ни слова не говоря, вышел во двор. Минут через пять вернулся.

– А ведь я знаю, откуда испуг твой образовался, – лукаво прищурил он глаз и потянул себя за шнурок правого уса. – Мучку-то, волк тебя задави, приняла у мужиков?.. Приняла, да боялась – вот мешок белый тебе и померещился в темноте. Не бери в другой раз. – И, подойдя вплотную к жене, обнял ее одной рукой, другой погладил по голове, как ребенка. – Ну, прошли, что ль, все твои страхи?

– Ой, прошли, знать! Нечистый попутал – сроду ни у кого не возьму…

– Ну, вот и славно, – проговорил Виктор Иванович, отходя от Анны и раскуривая толстенную самокрутку. Курил он беспрерывно. – А теперь пойди на улицу да разыщи Ромашку… Где он запропастился. Нужен он мне. – И закашлялся громко, с перехватами. – Да сама-то не совестись на людях, не болтай, как испугалась.

– Витя, Вичка, – усмехнулась Матильда, когда захлопнулась дверь за невесткой, – эт зачем же ты ее вниз-то звал? А ежели б она не побоялась туда спуститься?

– Х-хе! – засмеялся Виктор Иванович. – Да где ж ей столько смелости взять! Слаба она против нечистой силы. – И круто пошел в горницу к столу, где у него была разложена бумага.

– Влетишь ты когда-нибудь со своими шалостями, – погрозила вслед сыну Матильда Вячеславовна и, чуть-чуть приподняв западню, спросила негромко:

– Пить, что ль, захотел, родной?

– Пи-ить, – слабо послышалось оттуда.

Бабка налила полный кувшин квасу, опять приподняла повыше западню, позвала:

– Возьми вот. До вечера, чай, хватит.

В сенях послышались шаги – кувшин, словно живой, нырнул в подземелье. Матильда, захлопнув крышку, ступила на нее и как ни в чем не бывало сунулась к шестку, раздвигая горшки, потянулась к заслонке.

– Где папашка? – запыхавшись, выдохнул Ромка с порога.

– А ты не шуми, – одернула его Матильда. – Раз позвал домой, – значит, дома.

– Покорми его, бабушка, – послышался голос Виктора Ивановича. – Сейчас я закончу.

– Теперь весь выигрыш Ваньке достанется. Все свои бабки ему я отдал, – сокрушался Ромка, влезая за стол.

Пока Матильда кормила внука, плеснув ему щей в деревянную чашку, Виктор Иванович пошел во двор, вывел из конюшни своего Рыжку, на котором всегда ездил, бросил на спину коню потник и закрепил его самодельной подпругой. А по верху потника перекинул короткую веревку с петлями на концах, получилось некое подобие стремян.

– Ромашка, – спросил Виктор Иванович, вернувшись в избу, – ты хочешь быть гусаром?

– Хочу, – выпалил сын, облизывая почерневшую, обглоданную по краям деревянную ложку.

– А кто такой гусар, знаешь?

– Это такой, с усами. В высокой шапке… Я у бабушки в книжке на картинке видел.

– К-хе, волк тебя задави, с усами! Да и без усов можно скакать на коне. Еще как! Поди-ка сюда… Наелся, что ль?

– Наелся, – бодро ответил Ромка и по-солдатски вытянулся перед отцом.

– Вот чего, Ромашка, – сказал Виктор Иванович, присаживаясь на лавку и поставив сына между своих колен. – До города дорогу найдешь? Не собьешься?

– Найду, – подхватил на лету Ромка.

– А на Болотной улице избенку помнишь, куда мы с тобой заезжали на прошлой неделе? – по голубым глазам Виктора Ивановича пробежала ненастная тень, однако тут же запрыгали в них веселые лукавинки. – Ну, тетку Зою помнишь, какая тебя сусальным петушком угостила?

– Да помню, что я, маленький, что ль? Мы ж тама уж сколь разков с тобой бывали!

– Ну, смотри не пролети! Вот тебе пакет, – Виктор Иванович, достав из бокового кармана запечатанный конверт, велел Ромке подобрать рубаху в штаны, подвязал их потуже шнурком и только после этого засунул пакет за пазуху сыну.

– Теперь лети, взвивайся, никому в руки не давайся! – Виктор Иванович тяжело опустил обе руки на плечи сына. – Пойдем, провожу.

Во дворе Виктор Иванович взнуздал коня, подсадил на него Ромку и, отворяя скрипучие, шаткие во всех стыках воротца, наказал:

– Увидишь встречных или догонять станешь кого – сворачивай в степь. В разговоры ни с кем не ввязывайся. Про пакет никто не должен знать. Отдашь в руки тетке Зое или ее мужу, дяде Авдею, понял?

– Понял, – поморщился от длинных, и, как ему казалось, ненужных наказов Ромка, разбирая повод. – А ежели мамашка вон тама у лога встренется, чего я ей скажу?

Ромка догадывался, что дело, порученное отцом, делается втайне от матери, и потому опасался ее более, чем кого-либо. «Чужому-то хоть чего соври, – думал он, – а ей ведь надо сказать, чтобы на правду походило».

– Скажешь, что я послал тебя в город за бумагой для писем.

Виктор Иванович заботливо подправил веревочные стремена, отломил от нового плетня вицу, подал.

– Возьми вот хворостинку, может, где подогнать придется Рыжку. Да не загони его, слышишь?.. Ну, – хлопнул по крупу коня ладонью, – скачи!

От тряски руки у Ромки запрыгали, как крылышки у неоперившегося цыпленка. Под копытами коня запылила дорога.

Матильда так и простояла возле шестка с цигаркой, пока не вернулся сын.

– Рано, Витек, послал ты мальчишку в такую дорогу, – сердито сказала она. – Либо шею себе сломит, либо нас под монастырь подведет.

– Когда-то же надо связного заводить…

– Рано! Не спорь.

– Чего ты волнуешься, мама. Ромка шустрый, смекалистый. – Виктор Иванович снова присел на лавку и, бросив кепку рядом с собой, принялся скручивать из газеты новую цигарку, хотя окурок от прежней закрутки еще дымился под усами. – Ничего ни с ним, ни с нами не случится в любом разе: написал я так, что никто, кроме Авдея, не разберет.

6

Пропеченные за день горячим солнышком и вконец измученные тяжкой работой, Рословы ушли с назьмов позднее всех, когда солнце совсем уж затерялось в курганистой, скрашенной перелесками степи. По хутору проклубилась пыль от возвратившихся с пастбищ табунов. Между дворами витал дух парного молока, перемешанный с запахами полыни, только что улегшейся пыли, свежего навоза. А от степи, тоже уставшей от дневного зноя, потянуло теперь ласковой прохладой и терпким медвяным ароматом разнотравья.

Усталый, осунувшийся Тихон, зябко поводя потными плечами, сидел на облучке водовозной телеги и, опустив вожжи, ни одним движением не понуждал Сивуху, понуро шагавшую по дороге домой. Сзади тянулись привязанные к телеге кони. А за ними, блаженно ступая босыми, в кровь изодранными ногами в теплую дорожную пыль, шли бабы с Мироном. Каждая за день тысячи по две кизяков сделала и перетаскала по колючим будыльям на сушку. Бегали как угорелые, друг перед дружкой старались – кто больше.

Митька уехал вперед – ему нынче коней в ночное гнать. Макар, Васька и Степка не удержались от соблазна искупаться в речке. Они прошли к берегу против кестеровской усадьбы. Спускаясь по зеленому косогору, Степка на ходу снял штаны и рубаху и, размахивая ими, побежал к воде.

Ксюшка с Нюркой, увязавшиеся за ребятами, поплевались вслед Степке, бесстыжим каторжным нахалюгой повеличали его и подались за кусты ракитника вверх по течению.

Бросив у самого берега свое немудрящее одеяние, Степка залетел в воду повыше колен и опешил:

– Воду на щелок, что ль-то, согрели! Аж горячая!

Сделав еще несколько шагов, Степка вгляделся в темные, прозрачно-зеленоватые водяные круги возле себя, прислушался и взвизгнул по-поросячьи.

– Мужики, мужики, рыбы-то гляньте сколь! Ще-екотится! – ужимался он, наклоняясь и отгоняя от себя рыбешек руками.

– Гляди, петушка бы у тебя не склевали! – пошутил Макар, осторожно ступая в воду. – Ох и правда, знать, в печи речку грели!.. У-у! Да ведь рыба-то кишмя кишит!.. Васька, давай живо окупнись да слетай за бреднем. Как же не забрести по эдакому многорыбью!

– Уха прям готовая! – фыркая и отплевываясь, поддакивал Степка, заплыв саженей на пять над глубью. – И подогретая в самый раз!

В крохотной этой речке, которую летом переплюнуть можно, и в запруде у плотины не раз начисто исчезала рыба, а потом через год другой вновь появлялась.

Сидеть с удочкой в летнее время крестьянину недосуг, оттого пустое занятие это считалось позорным и достойным осмеяния. Даже ребятишкам не позволяли приучаться к эдакому безделью.

Скрученный на распорках бредень, пересохший и легкий, Васька подхватил под мышку и чуть не бегом заспешил обратно к Макару. Однако, поднявшись за плотиной на взвоз, невольно замешкался…

Этот ходок с длинным смоленым коробком приметил он возле Прошечкиного двора, когда шел домой за бреднем. Но глянул и прошел своей дорогой – мало ли кто в лавку к Прошечке приходит и приезжает. А тут пригляделся в сумерках – и меринок буланый, заложенный в ходок, тоже вроде бы знакомый. В лавке огня не видно, окна глухо затворены. А в горнице яркая лампа горит.

Застукало враз, вприсядку заплясало сердце, хоть ничего еще не понял, а будто бы всем нутром ощутил неладное. Свернул направо, прошел мимо освещенных окон – ничего не выяснил. Прислушался – во дворе тишина. Приблизился к самому окну, потому как палисадника Прошечка еще не загородил, в щелку между занавесками увидел все.

Бродовский казак Захар Иванович Палкин крепко сидел на стуле, отвалясь на спинку и поглаживая темную бороду. Лицо его то показывалось из-за начищенного медного самовара, то пряталось за него наполовину, но светилось поярче, пожалуй, чем тот самовар.

Прошечка сидел на заглавном хозяйском месте – с конца стола. В алой сатиновой рубахе, без пиджака и без жилета Васька и не видывал, кажется, Прошечку. Раскрасневшийся и важный – даже вроде бы подрос малость, – хозяин с едкой улыбочкой слушал гостя.

– Лучше мово Кузьки, Прокопий Силыч, не след тебе жениха искать для Катьки, – глухо донеслось сквозь окно.

Внутри у Васьки будто оторвалось что. Заерзал под окном, завозился, распоркой невода по стеклу задел. В тишине-то так это звонко вышло. Отскочил от яркого света и бегом, пока беда не настигла, пустился к своим.

«Что они, черти старые, уж не рехнулись ли! – с горькой обидой думал Васька. – Кто же в такую пору сватовство затевает?.. А может, не сватовство это – сговор пока? Да и ни Катьки, ни тетки Поли не видно… Одни, знать, между собой торгуются, вражины!»

– Ох, Васька, – ворчал Макар, принимая бредень, – за смертью бы тебя посылать сподручно: вдоволь надышаться успеешь, поживешь, пока ты воротишься… Скоро темно стает!

С юго-запада, из-за горизонта, медленно, почти незаметно для глаза выворачивалась темно-бурая огромная туча, подсвеченная с заката по всему краю. Будто жаркие угли полыхали там в остывающем пепле и грозно и тяжко висли над притихшей, затаившейся степью.

– Заходи, заходи вон оттуда! – командовал Макар, указывая на середину, и, склонившись чуть не до воды подбородком, заводил поглубже бредень. – А ты, Степка, шуми встреч нам да мути ногами воду… Гляди ты, прям кипит рыбешка. Вон ведь чего плещет!

С первого короткого захода побольше ведра зачерпнули.

– Ах ты, девчонки-то убежали! – сетовал Макар, суетливо вывертывая распоркой нижнюю тетиву, – ведра хоть бы принесли либо мешки под рыбу.

На третьем заходе Макар почувствовал, как холодные крупные капли зашлепали по голой спине. Да и темно сделалось враз.

– Дядь Макар, до-ожжи-ик! – заныл из сумеречной темноты Степка.

– Нищему пожар не страшен, а голому потоп, – подбодрил Макар. – Давай, Васька, вываживай, да пошли все на берег!

Пока одевались, пока собирали в бредень выброшенную на берег рыбу, дождь ровно зашипел множеством капель по мертвенной глади пруда, забулькал, подымая белесую кипень.

Рыбы набралось ведер пять, так что Макару и Ваське пришлось завернуть бредень на распорках и взять их концами на плечи.

– Ох, как бы не порвать нам бредешок! – пыхтя, приговаривал Макар. – Тяжесть-то ведь какая!

На плотине совсем скользко – того и гляди, нырнешь с обрыва. Степка тоже уцепился за мотню бредня и пособлял мужикам. «Знать, правда у дядь Тиши свой колдун есть, – думал Степка, – ведь еще утром про дожжик-то знал он».

– Где вас, шутоломных, носит! – напустилась на них Настасья, стряпавшая в эту неделю. – Щи уж давно простыли, а их все нету!

– Не ругайся, тетка Настасья, – за всех заступился Степка, – мы вон целый бредень рыбы приволкли. В колоду пустили во дворе да водой залили. Небось завтра на весь день хватит чистить ее.

Поужинав наскоро, Васька будто заторопился в амбар, куда ходил спать с самой весны. Теперь же, понятно, было ему не до сна, потому, захватив под сараем разводной гаечный ключ, тихонько, – а за шумом дождя и калитка вроде бы не скрипнула, – подался на плотину. Еще со своего берега увидел ненавистный, мозоливший глаза свет. Больше во всем хуторе и огней-то не было.

Подобрался к тому же окну, куда раньше заглядывал, – сидят, черти старые, наверно, и не знают, что на улице дождь льет. Уж не ночевать ли собрался тут казак? Нет. Грузно поднялся со стула, покачивается, едва на ногах стоит. Чего-то говорит Прошечке и тошно так улыбается. И хозяин что-то горячо доказывает Захару Ивановичу, но из-за шума дождя ничего не разобрать.

Васька мигом перебежал к ходку, открутил гайки у задних колес и сунул их под солому в ходок. С минуту повозился и возле передка. Тут ежели совсем отвернуть гайки – тяжи проволочные по земле поволокутся, загремят. Негоже это. Пока раздумывал, услышал стук во дворе. Идет кто-то. Оставил все, как есть, и скорехонько подался восвояси. За плотиной свернул налево в бужуры на задах своего двора. Присел в этом дурнотраве – полынью шибануло в нос, крапивой.

– Н-но, мила-ай! – послышалось на той стороне.

Зачавкали по грязи копыта, едва слышно затарахтел ходок.

Знал Васька Захара Ивановича: участок у него арендовали под пары. С дядей Мироном в станицу Бродовскую тогда ездили. И сына его, Кузьку, носатого и долговязого, там видел. Какую-то хворобу нашли в нем, сказывают, на службу даже не взяли.

Захар Иванович между тем благополучно выехал к спуску на плотину. В поутихшем малость шуме безветренного дождя отчетливо послышался хлесткий щелчок кнута, и конь резво понес казака вниз.

Васька было затужил: не разгадан ли коварный его замысел в самом начале? Но тут услышал глухой стук и почти одновременно сухой хруст тонких дрожек ходка, а через малое время, кажется, колесо в пруду булькнуло. И понеслось оттуда, с плотины, густое поминание матерей, чертей и даже бабушек.

Прислушавшись, понял Васька, что Захар Иванович заворотил коня и, ухая с матерным припевом, погнал его обратно на невысокий, но крутой взвоз. Сам он, по всей видимости, рядом с подводой по грязи шлепал, потому как нелегко коню волоком ходок поднять в гору: задняя ось так и загребает грязь.

«Вот и подшутил на свою голову! – казнил себя Васька, выбираясь из засады и отдирая от штанов репейные головки. – Так бы уехал чертов казачина домой, а теперь, понятно, заночует у нового свата… Ежели об чем и не уговорились по пьяной лавочке, так утром на трезвую голову все переберут заново».

В лужице возле калитки обмыл ноги, а в амбаре, раздевшись донага, насухо выжал воду из штанов и рубахи. Исподнее натянул на себя снова, верхнее повесил на шестик и, поеживаясь от сырой прохлады, улегся на кошемный потник, еще хранивший остатки дневного тепла.

– Катюху повидать надоть, – говорил он негромко сам с собою, поправив в головах попону и поплотнее укрываясь суконной ватолой. – Край повидать надоть и узнать обо всем.

Дождь лениво и ровно шумел по тесовой крыше амбара, навевал невольную тягучую дрему, особенно сладкую после жаркого потного дня, после купанья в парной воде пруда, после «купанья» под летним дождем, после многих тревог.

7

Лихо проскакал первые версты Ромка. Теплый ласковый ветер упруго бил в лицо, трепал давно не стриженные русые волосы. И конь охотно шел без понуканий. Однако же когда позади осталась первая треть пути – верст десять одолел, – остепенился. Раньше всего почувствовал, что босые ноги до боли нажгло веревочными стременами, потом спина, как у старика перед ненастьем, заболела, руки и плечи заныли. Рыжка под ним вспотел, потник заметно начал сбиваться на правую сторону.

От неудобств этих, от жары и волнений парнишка не успевал смахивать пот с лица. Рукава промокли, будто их из бадьи окатили, и прилипли к рукам. Но это еще ничего. А вот как с пакетом-то быть? Вынуть его из-за пазухи никак невозможно, а там он промокнет, и чернила размажутся так, что ничего не прочтешь.

Только соберется Ромка передохнуть малость, пустит коня по дороге шагом, впереди опять какой-нибудь путник замаячит – сворачивать в степь надо. С этакими объездами не тридцать верст до города-то намеряется, а все сорок. Чует парень, что совсем прилепился конверт к животу – вытянул немножко рубаху из штанов, прихватил сквозь нее пакет и, отлепив его от потного тела, так и держал двумя пальцами, пока подсохнет.

До города гонец добрался благополучно, с дороги не сбился, хотя в пути был побольше трех часов. А вот в городе – как обступили со всех сторон дома, как нахлынули улицы… Где ж тут разыщешь Болотную? Однако спрашивать у прохожих нежелательно: папашка не велел в разговоры-то ввязываться.

Больше часа колесил он по улицам и переулкам. Вроде бы и места знакомые, и дома такие видел в прежние приезды, а все что-то не то. Наконец пробрался в захолустье небольших избенок и домиков, стал выбирать запомнившуюся, нужную избу. Признал ее будто бы безошибочно. Соскочил с коня, привязал его за покосившуюся оградку палисадника, сунулся в калитку. А оттуда кобель пестрый лохматый как зарычит! Пришлось калитку прихлопнуть, но пес от этого не замолчал, а залился остервенелым звонким лаем.

Через минуту растворилась калитка, из нее выглянула сухопарая остроплечая, изможденная баба, по всей видимости, хозяйка.

– Тебе кого? – спросила она грубым голосом, придерживая рукой калитку.

– Тетку Зою бы мне, – вырвалось у Ромки, хотя уже понял, что попал не туда: в нужном ему дворе собаки не было, и хозяйка совсем не такая.

– Никакой тетки Зои тут нету! – неласково сказала женщина и захлопнула калитку.

Отвязав коня, соображая, в какую сторону двинуться, Ромка оглянулся – вот она, тетка Зоя! Улыбаясь, к нему шла полная румяная женщина. На изгибе загорелой руки висела у нее корзина, наполненная разной снедью.

– Ой, да знать, Ромашка к нам в гости пожаловал!

Ромка растерялся от такой неожиданности.

– Чего ж ты, – продолжала она, смеясь, – не признал меня аль заблудился? Аль подождать не захотел, пока я на базар ходила?

– А я думал, вы здеся живете…

– Ну, пойдем, пойдем к нам, – заторопила она, поворачивая назад. – А ведь я Рыжку вашего признала, тебя-то за полусадиком не разглядела.

Через два домика они свернули к таким же почти воротам, возле каких только что останавливался гонец. Изба тоже внешне была похожа на ту, но во дворе чисто выметено, крашеное крыльцо вымыто и на нем – чистый половичок.

– Привез, что ль, чего? – переступив порог и ставя на лавку корзину, спросила тетка Зоя, заговорщически понизив голос.

– Привез, – ответил Ромка и полез за пазуху.

Не успел он вытянуть конверт, тетка Зоя перехватила и, как заправский фокусник, до того мгновенно спрятала его у себя на груди под сарафаном, что Ромка от удивления приоткрыл рот и для верности еще раз ощупал свою рубаху: нету там пакета, пусто. А тетка Зоя, ухватив парнишку за руку, потащила в угол к рукомойнику, приговаривая:

– Сейчас умоемся хорошенько да чай пить станем, а там, глядишь, и дядя Авдей подъедет. Извозом он у меня промышляет по городу.

Ромка пыхтел, но не жаловался на прохладную воду, когда тетка Зоя, стащив с него рубашонку, мягкими, добрыми руками мыла до пояса. Потом в тазике вымыла ему ноги, а уж после того за стол усадила.

Хорошо после стольких тревог, после жарищи этакой, после прохладного мытья распивать чай с костяничным вареньем. Однако ж надо и домой возвращаться – вечер надвигается, ночь в пути застать может…

– Спасибо, тетка Зоя, – вставая с табуретки, по-взрослому отблагодарил Ромка.

– Куда ж ты?

– Домой…

– Здорово, гость дорогой! – неожиданно на пороге появился Авдей Маркович Шитов. Повесил на гвоздь у двери картуз и направился в угол к рукомойнику.

– Да он уж нагостился и домой собирается, – как бы оправдываясь, говорила тетка Зоя.

– Куда ему, на ночь глядя, – спокойно возразил Авдей, стряхивая воду с кончиков усов и сдернув с крюка полотенце. – Выдь-ка на улицу, глянь, чего там подступается. Дождь будет да еще с грозой, пожалуй. Нет, брат Роман, заночуешь у нас, не отпущу тебя в такое время… Рыжку-то я уж прибрал на ночь.

Уяснив, что его не отпустят с квартиры, что ночевать придется здесь, и успокоившись, Ромка вдруг расслаб весь, размягчился, как банный лист, кипятком ошпаренный. Усталость брала свое. К тому же на улице заморочало, потемнело в считанные минуты, и по окнам глухо застучали пока еще нечастые капли дождя.

Скоро парнишка перестал слышать разговоры за столом, и, как говорится, душа у него с телом рассталась. Засыпая за столом, слышал, будто из-под земли, как дядя Авдей спросил:

– Ну чего он там пишет, читала?

Тетка Зоя вроде бы ничего не ответила, и опять он:

– Кто же так делает? Эх ты! Ну-ка, давай сюда скорее! Может, там чего срочное… Ведь больше двух часов утеряно!

– Х-хе, повяла наша «ромашка», – это опять же дядя Авдей говорит. – Клади-ка ты его спать, Зоюшка.

– Да вон я на лежанке ему приготовила. Пусти-ка, унесу его.

Но Авдей сам подхватил Ромку, тот с трудом разлепил осоловелые глаза, проговорил, будто мочалку дожевывая:

– Да я еще, кажись, не уснул…

– Не уснул, – засмеялся Авдей, укладывая парнишку на лежанку и прикрывая легкой дерюжкой. – А еще ехать собирался. Дождик-то вон какой хлещет.

Ромка услышал ровный, приятно, как одеялом, накрывающий шум дождя. Потом глухо и раскатисто громыхнуло где-то, будто соседский кобель зарычал. И снова – монотонное шипение дождя…

– Опять, стало быть, пересыльный? – полушепотом спросила тетка Зоя.

– Опять, – отозвался Авдей. – На днях привезет он его сюда.

– Батюшки! – вырвалось у Зои. – Сколько уж он их переправил! И каждого одеть-обуть надо, каждому бумаги выправи да еще на дорогу дай… Где ж денег-то столько взять?

– Этот, кажись, тут будет устраиваться, в городе, дальше не поедет, – разъяснил Авдей. – Виктор Иванович с Алексеем велит связаться, упредить его… А ты хозяйство-то поаккуратней веди, Зоюшка, поэкономней. Сама знаешь, не купец ведь он и не миллионер.

– Да и без того я на всем экономлю, так ведь всех-то несчастных его денежками не спасешь, хоть все до копейки отдай…

– А он как раз все и отдает, но всех подряд спасать не собирается… Ведь умная ты вроде бы женщина, а такие слова говоришь! – Он, согнувшись, будто под большой тяжестью, вышел в сени, оставив дверь открытой, чтобы свет от лампы проникал туда, приподнял половицу и достал свернутый вчетверо, изрядно затертый листок «Пролетария». Взял с полки очки, не спеша усадил их на переносицу и раздельно прочел подчеркнутое: «Все, что мы можем сделать сейчас, все, что мы должны сделать во всяком случае, это напрячь силы для укрепления нелегальной партийной организации…» Вот ведь чему нас Ленин-то учит. Забыла, что ли, как Виктор Иванович про это читал? Без людей какое же укрепление организации выйдет! Мужиков лебедевских, что ли, всем хутором в партию звать? Так их от земли не оторвешь, да и много ли в них проку? Или на базаре торгашей скликать?..


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю