Текст книги "Театр французского классицизма"

Автор книги: Пьер Корнель

Тесей.

Тесей

 
Преступный сын! Бежишь ты к смерти неминучей.
Сам повелитель бурь, сам Посейдон могучий
Мне обещанье дал и выполнит его.
Беги! – казнящее настигнет божество!
Да, я тебя любил. Обиженный жестоко,
Я все же о тебе скорблю, скорблю глубоко.
Но мог ли я простить предателя, лжеца?
Так ни единый сын не оскорблял отца.
О боги! Вам видны страдания Тесея.
Как мог я породить подобного злодея?
 

Федра, Тесей.

Федра

 
О царь! Я в ужасе стою перед тобой.
Достиг моих ушей твой голос громовой.
Пришла я у тебя вымаливать пощаду:
Сдержись, не причиняй вреда родному чаду,
Не выполняй угроз ужасных. Коль прольешь
Сыновнюю ты кровь, меня ты обречешь
На неизбывную сжигающую муку
За то, что я твою не удержала руку.
 

Тесей

 
Не бойся: крови я сыновней не пролью.
Но сила высшая отмстит за честь твою.
Услышит Посейдон, морских глубин властитель,
Мою мольбу, – и твой погибнет оскорбитель.
 

Федра

 
Что, что? Твою мольбу услышит Посейдон?
 

Тесей

 
Ты опасаешься, что не услышит он?
Так присоедини к моим свои моленья,
Подробней опиши мне злое преступленье
И гнев мой чересчур холодный подогрей.
Еще не знаешь ты, что мерзостный злодей
Усугубил свой грех: не совестясь нимало,
Он объявил, что ты его оклеветала,
Что страстью одержим он не к моей жене,
Но к Арикии.
 

Федра

 
Что?
 

Тесей

 
Так объявил он мне.
Но мог ли веру дать я отговоркам лживым?
Настигнут будет он возмездьем справедливым.
Не медли, Посейдон! Я поспешу во храм,
И покровитель мой не будет глух к мольбам.
 

(Уходит)

Федра.

Федра

 
Ушел… Но страшное услышала я слово.
Едва потушенный, пожар пылает снова.
О!.. Роковая весть обрушилась, как гром!
Я бросилась его спасать. О нем одном
Я помнила в тот миг, я о себе забыла…
Энона в ужасе рыдала и молила,—
Напрасно. Совести суровой уступив,
Я шла сюда. К чему привел бы мой порыв?
Быть может, – хоть о том, помыслив, цепенею,—
Быть может, истину открыла б я Тесею?
И вот я узнаю, что любит Ипполит,
Что любит – не меня! Что он принадлежит
И сердцем и душой не мне, но Арикии!
О боги вечные! О боги всеблагие!..
Гордец отверг меня. И думала я так:
Он враг всем женщинам, самой любви он враг.
Но нет, – есть женщина (как я узнала ныне),
Что одержала верх над этою гордыней.
Так, значит, нежное тепло и страстный зной
Ему не чужды? Он жесток ко мне одной?
А я, безумная, спасать его бежала…
 

Федра, Энона.

Федра

 
Энона! Знаешь ли, что я здесь услыхала?
 

Энона

 
Не знаю. Но меня терзает страх, бьет дрожь.
Ужели до конца ты вправду доведешь
Свое намеренье? В смертельной я тревоге.
 

Федра

 
Знай: у меня была соперница.
 

Энона

 
О, боги!
 

Федра

 
Да, любит Ипполит! О, нет сомнений в том!
Надменный враг любви, гордец суровый, в ком,
Казалось, пробудить немыслимо участье,
Глухой к мольбам, к слезам, живой пример бесстрастья,
Жестокосердый тигр, – осилен, приручен.
Узнай, – хранил себя для Арикии он!
 

Энона

 
Для Арикии?
 

Федра

 
О!.. Иль вынесла я мало?
Но муки самой злой еще не испытала.
Все, что меня снести заставил Ипполит,
Все – страсть палящая и нестерпимый стыд,
Терзанья совести и жгучий страх разлуки,—
Все было слабым лишь предвестьем этой муки…
Меж них – любовь! А я – не знаю ни о чем!
Иль отвели глаза они мне волшебством?
Где это началось? Когда было начало?
Ты знала? Отвечай! Зачем мне не сказала?
Встречали их вдвоем? Где виделись они?
Должно быть, прятались в густой лесной тени!
Но что я? Вместе быть не всюду ль им доступно?
Иль совесть их корит? Иль чувство их преступно?
Их страсть взаимная чиста, и перед ней —
Бескрайняя чреда незамутненных дней.
А я, – как дети тьмы, отверженцы природы,
Я прятаться должна под каменные своды,
Мне избавленье даст лишь смерть, – вот мой оплот.
А в ожидании, пока она придет,
Питаюсь желчью я, слезами умываюсь.
Но на виду живу, – и вот я притворяюсь,
Я сладость горести вкушаю лишь тайком.
С отчаяньем в душе, но с поднятым челом
Величественные я принимаю позы,
Лишенная всех прав и даже прав на слезы.
 

Энона

 
Их счастьем, госпожа, не растравляй себя:
Они жить будут врозь.
 

Федра

 
Но будут жить – любя!
Ведь даже в этот миг – мне сознавать ужасно! —
Их забавляет гнев ревнивицы несчастной.
Разлука им грозит, уже близка беда,
Но все же связаны их судьбы навсегда…
О нет! И мысль одну о счастье их любовном
Встречаю с яростью, со скрежетом зубовным!
Смерть Арикии!.. Смерть!.. Я мужу нашепчу,—
Сестру своих врагов отдаст он палачу.
Еще опаснее сестра, чем были братья!
Палима ревностью, сумею настоять я…
Постой!.. Что говорю? Лишилась я ума?
Ревную! И хочу признаться в том сама?
Тесею? Расскажу, как при живом я муже
Горю неистовой любовью… И к кому же?
О!.. Дыбом волосы встают от этих слов.
Нет, переполнилось вместилище грехов!
Я в любострастии повинна неуемном,
В кровосмешении, в обмане вероломном,
И льщу заранее я мстительность свою
Надеждою, что кровь безвинную пролью.
О!.. И земля еще меня не поглотила?
И смотрит на меня прекрасное светило,
Светило, от кого произошел мой род!
И синий на меня взирает небосвод,
Откуда предкам всем божественным видна я!
Где спрятаться?.. Пусть твердь раскроется земная!..
Да, да, – бежать в Аид! Лишь там укроюсь я…
Но что я? Мой отец – ведь он там судия![217]217
  Мой отец – ведь он там судия! – После смерти Минос стал судьей в Аиде и назначал наказания теням преступников.


[Закрыть]
И с дрожью ужаса услышит он, как Федра,
Сошедшая с земли в ее глухие недра,
Ему поведает свой беспредельный стыд,
Злодейства, о каких не знал досель Аид.
Отец! Ты в ужасе от дочери отпрянешь
И по грехам моим искать мне кару станешь,
Какой не ведали еще в краю теней,—
Сам будешь палачом для дочери своей.
Прости! Но лютый гнев безжалостной богини
Сгубил твою семью. И сгину я в пучине
Неискупимого, ужасного стыда.
Нет, преступленье мне не принесло плода.
Был рок враждебен мне вплоть до могилы хладной,
И в муках расстаюсь я с жизнью безотрадной.
 

Энона

 
Царица, ложный страх ты от себя отбрось.
Все ошибаются, так в мире повелось.
Напрасно на себя ты призываешь кары.
Ты любишь. Что ж, судьба! Любви всевластны чары.
Иль не слыхала ты о волшебстве любви?
Ты разве первая? Богов ты не гневи.
Судили, видимо, так силы всеблагие:
Мы – люди, свойственны нам слабости людские.
Зачем под тяжестью любовного ярма
Так убиваешься? Ведь знаешь ты сама,
Что боги, за грехи суля нам наказанье,
Шли, как и мы, порой на прелюбодеянье.
 

Федра

 
Что слышу? О каких мне гнусностях твердят?
Ты долго ли в меня вливать свой будешь яд?
Несчастная! Меня ты искушаешь снова?
Уже была уйти из жизни я готова,—
Ты помешала мне. Сказала я прости
Своей любви, но ты пыталась нас свести.
Зачем вмешалась ты? Как смела Ипполита
Чернить перед отцом бесстыдно, ядовито?
Быть может, он умрет! Быть может, божество,
Мольбам Тесея вняв, уж обрекло его?
Уйди, чудовище! Мне мерзко быть с тобою.
Оставь наедине меня с моей судьбою.
Пусть небеса отмстят злодейке поделом!
Да будет казнь твоя вовеки образцом:
Да видят все, что ждет низкопоклонных тварей,
Потворствующих всем порокам государей,
Готовых слабости господ своих раздуть,
Готовых выровнять им к злодеянью путь!
Во гневе на дурных владык, – теперь я знаю,—
Им дарят небеса льстецов бесчестных стаю.
 

(Уходит.)

Энона

 
Чтоб госпожу свою избавить от беды,
Я шла на все. И вот – награда за труды!
 

Ипполит, Арикия, Исмена.

Арикия

 
Как! Стало быть, отец остался в заблужденье?
Ты промолчал? С себя не снял ты подозренье
Перед лицом его неистовых угроз?
Жестокий! Если уж потоки этих слез
Тебе – ничто, и ты решил меня оставить,—
Ступай! Но хоть не дай себя ты обесславить,
Сначала защити и жизнь свою и честь —
Пусть отвратит отец божественную месть
От головы твоей. Дай отповедь царице.
Ужель ты без борьбы уступишь клеветнице?
Открой Тесею все.
 

Ипполит

 
Ах! Иль не знаешь ты,
Как я оборонял себя от клеветы?
Но честь отцовская мне правоты дороже.
Не мог я запятнать родительское ложе,
Сказав всю истину. Чтоб мой отец краснел
Пред сыном? Лишь тебе я все сказать посмел —
Нет от любимой тайн. Ты знаешь все событья,
И те, что от себя предпочитал бы скрыть я.
Но не забудь, что ты мне поклялась молчать.
На милые уста я наложил печать,—
Чтоб до скончания веков они не смели
И слова проронить об этом страшном деле.
Нам надлежит вручить судьбу свою богам.
Я твердо верю в их благоволенье к нам.
И рано ль, поздно ли, но Федре нечестивой
Они свой приговор объявят справедливый.
Итак, ты поклялась, – ни слова никому.
Во всем же остальном я гневу своему
Дам волю. Вынужден бежать я из Трезена.
Беги со мной! Беги из тягостного плена,—
Здесь власть безжалостна и к истине глуха,
Здесь воздух напоен миазмами греха.
Не сразу хватятся тебя: моя опала
Все заняла умы, все души взволновала.
Не бойся! На меня ты положись вполне:
Ведь стража все еще подчинена лишь мне.
Получишь от меня друзей надежных в дар ты:
На помощь Аргоса и на поддержку Спарты
Мы можем уповать. Поведаем друзьям
О множестве обид, здесь учиненных нам.
Ужель позволим мы, чтоб Федра с ее сыном,
Дорогу преградив обоим нам к Афинам,
Присвоила права на наш наследный трон?
Вот – случай! Поспешим, – не повторится он.
Но ты колеблешься? Ужель моя отвага
Тебя страшит? Хочу я твоего лишь блага.
Я пламенем горю, ты ж холодна как лед!
Да, на тернистый путь беглец тебя зовет!
 

Арикия

 
Нет, что ты! Быть с тобой! – мне счастье только в этом,
Пусть будем изгнаны и всем забыты светом!
Но как же я могу бежать с тобой сейчас,
Коль узы брачные не связывают нас?
Я знаю – без вреда для чести, не краснея,
Могу свершить побег я из дворца Тесея:
Не в доме я родном, но у врага в плену,—
Кто бегство из тюрьмы поставит мне в вину?
Но если я решусь бежать с любимым вместе…
 

Ипполит

 
Не нанесет побег урона твоей чести.
Узнай же до конца о замыслах моих:
Не связаны ничем в несчастиях своих,
Отныне связаны да будем мы друг с другом:
Спасаясь от врага, последуй за супругом.
Союзы брачные свершаются порой
Без свадебных пиров. За городской стеной,
Где родичей моих священные могилы,
Есть капище. Его хранят благие силы.
Произнесенный там, ненарушим обет,—
Клятвопреступнику помилованья нет.
И кара за обман, известная заране, —
Крепчайшая узда для лживых обещаний.
Коль ты согласье дашь, сегодня в храме том
Торжественно свои мы судьбы сопряжем.
И бог, которому приносят жертвы в храме,
Да будет нам отцом и да пребудет с нами.
Обеты брачные произнесем свои
Пред Герой, что хранит покой и честь семьи,
Пред целомудренной, суровой Артемидой.
Да защитит нас Зевс божественной эгидой![218]218
  Да защитит нас Зевс божественной эгидой! – Царь греческих богов владел грозной эгидой – щитом с натянутой на него шкурой козы Амалтеи, которая вскормила Зевса. Потрясая эгидой, Зевс наводил неодолимый ужас на врагов.


[Закрыть]
 

Арикия

 
Но вот сам царь! Беги! Скорей покинь дворец!
Чтоб наших замыслов не понял твой отец,
Я задержусь на миг. Не ожидай меня ты,
Пусть только будет мне надежный провожатый.
 

Ипполит уходит.

Тесей, Арикия, Исмена.

Тесей

 
О боги! Я сюда за истиной иду.
Ужели же и здесь ее я не найду?
 

Арикия

(Исмене)

 
Все к бегству приготовь. Нам дороги мгновенья.
 

Исмена уходит.

Тесей, Арикия.

Тесей

 
Царевна! Как твое истолковать смущенье?
Что привести могло царевича сюда?
 

Арикия

 
Он, государь, со мной простился навсегда.
 

Тесей

 
Во взгляде этом есть неведомая сила:
Его надменную строптивость ты смирила.
 

Арикия

 
Ну что же, истины я, царь, не утаю:
Не унаследовал он ненависть твою.
Царевич притеснять не станет невиновных.
 

Тесей

 
Не расточал ли он тебе речей любовных?
Его слова – обман, обеты – звук пустой.
Знай: о любви твердил он не тебе одной.
 

Арикия

 
Он, государь?
 

Тесей

 
А ты поверила? Напрасно.
Иль ты его любовь делить с другой согласна?
 

Арикия

 
И ты позволил, царь, чтоб злая клевета
Чернила эту жизнь, что так ясна, чиста?
Ужель, в тенетах лжи запутавшись жестоко,
Не отличаешь ты невинность от порока?
Ведь чистота его, как солнце, всем видна,
И скрыта тучами лишь от тебя она.
Не перестану, царь, рыдать и заклинать я:
Не верь клеветникам! Сними с него проклятье!
Страшись, чтоб небеса, враждебные тебе,
Не вняли тотчас же безжалостной мольбе,
Страшись стать жертвою своей же злобы ярой:
Нередко дар богов бывает божьей карой.
 

Тесей

 
Я убеждаюсь в том, как ловок Ипполит.
Ты мнишь спасти лжеца? Любовь тебя слепит,
Не различаешь ты порок и добродетель.
Есть доказательства, есть не один свидетель.
Я видел – видел сам! – потоки горьких слез.
 

Арикия

 
Ах!.. Многим тварям злым, царь, головы ты снес,
Но все ж судьба спасла от грозного Тесея
Одно чудовище… Сказать тебе яснее
Я не вольна: твой сын решил щадить отца,
Я предала б его, сказав все до конца.
Напрасны были бы твои все настоянья:
Беря с него пример, я сохраню молчанье.
 

(Уходит.)

Тесей.

Тесей

 
Что б это значило? Загадочная речь!
Задумала меня на ложный след увлечь?
Ужель они меня обманывают оба?..
Но гаснет гнев во мне, и остывает злоба,
И жалость робкая свой голос подает.
Да!.. Все ли я узнал? И все ли взял в расчет?
Сомнения меня волнуют непривычно…
Энону надобно мне допросить вторично,
Узнать в подробностях, что совершилось тут.
Эй, стража!.. Пусть ко мне Энону приведут.
 

Тесей, Панопа.

Панопа

 
О царь! Не знаю, что задумала царица.
Но будь настороже: боюсь, беда случится —
В неописуемом отчаянье она.
Черты искажены, как смерть она бледна.
Энону прогнала. Та вне себя от горя
Погибель обрела в несытой бездне моря,
Быть может, поплатясь за некую вину.
Но тайна канула в морскую глубину.
 

Тесей

 
Что слышу?
 

Панопа

 
Эта смерть не принесла царице
Успокоения. Ее душа томится.
То прижимает вдруг она к груди своей,
Слезами исходя, малюток сыновей,
То в исступлении, с безмерною тоскою,
Отталкивает их дрожащею рукою.
Не ведает, куда свой направляет шаг.
В невидящих ее глазах – могильный мрак.
Три раза написать послание пыталась,
Но, лишь начав, рвала… О царь! Яви к ней жалость!
Иди к ней! Гибельный уж недалек исход!
 

Тесей

 
Энона умерла, и Федра смерти ждет.
Что думать должен я теперь об Ипполите?
Эй!.. Сына моего скорее позовите!
Пусть оправдается. Я выслушать готов.
 

Панопа и стража уходят.

Тесей.

Тесей

 
О Посейдон! Молю, на мой откликнись зов!
Свое жестокое свершить благодеянье
Не торопись! Забудь о злом моем желанье!
Я легковерен был, спешил… И в страхе жду…
Не сам ли на себя накликал я беду?
 

Тесей, Терамен.

Тесей

 
А, Терамен! Но где мой сын? Ты, верно, прячешь
Питомца своего? Но что это, – ты плачешь?
Где сын?..
 

Терамен

 
Любовь к нему слышна в словах твоих.
Но слишком поздно, царь. Знай, – нет его в живых!
 

Тесей

 
О боги!..
 

Терамен

 
Пред тобой свидетель безутешный.
Погиб прекраснейший! Окончил жизнь безгрешный!
Погиб!.. Уже к нему объятья я простер.
Но суд небесный был безжалостен и скор…
Но где? Какой удар обрушили стихии?
 

Терамен

 
Лишь миновали мы ворота городские.
Он колесницею своею управлял.
И те немногие, кого с собой он взял,
Беря с него пример, безмолвствовали строго.
Была им избрана микенская дорога.
Он вожжи выпустил. Лихие скакуны,
Что были вскормлены, что были вспоены
Царевичем, его без слова понимали,—
Брели понурые, деля его печали.
Вдруг вопль чудовищный средь мрачной тишины
Раздался, – из морской возник он глубины.
И только этот вопль потряс морское лоно,—
Послышалось из недр земли подобье стона.
От страха в жилах кровь застыла у людей
И грива вздыбилась на шеях у коней.
А море между тем пузырилось, вскипая,
И вдруг на нем гора возникла водяная.
На берег ринувшись, разбился пенный вал,
И перед нами зверь невиданный предстал:
Зверь с мордою быка, лобастой и рогатой,
И с телом, чешуей покрытым желтоватой.
Неукротимый бык! Неистовый дракон!
Сверкая чешуей, свивался в кольца он
И берег огласил свирепым долгим ревом.
Воззрились небеса с презрением суровым,
Твердь вздрогнула, вокруг распространился смрад,
И, ужаснувшись, вновь отпрянула назад
Волна, что вынесла чудовище из моря.
С неодолимою опасностью не споря,
Ко храму ближнему все кинулись толпой.
Один лишь Ипполит, как истинный герой,
Остановил коней и твердою рукою
Метнул свое копье, да с силою такою,
Что не могла спасти дракона чешуя.
Из раны хлынула кровавая струя,
Зверь с воплем ярости, для слуха нестерпимым,
Пал под ноги коням, дохнув огнем и дымом.
Страх сверхъестественный тут обуял коней.
Они, не слушаясь ни слова, ни вожжей,
Рвались из упряжи. Царевич своевластно
Пытался их смирить, но все было напрасно,—
Лишь пена падала кровавая с удил
(Есть слух, что некий бог копьем их горячил).
И, удивляя всех галопом небывалым,
Помчались скакуны по рытвинам и скалам…
Держался Ипполит, но вдруг – сломалась ось!..
О, горе! О, зачем узреть мне довелось
Тот ужас, что теперь мне вечно будет сниться!
Разбилась вдребезги о камни колесница.
Запутался в вожжах несчастный Ипполит.
Упряжка мчится вдаль и за собой влачит
Возничего. Коней сдержать он хочет криком,
Они еще быстрей несутся в страхе диком,
И скоро юноша стал раною сплошной.
Наш вопль потряс холмы!.. И бег свой роковой
Смиряют скакуны, теряющие силы,
У храма древнего, где царские могилы.
Бегу, хотя нет сил, хотя дыханья нет…
За мною – свита. Нас ведет кровавый след:
Кровь пятна яркие оставила на скалах,
Колючие кусты – в соцветьях капель алых.
Бегу к нему, зову – и слышу слабый стон.
Открыв на миг глаза, мне руку подал он.
«Богами, – он шепнул, – наказан без вины я.
Друг, пусть в тебе найдет опору Арикия.
Когда опомнится разгневанный отец,
Когда с раскаяньем увидит наконец,
Что на меня возвел напрасно обвиненье,
То пусть, дабы мой дух нашел успокоенье,
Вернет он пленнице…» Смолк. С помертвелых губ
Слетел последний вздох: в моих руках был труп,
Труп, столь истерзанный, – ужасная картина! —
Что в нем и сам отец не распознал бы сына!
 

Тесей

 
Мой сын! Преемник мой! Он сгублен мной самим!
Как страшен гнев богов, как неисповедим!..
Увы, какая скорбь, терзания какие
Мне суждены!..
 

Терамен

 
И тут явилась Арикия.
Бежала от тебя она за ним вослед,
Их должен был связать супружеский обет.
Она спешит к нему, гонимая любовью,
И вдруг – на залитой дымящеюся кровью
Траве (о, зрелище!) – простертый Ипполит!
Несчастная на труп испуганно глядит…
Возлюбленного в нем не распознав, не веря,
Что невозвратная понесена потеря,
Она его зовет… Увы, напрасен зов!
И, побелев, как мел, и упрекнув богов
Исполненным тоски и изумленья взглядом,
Царевна падает без чувств с любимым рядом…
Исмена, вся в слезах, осталась с нею там,
Чтоб к жизни возвратить ее, – верней, к скорбям.
А я, проклявший жизнь и солнце золотое,
Пришел оповестить о гибели героя
И рассказать тебе, могучий властелин,
О чем в последний миг тебя просил твой сын…
А вот и враг его безжалостный – царица!
 

Те же, Федра, Панопа.

Тесей

 
А!.. Торжеством своим желаешь ты упиться!
Погиб мой первенец! Погиб в тот самый миг,
Когда я пожалел… Когда в душе возник,
Увы, бесплодный страх, что суд мой был поспешным.
Ликуй же! Умер он. Виновным иль безгрешным?
Не знаю, да и знать теперь мне ни к чему.
Я обвинил его по слову твоему.
Довольно, что о нем всю жизнь скорбеть я буду,
А разбирательство послужит только к худу:
Его не воскрешу, но, может быть, найду
В колодце истины еще одну беду.
Прочь от тебя, от стен, причастных к преступленью!
От стен, где будет он витать кровавой тенью!
Бежать!.. Но эта тень последует за мной!
О, если бы скорей покинуть мир земной!
Я сына осудил поспешно и неправо.
И всё против меня, всё – даже моя слава!
Будь неизвестен я, я спрятаться бы мог.
Божественный Олимп! Как ты ко мне жесток!
Суля мне милости, привел ты к краю бездны.
Зачем взывать к богам? Моленья бесполезны.
Осыпь они меня хоть тысячами благ,
Того, что отняли, не возместят никак.
 

Федра

 
Тесей, преступное молчанье я нарушу.
Неправда мне давно обременяет душу.
Невинен был твой сын.
 

Тесей

 
О, горе! Горе мне!
Но сына проклял я, доверившись жене!
Убийца!.. Или мнишь ты получить прощенье?..
 

Федра

 
О, выслушай, Тесей! Мне дороги мгновенья.
Твой сын был чист душой. На мне лежит вина.
По воле высших сил была я зажжена
Кровосмесительной неодолимой страстью.
Энона гнусная вмешалась тут, к несчастью.
Боясь, что страсть мою отвергший Ипполит
О тайне, что ему открылась, не смолчит,
Она отважилась (уговорив умело
Меня ей не мешать) на ложь. И преуспела.
Когда же я ее коварство прокляла,—
Смерть – слишком легкую – в волнах она нашла.
Могла б я оборвать клинком свои мученья,
Но снять с невинного должна я подозренья.
Чтоб имя доброе погибшему вернуть,
Я к смерти избрала не столь короткий путь.
И все ж кончается счет дням моим унылым:
Струится по моим воспламененным жилам
Медеей некогда нам привезенный яд.[219]219
  …Медеей некогда нам привезенный яд. – Дочь колхидского царя, волшебница Медея, на которой женился Эгей, пыталась заставить мужа дать яд Тесею на пиру. Когда же ей это не удалось, она бежала в свою родную Колхиду.


[Закрыть]
Уж к сердцу подступил ему столь чуждый хлад,
Уж небо и супруг, что так поруган мною,
От глаз туманною закрыты пеленою,—
То смерть торопится во мрак увлечь меня,
Дабы не осквернял мой взор сиянья дня…
 

(Падает.)

Панопа

 
Мертва!..
 

Тесей

 
Но не умрет, увы, воспоминанье
О совершившемся чернейшем злодеянье.
О, мой несчастный сын! Злой рок его унес.
Пойдем! Кровавый труп омою ливнем слез
И жертву моего злосчастного проклятья
С раскаяньем приму в отцовские объятья…
Он будет погребен, по праву, как герой.
И чтобы дух его себе нашел покой,
Завет погибшего равняю со святыней:
Его избранница мне будет дочь отныне.
 

ПРИМЕЧАНИЯ

Антуан Адан, Е. Сапрыкина

ПЬЕР КОРНЕЛЬ

Пьер Корнель родился в Руане 6 июля 1606 года. Его отец, принадлежавший к средней буржуазии, занимал должность смотрителя вод и лесов графства Руан. Молодой Корнель учился в местном иезуитском коллеже, затем изучал право и в 1624 году стал адвокатом.

В 1628 году он купил две должности и сделался тем, что сейчас назвали бы «чиновником».

Казалось, его карьера определилась. Но в 1629 году в Руан приехала труппа актеров. Мондори, глава этой труппы, был уже известным актером. Корнель познакомился с ним и доверил ему рукопись своей комедии «Мелита». Мондори увез ее с собой в Париж. Там он ее поставил, и она имела шумный успех. Это определило решение Корнеля посвятить свою жизнь театру.

Между 1630 и 1652 годами он регулярно давал театру свои трагедии и комедии и даже написал две трагикомедии. После «Сида» Корнеля стали считать величайшим писателем своего времени.

Он перестал писать для театра только в 1652 году. И не потому, что испытал личное разочарование, но оттого, что с этих лет публика отвернулась от трагедии. Было замечено, что в ту же пору многие другие писатели, подобно Корнелю, отказались от создания трагедий.

Корнель хранил молчание шесть лет (1652–1658). В течение этого времени он трудился над одним благочестивым сочинением, перелагая на французские стихи «Подражание Иисусу Христу».

В 1658 году друг Корнеля, поэт Пелиссон, познакомил его со знаменитым Фуке, суперинтендантом финансов (что в наше время равносильно министру финансов). Фуке, желавший прослыть меценатом искусств и изящной словесности, решил возвратить Корнеля театру.

Для писателя начался новый период жизни. Он воспользовался возможностью покинуть Руан и в 1662 году приехал в Париж, чтобы упрочить там свое положение. Он окружил себя группой писателей, которые взяли на себя обязанность, преграждая путь возможным соперникам, защищать славу Корнеля. Их называли «корнелевцами». Они-то и положили начало тем трудностям, какие пришлось преодолевать Мольеру, а затем Расину, чтобы добиться среди парижан признания своего таланта.

При поддержке этой партии и нескольких знатных вельмож Корнель в течение пяти лет (1662–1667) поставил на сцене четыре трагедии. Но ничто не могло противодействовать тому, что вкусы и взгляды публики коренным образом изменились. Трагедии Корнеля наталкивались на все растущее недоброжелательство. Некоторые из них потерпели полный провал. Корнель снова решил удалиться. В течение трех лет он хранил молчание. Однако в 1670 году он сделал еще одну попытку вернуться в театр. Потребовался провал «Сурены» в 1674 году, чтобы он решился на окончательный уход.

Корнель прожил еще десять лет. Описывая его старость, часто говорят о том, что он впал в нищету. В действительности же он вел скромное, но приличное существование. Он сожалел о прошлых триумфах, но жил, окруженный общим уважением.

Корнель вел добропорядочную семейную жизнь. Он был превосходным мужем и преданным отцом. Этот человек, создавший целый мир героических образов, прожил жизнь скромного буржуа и довел простоту манер, речи и даже одежды до такой крайности, что многих это неприятно поражало.

В 1681 году здоровье Корнеля пошатнулось, с 1683 года он стал заметно терять силы. 1 октября 1684 года Корнель угас.

Антуан Адан

Корнель работал для сцены. Как и другие французские драматурги его времени, он обращался к издателю только спустя несколько месяцев после того, как сочиненная им пьеса была поставлена на театре. Все комедии и трагедии Корнеля были напечатаны и уже при его жизни несколько раз переиздавались. Первый том собрания сочинений Корнеля вышел в 1644 году, второй – в 1647. Поэт сам готовил их к печати. Полное собрание его сочинений в четырех томах появилось уже после смерти поэта, в 1689 году.

С XVIII в. начинают появляться комментированные издания пьес Корнеля. Первым комментатором сочинений великого драматурга стал Вольтер. Двенадцать томов предпринятого им издания вышли в Женеве в 1764 году. Наиболее важное место среди последующих изданий принадлежит полному собранию сочинений Корнеля с примечаниями Ш. Марти-Лаво: Oeuvres de Pierre Corneille. Nouvelle édition revue sur les plus anciennes impressions et les autographes et augmentée de morceaux inédits, des variantes, de notices, de notes, d’un lexique des mots et locutions remarcables, d’un portrait, d’un fac-simile etc. Par M. Ch. Marty-Laveaux. T. 1—12. Paris, Hachette, 1862. Серия Les Grands Ecrivains de la France.

Из более поздних изданий следует отметить вышедший в 1950 году в парижском издательстве Галлимар двухтомник пьес Корнеля под редакцией П. Льевра и трехтомное издание произведений Корнеля, осуществленное А. Клуаром в парижском издательстве Ларусс.

На русском языке в XVIII–XIX веках выходили только отдельные пьесы Корнеля. Избранные трагедии под редакцией А. А. Смирнова были опубликованы в 1956 году.

ИЛЛЮЗИЯ

Написав эту пьесу к театральному сезону 1635–1636 годов, Корнель вручил ее труппе театра «Бургундский Отель». Сюжет комедии Корнеля не был нов: в 1631 и 1634 годах уже были поставлены две комедии на ту же тему под одинаковым названием «Комедия комедиантов». По примеру Гужено и Скюдери, написавших эти пьесы, Корнель ввел в свою «Иллюзию» прием «театра в театре», но зато более последовательно, чем его предшественники, выдержал в ней классическое правило трех единств.

Выведенный Корнелем хвастливый капитан Матамор продолжил галерею образов комического вояки, который впервые появился еще в «Солдате-фанфароне» Плавта. Матамор сделался частым героем комедий XVII в. В 1637–1638 годах Марешаль ставил в театре «Марэ» свою пьесу «Настоящий капитан Матамор, или Фанфарон»; Скаррон написал комедию в стихах «Проделки капитана Матамора» (1647).

«Иллюзия» Корнеля интересна также в другом отношении. Вдохновенный монолог в защиту театра, помещенный в последнем действии, по существу, открывает блистательную эпоху в истории французского театра. Корнель здесь как бы предначертал тот путь, которому суждено было в последующие годы привести искусство Франции к важнейшим эстетическим завоеваниям.

Комедия имела большой успех на первом же представлении. При жизни автора она не сходила со сцены многие десятилетия, вплоть до 1680 года, когда ее поставил театр «Комеди Франсез». В XVIII веке эта комедия была забыта. Ее вновь сыграли в отрывках только в 60-е годы XIX века, причем публика очень тепло встретила ее возвращение на сцену «Комеди Франсез». В 1906 году, в год трехсотлетнего юбилея Корнеля, были вновь исполнены некоторые сцены из «Иллюзии». В 1937 году постановку комедии (с некоторыми сокращениями) осуществил режиссер Луи Жуве.

Впервые эта пьеса была издана в 1639 году. До 1660 года ее печатали и играли на сцене под заглавием «Комическая иллюзия». С 1660 года она стала выходить под названием «Иллюзия».

Комедия до сих пор на русский язык не переводилась.

Перевод М. Кудинова сделан для настоящего тома «Библиотеки всемирной литературы».

СИД

«Сид» произвел большое впечатление на парижскую публику при первом же представлении, которое состоялось в театре «Марэ» 7 января 1637 года. Колоссальный успех сопутствовал всем последующим постановкам трагедии. «Трудно даже представить себе, – вспоминал в 1653 году друг Корнеля, поэт Пелиссон, – насколько высоко оценили эту пьесу публика и двор. Ее могли смотреть без конца, в обществе только и было разговоров что о ней, каждый знал наизусть хотя бы несколько строк из „Сида“, детей заставляли заучивать целые отрывки, и вскоре во Франции возникла поговорка: „Это прекрасно, как „Сид““».

У главного героя «Сида», дона Родриго, имелся исторический прототип: это кастильский рыцарь Руй Диас де Бивар (род. около 1030 г. – умер около 1099 г.), герой национально-освободительной войны испанского народа с арабскими завоевателями. За свои доблестные подвиги в этой войне Руй Диас получил от арабов имя Сид («сеид», или «сиди» – господин). Сид-Воитель стал центральной фигурой испанской эпической литературы. Ему посвящены «Песнь о моем Сиде», «Романсеро о Сиде», «Юность Сида» и другие эпические циклы, сложившиеся на протяжении XI–XIII веков.

Сюжет пьесы Корнеля, которую сам автор считал трагикомедией, был заимствован им у испанского драматурга Гильена де Кастро, чья драма «Юность Сида» («Las Mocedades del Cid») появилась в Испании в 1618 году. Она и вдохновила Корнеля. Однако, сохранив сюжетную линию пьесы Гильена де Кастро, автор «Сида» придал своей трагедии совершенно новую идейную проблематику, углубил трагический конфликт, сообщив ему более современные черты.

«Сид» был напечатан в марте 1637 года с посвящением, адресованным г-же де Комбале, племяннице кардинала Ришелье.

В 1637 году разгорелась оживленная полемика, получившая название «спор о Сиде». Поводом для нее послужило опубликованное еще до напечатания пьесы стихотворное послание «Просьба к Аристу об извинении». В этом стихотворении Корнель, тогда уже известный драматический поэт, заявлял, что своей славой он обязан только себе. Тотчас же на Корнеля ополчились его соперники и недоброжелатели. Драматург Ж. Мэре, выступивший первым, упрекнул автора «Сида» в тщеславии и подражательстве. Вслед за тем появились полемически заостренные «Замечания к „Сиду“» Ж. Скюдери. В них Корнелю были предъявлены следующие обвинения: 1) сюжет «Сида» ничего не стоит; 2) пьеса написана вопреки всем правилам драматического искусства; 3) в ней отсутствует идея; 4) если в ней и есть удачные сцены, то почти все они заимствованы у другого автора.

Далеко не последнюю роль в споре о «Сиде» сыграл сам кардинал. Уловив в пьесе Корнеля опасные вольнолюбивые ноты, Ришелье счел нужным публично осудить «Сида», с тем чтобы заставить поэта пересмотреть свои художественные принципы. Именно с согласия Ришелье Скюдери обратился во Французскую Академию с просьбой разрешить его спор с Корнелем. Дело о пьесе Корнеля обсуждалось на заседании Академии 16 июня 1637 года. Назначили специальную комиссию, которой было поручено выяснить, насколько справедливы и обвинения против «Сида», и восторги публики. Пять месяцев спустя комиссия издала целый том «Мнений Французской Академии о трагикомедии „Сид“». В весьма вежливых и осторожных выражениях авторы этого труда давали понять, что творение Корнеля достойно осуждения.