Текст книги "5 Братьев (ЛП)"

Автор книги: Пенелопа Дуглас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 30 страниц)

Ее глаза округляются, но тут я вижу ее: улыбку. Она кивает.

Забрав у нее брюки, я достаю бумажник и вытаскиваю кредитку.

Протягиваю ее ей.

– Поезжай за продуктами и напиши моим братьям, чтобы были дома к шести на ужин. И никаких заездов в бары.

Она берет карточку.

– Что ты хочешь, чтобы я приготовила?

– Я готовлю сам.

Ее руки опускаются, и на секунду кажется, что она сейчас выронит одежду. Я впихиваю ей брюки обратно и направляюсь прочь.

– И еще... – бросаю я через плечо. – Начни организовывать... типа уличной вечеринки или что-то в этом роде. Давай соберем всех вместе. Весь Залив.

Ее глаза снова лезут на лоб.

Я прищуриваюсь:

– Ты это записываешь?

Она секунду мнется, а затем указывает на свою голову:

– Я запомнила, – бормочет она.

Я иду в ванную, но по пути указываю на костюм в ее руках:

– И сдай его в химчистку.

– Ты уверен?

Я бросаю на нее красноречивый взгляд, прежде чем закрыть дверь, зная, что она чувствует на нем духи Крисджен так же хорошо, как и я.

Я поворачиваю кран в душе, сбрасываю полотенце и встаю под струю, с шумом втягивая воздух, когда ледяная вода обрушивается на кожу.

Я заставляю себя делать полные, глубокие вдохи, ровные, вдох и выдох; сжимаю руки в кулаки и чувствую, как поток льда заряжает мое тело.

Просто еще один день.

Я могу остаться еще на один день.

Как это сделала моя мама.

29

Крисджен

Я хотела уйти вместе с ним – в ту же секунду, как он ушел.

Но как всё это могло быть не из-за мести? Как он мог не ненавидеть всё то, о чем я ему напоминала?

Я сижу, прислонившись к стене, обхватив колени руками; на мне шорты и толстовка, которые я натянула, но я даже не знаю, то ли это та, что из Университета штата Флорида, то ли та, что с Хилтон-Хед. Она серая.

Все те разы, когда он не хотел на меня смотреть. Говорить со мной. Ну конечно.

Дело было не в том, что я Святая. А в том, что я – это я. Часть ее. Он смотрел на меня и видел ее волосы. Ее нос.

Слеза срывается и катится по лицу. Он не мог выносить моего вида.

Я сцепляю пальцы в замок и роняю голову на руки, содрогаясь от рыданий, которым не даю вырваться наружу.

Должно быть, он думал, что я та еще стерва, раз развлекаюсь в его доме так, будто это какой-то чертов парк аттракционов.

Но когда он всё-таки смотрел на меня...

Когда я находила его скорчившимся от боли и видела его слезы.

Когда он прижимал меня к себе по ночам, а потом поспешно отпускал, когда просыпался и всё осознавал.

А потом снова обнимал меня следующей ночью. И следующей. И следующей.

Когда он наконец начал со мной разговаривать и хотел, чтобы рядом была только я. Только я.

Он пытался не замечать меня. Пытался не сближаться. Пытался не смотреть на меня и не разговаривать со мной.

Он не хотел мести.

Он не хотел, чтобы я узнала, но понимал, что рано или поздно это случится. Он знал, что причинит мне боль, когда я всё узнаю.

Я никогда его не заслуживала.

Подняв голову, я смотрю, как занавески развеваются на ветру, врывающемся в мою темную комнату. Сейчас вряд ли намного больше полудня, но за окном низко висят тучи, окрашивая свет на стенах в серо-голубые тона.

Я прослеживаю взглядом за светом, скользящим мимо ткани балдахина над моей кроватью и освещающим памятные вещицы – карусель, мягкие игрушки, фотографии с вечеринок, из поездок и с церемоний. Мимо витрин с медалями и лентами, которые я получала за каждое соревнование по плаванию или конкурс по правописанию, в которых участвовала.

Потому что каждый такой артефакт был словно очередным пунктом в резюме моей жизни, доказывающим, что я существую. Что я что-то делаю. Что я добилась успеха, и это делало меня ценной.

Доказательства того, что я проживаю свою лучшую жизнь, отвлекали меня от понимания, что в этой комнате никогда не хватило бы места для доказательств всех моих неудач.

И от осознания того, что теперь имеет значение только одна.

Поднявшись на ноги, я смахиваю слезу и пересекаю комнату. Срываю со стены пробковую доску, а за ней – стойку с поясами по карате, которые я получила в восемь лет. Последних пяти не хватает, потому что я бросила занятия, но я всё равно выставляю их напоказ, как будто это какое-то великое достижение.

Я швыряю карусель на кровать, сгребаю все мягкие игрушки и бросаю в ту же кучу любую фотографию, на которой нет тех, кого я люблю. Хватаюсь за полупрозрачные занавески балдахина и начинаю дергать, срывая их, комкая и бросая к остальному хламу. Собираю четыре угла покрывала, стаскиваю этот узел с кровати и запихиваю в шкаф. Что-то из этого отправится в мусорку, а насчет остального я не уверена, захочу ли вообще когда-нибудь это видеть. Сейчас я просто хочу убрать всё это с глаз долой.

Я смотрю в зеркало, видя себя впервые за всё утро. На моей шее его след, а губы припухли. Я прикусываю их, отмечая, как они болят. Я этого не заметила, когда проснулась с ним сегодня утром. Достаю телефон из заднего кармана – ни звонков, ни сообщений.

Сжав его в руке, я выхожу из комнаты, заправляя спутанные волосы за ухо, и спускаюсь вниз. Моя мать так и не вернулась в мою комнату, но я знаю, что она в доме. Через несколько лет Мейкон не сможет отличить меня от нее. Туфли за полторы тысячи долларов, замужем за банкиром или юристом...

Я быстро прикидываю в уме, вспоминая, что отец не считает Марса своим сыном, но Марс родился задолго до смерти родителей Мейкона. Мейкон тогда служил в армии. Я и так не думала, что это он. Слава богу.

На кухне жужжит блендер, я захожу, прислоняюсь к дверному косяку и скрещиваю руки на груди.

Моя мама придерживает крышку, пока желтая кашица крутится в блендере, словно в водовороте, и я чувствую запах текилы и цитрусовых.

Она выключает блендер, мельком поднимает взгляд и наливает напиток в стакан, не сбиваясь с ритма. Подходит, протягивает его мне, и я беру.

Как ни странно, я не испытываю к ней никакой злости. Вообще никакой.

Я подношу стакан к носу, вдыхая аромат куантро и сиропа агавы. Моя мать делает лучшую маргариту.

– Ты всегда была прекрасным миксологом.

– Хорошо иметь хоть какой-то навык.

Мой пока так и не проявился.

Она возвращается к кухонному островку и наполняет стакан для себя. Я не делаю ни глотка.

– Знаешь, я никогда особо об этом не задумывалась, потому что у меня вроде как не было выбора, – говорю я ей, – но, если бы меня кто-нибудь спросил, я бы сказала, что ты мне нравишься больше, чем папа. И до сих пор нравишься. Знаешь почему?

Она ставит кувшин обратно на базу блендера и поднимает на меня глаза.

– Потому что в конечном итоге ты побеждаешь, – отвечаю я. – Ты всегда процарапываешь себе путь обратно на вершину. Это было единственное качество, которое я надеялась унаследовать.

Она делает большой глоток, а я делаю шаг вперед, ставя свой стакан на столешницу островка, разделяющего нас.

Она опускает глаза.

– Роман длился всего...

– Это не было романом, – я до боли сжимаю кулаки на спинке кованого стула. – Вы с подругами сделали своей жертвой молодого парня, который только что потерял родителей и пытался прокормить пятерых братьев и сестру.

Она смотрит на меня, выражение ее лица не меняется.

Я продолжаю:

– И тебя это волнует не больше, чем то, что я ненавижу тебя за это. Всё, что тебя волнует, – это чтобы я не выбивалась из строя.

Вот почему она хотела убрать его от меня. О, я могу трахать Мейкона Йегера сколько влезет. Я могу заплатить ему за развлечение. Когда-нибудь. После того, как рожу Джерому Уотсону парочку детей и сделаю его дом уютным. Тогда она поощрит меня развлекаться как душе угодно. Осторожно.

– Я встречусь с Джеромом Уотсоном, – говорю я ей.

Ее брови ползут вверх.

– И я добьюсь для тебя алиментов от папы.

– Как...

– Какая разница? – бросаю я. – О тебе хорошо позаботятся.

На ее губах появляется легкая улыбка; она рада, что я беру дело в свои руки.

О да, еще как беру.

Но я еще не закончила.

– При двух условиях, – говорю я ей. – Ты уезжаешь в дом на Кис до дальнейших распоряжений. И... – мой голос становится жестче. – Ты переписываешь этот дом.

– Что? – спрашивает она.

– На меня.

– Ты, должно быть, шутишь...

– Или я расскажу всем, что ты с ним сделала, – говорю я.

– Думаешь, это их шокирует? – она выглядит так, будто готова рассмеяться. – Как будто у твоего отца или кого-либо еще в этом городе нет своих секретов?

Я кладу телефон на столешницу.

– Вообще всем.

Ее лицо вытягивается, взгляд перемещается на телефон.

Она тяжело дышит несколько секунд, ее челюсти сжимаются и разжимаются.

– Марс и Пейсли...

– Пока останутся со мной, – отвечаю я. – Вопрос об опеке мы обсудим, как только я свяжусь с папой.

Мы смотрим друг на друга, и я знаю всё, о чем она думает. Ее дети – это рычаг давления. Она не хочет от него отказываться. Родственники будут жалеть ее – давать ей деньги, – если ей нужно будет содержать детей.

И в глубине души ей не всё равно. Не так сильно, как того заслуживают Марс и Пейсли, но, если бы с нами что-то случилось, она бы плакала. Искренне, я думаю.

Но я также знаю, что она больше этого не хочет. Она выходила за него замуж, не думая, что он сбежит к другой. Она должна была дать ему дом, детей и образ добропорядочной семьи, а он должен был обеспечить ей жизнь. Он первый нарушил договор.

Она хочет быть свободной. В конце концов, она еще молода.

Кроме того, мы с Бейтманом и так присматривали за детьми 85 процентов времени все последние девять месяцев. Она уже ушла из их жизни.

– Хорошо, – говорит она. Тон резкий, но она соглашается.

Она поворачивается, достает сковороду и ставит ее на плиту.

– Приготовить тебе обед?

– Собирай вещи, – говорю я ей. – И уезжай сейчас же.

Она резко оборачивается, потрясенная.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти.

– Я дам тебе знать, когда поговорю с папой.

Я выхожу из кухни направо и направляюсь к кабинету отца, минуя потайную комнату под лестницей. Я не смотрю туда и не оглядываюсь, чтобы проверить, не идет ли она за мной, чтобы устроить скандал. Я знаю, что она уедет. Она хочет того, что я обещала.

Да я бы и не стала с ней ругаться. Я не чувствую злости. Злость – для тех, кто всё еще пытается что-то наладить.

Я захожу в кабинет отца, оставляя дверь открытой, прохожу по ковру к письменному столу. Сев в его кресло, резко выдвигаю нижний левый ящик и перебираю все папки, пока не натыкаюсь на ту, что подписана «Авто». Вытаскиваю ее.

Мне нужно найти ПТС на свою машину, чтобы продать ее. Старый «Ровер» не сможет обеспечивать нас вечно, и мне всё равно понадобится какая-то машина, но не такая дорогая. И мне не нужна старая машина отца. Мне вообще ничего от него не нужно. Я должна выручить за «Ровер» тысяч сорок. Найдя документ, я вытаскиваю его и откладываю в сторону, а папку возвращаю в ящик.

Но тут я замечаю еще одну, с надписью «Финансы». Моя рука замирает над ней. Я уверена, что он забрал всё мало-мальски важное, но, с другой стороны, откуда нам знать? Мы с матерью не особо разбираемся в таких вещах. Если он прятал деньги – активы – в это стоит заглянуть. Тогда я буду знать, что могу у него потребовать, потому что он вряд ли захочет, чтобы адвокат моей матери по бракоразводному процессу раскопал это сам. Сокрытие активов незаконно.

Утащив сигарету из портсигара на его столе, я прикуриваю и начинаю просматривать бумаги, но у меня почти сразу же опускаются руки.

Понадобится целая вечность, чтобы разобраться в том, на что я смотрю, и тут так много счетов. Документы по его бизнесу, бумаги по семейным инвестициям, акции, облигации, недвижимость, и, хотя всё оформлено на его имя, кроме нашего дома, который он отдал ей, у меня нет возможности узнать, есть ли здесь что-то, о чем она не в курсе. Она не вникала в дела. Позволяла ему делать всё, что он хотел. Доверяла ему деньги.

Я запихиваю всё это в папку, чтобы оставить у себя на случай, если он за ней вернется, и беру телефон, чтобы позвонить отцу Клэй. Возможно, он поможет мне в этом разобраться.

Но тут я вижу слово «Активы» и замираю. Заглянув в ящик, замечаю еще одну папку и достаю ее.

Активы домохозяйства.

Открыв ее, я просматриваю стопку сертификатов подлинности и страховых полисов – на произведения искусства, старинное серебро, ювелирные изделия, даже на предметы одежды.

Но я вижу свое имя.

Потом вижу его снова.

И мое сердце начинает биться быстрее, когда я собираю воедино то, на что смотрю.

Я хватаю телефон и открываю скриншоты, которые сделала с его электронной почты. Я еще не изучила всё досконально, но пролистываю фотографии, вспоминая, что видела что-то подобное.

Я останавливаюсь. Нет, это было в сообщениях.

Я просматриваю его переписку с девушкой, вчитываясь в сообщение, которое мельком видела, но не придала ему значения, когда просматривала впервые.

Это всё? – спрашивает она его.

Понятия не имею, о чем она говорит, но, должно быть, они только что разговаривали лично и теперь продолжают беседу.

Там есть еще, – пишет он ей. – Правда, это оформлено не на твое или мое имя. Я заберу это у Крисджен позже.

В горле встает ком, и меня начинает трясти. А затем... я смеюсь.

Я опираюсь руками на стол, сигаретный дым струится вверх; я опускаю голову и разражаюсь смехом, который не могу сдержать.

Беру телефон и пишу Клэй и Арасели.

Я тут недавно разжилась бутылкой вина за шестьсот баксов. Дуйте сюда. Обе.

Охренеть можно.

Я улыбаюсь. Это не изменит мою судьбу, но гарантирует, что Марс и Пейсли смогут распоряжаться своей. Я бросаю телефон на стол, скрещиваю руки на груди и делаю долгую затяжку несвежей сигаретой. Да, блядь.

– О боже мой!

Я резко перевожу взгляд на дверь и вижу Пейсли.

– Я расскажу маме, что ты куришь.

Я выдыхаю облако дыма и ухмыляюсь своей младшей сестренке.

– У меня есть идея получше, – я тушу сигарету. – Давай потанцуем.

Мне не придется продавать свой «Ровер». Мой отец всё-таки прятал активы. Немного, но достаточно.

Как раз достаточно.

– Должен сказать, – замечает Джек Хьюлитт, – на аукционе вы могли бы выручить больше.

Я подписываю бумаги, передавая их ему одну за другой. Он прислонился к краю своего стола, пока я сижу в кресле, используя его как подставку для письма.

– Я не хочу ждать.

Последние два дня я потратила на продажу двух картин, одной скульптуры и всей коллекции вин, а еще нашла небольшой счет на свое имя. Я перевела средства на тот, к которому у отца нет доступа. Я не спрашивала его, почему он записал эти вещи на мое имя. Я знаю почему.

Он знал, что бросит ее. Давно знал.

И предполагал, что я не замечу этого до того, как развод будет окончательно оформлен. Он был почти прав.

Я не нашла ничего на имя Марса или Пейсли, и есть еще вещи, которые принадлежат мне, но я пока не собираюсь всё распродавать.

– Не хотите ждать, а? – дразнит мистер Хьюлитт. – Покидаете страну?

Я слегка улыбаюсь.

– Я никуда не уезжаю.

Он протягивает мне мою копию документов, и я пожимаю ему руку.

– Приятно было иметь с вами дело.

– Взаимно, – отвечает он. – Эти вещи принесут хорошую прибыль. Спасибо.

Огромную прибыль. Я продала их ему гораздо дешевле, чем за них заплатил мой отец, а искусство в цене не падает.

Я встаю, сережка покачивается у шеи, и я облизываю губы, потому что помада кажется сухой как глина. Продеваю руку в ручки своей сумки Gucci и забираю документы.

Мой телефон звонит, и я кивком прощаюсь с Джеком.

Выудив телефон из сумки, я вижу на экране имя отца. Я переименовала его в «Локлан Конрой» вместо «Папа» еще несколько месяцев назад.

– Алло? – отвечаю я.

– А ты зря времени не теряла.

Я слегка вздрагиваю от резкости в его голосе. Я почти забыла.

Он всегда звучит как человек, который мчится с одной встречи на другую. Немного торопливо. Рассеянно. Раздраженно. У него нет акцента, но он добавляет его специально. То на одном слове, то на другом. Какая-нибудь интонация в конце предложения. Иногда это звучит по-шотландски. Чаще всего – какая-то странная смесь британского с бостонским.

– Крисджен, послушай меня...

– Нет, – я медленно иду к парадной двери галереи. – Мы просили тебя приехать. Марс и Пейсли просили тебя приехать, но теперь, когда я продаю имущество, которое ты спрятал на мое имя... Теперь я удостоилась твоего внимания?

Оно оформлено на мое имя. Мне восемнадцать. Он может из кожи вон лезть, чтобы вернуть то, что я еще не продала, но сначала ему придется это найти. Первое, что я сделала, – это всё спрятала.

– Нам нужно поговорить, – говорит он мне.

Я соглашаюсь.

– Комната Вулфа, – заявляю я. – Сегодня. В восемь вечера.

– Откуда ты знаешь об этой комнате?

Я вешаю трубку, выхожу за дверь и ступаю на тротуар. Откуда он знает об этой комнате – вот в чем вопрос.

Я рада, что не позволила ему удержать меня на линии. Какая-то часть меня всё еще помнит те времена, когда он был хорошим отцом, и это причиняет боль. Пейсли никогда не знала этой его версии.

Ветер развевает мои волосы и обдувает полоску живота, оставленную открытой белой блузкой без рукавов. Я ступаю на каблуках в своих обтягивающих белых брюках, шаг за шагом, едва замечая парней, пока они не оказываются прямо передо мной.

Арми. Даллас. Трейс.

Мое сердце подпрыгивает в груди. Прошло всего несколько дней, но кажется, что годы. Залив кажется таким далеким.

Арми без футболки. Грубое нарушение правил на Мейн-Стрит в Сент-Кармен; на Трейсе зеленая футболка. Под цвет его глаз.

Я вижу их, они видят меня, и я замедляю шаг, думая, что они остановятся. Время замирает, пока я этого жду.

Но они не останавливаются.

И я тоже.

Арми проходит мимо меня, провожая меня своим знакомым взглядом через плечо.

Трейс и Даллас огибают меня, мельком взглянув, но продолжая идти, не проронив ни слова. Мое сердце разрывается на части.

Я не знаю, продолжаю ли идти и как добираюсь до своей машины на другой стороне улицы, но когда я оглядываюсь, их уже нет.

Вот так легко всё может измениться.

28

Мейкон

– Чуть повыше, – говорю я Сантосу.

Он кряхтит и выдыхает:

– Ага.

Мы поднимаем балку; солнце палит нещадно, пока мы балансируем высоко на строительных лесах, и я вгоняю болт в дерево. Инструмент в моей руке начинает трещать, давая понять, что болт затянут.

– Готово? – спрашивает он.

– Ага.

Он отпускает балку, достает бандану и вытирает лицо. Внизу кипит работа: стены растут на глазах, а Даллас как раз подъезжает на пикапе, доверху груженном гипсокартоном.

– Пять лишних спален, а? – смеется Сантос. – Планируешь пополнение?

– Просто готовлю место для непредвиденных ситуаций.

– Да уж, обычно дети именно так и появляются.

Он снова смеется, и я не мешаю. Новая пристройка к дому заполнится быстрее, чем мы думаем, и я хочу, чтобы всё было готово. Айрон выйдет из тюрьмы, и я не хочу, чтобы нехватка места стала для Арми поводом уехать. Или для Далласа, или Трейса. У Лив всегда будет здесь своя комната, но, по крайней мере, на нее можно рассчитывать – она не преподнесет мне сюрприз в виде племянников, пока не будет абсолютно к этому готова.

– Знаешь, – говорит мне Сантос, – сестра моей жены занимается интерьерной покраской. Когда придет время обшивать стены и делать отделку, я мог бы попросить ее заглянуть, чтобы вы познакомились.

Я кручу гаечный ключ, затягивая болт.

– Она симпатичная. И хорошая девушка.

Я смотрю на балку.

– Это не будет свиданием, – уверяет он меня. – Просто как-нибудь вечером вы случайно задержитесь на работе, а там уж как пойдет. Уверен, ты вспомнишь, как это делается.

Я поднимаю взгляд и вижу его ухмылку. Кажется, весь Залив пребывает в уверенности, что со мной теперь весело, потому что я стал больше разговаривать и иногда выбираюсь проветриться. Я даже, блядь, улыбнулся вчера какому-то ребенку. Правда, он посмотрел на меня так, будто я собираюсь его съесть.

Сантос смеется, видя, что я не подыгрываю, и мы переходим к следующей балке.

Но тут я замечаю Жасмин: она ведет Декса мимо дома.

Я спускаюсь вниз.

– Привет, Арми еще не вернулся? – спрашивает она.

– Скоро будет, – я подхватываю малыша на руки. – Оставь его со мной.

Она протягивает мне его рюкзачок.

– Тебе заплатили? – спрашиваю я.

– Он всё уладил сегодня утром, – она треплет Декса за щеки, широко улыбаясь. – Хороших выходных, – напевает она.

Он хихикает, а я заношу его в дом; дедушкины часы отбивают четыре часа. Я останавливаюсь перед ними, чтобы он послушал. Он пялится на циферблат, понимая, что звук исходит оттуда, а я наблюдаю за ним, потому что это мило. Ему это так нравится. Я уже решил, что попробую найти ему на Рождество часы с кукушкой. Такие, где фигурки танцуют и пьют пиво. Он от них с ума сойдет.

Бросив его рюкзачок, я несу нас на кухню, сажаю его на столешницу и включаю воду, проверяя температуру. Выдавливаю мыло ему на ладошки, потом себе и показываю, как мы делаем каждый раз, как намыливать и мыть пальчики.

Он пытается засунуть руку в рот, я перехватываю ее и помогаю ему смыть мыло.

– Да-да, да-да.

– Скоро, приятель, – говорю я ему.

Забавно, волосы у него отцовские, а глаза – материнские. У меня тоже мамины. Далласу, Трейсу и Айрону лучше бы размножаться с кареглазыми женщинами. Я устал быть в меньшинстве в этом доме.

Мы вытираем руки, я сажаю его в стульчик для кормления, достаю брокколи на пару, нарезанное авокадо и кусочки курицы гриль, смешанные с майонезом и соусом ранч, которые Арми оставил утром. Раскладываю всё это на его столике, и он начинает есть, а я наливаю ему чашку воды.

Прохожусь по кухне, открывая все окна, затем иду в гостиную и делаю то же самое там. Закрываю глаза и вдыхаю; плечи немного расслабляются.

Но глаза остаются закрытыми. Хорошо, что она держалась подальше. Она избегала Мариетт и так и не вернулась ни за зубной щеткой, ни за зарплатой, ни за платьем.

Ушла. Чисто и гладко. Так будет лучше.

Я качаю головой, открывая глаза. Включаю музыку на телефоне и возвращаюсь на кухню; Декс болтает ногами и жует, а я начинаю резать хлеб.

Входная дверь открывается и закрывается, на кухню заходит Трейс.

– Ты сегодня рано, – говорю я.

– Что тут у нас? – он приподнимает крышку кастрюли на плите, принюхиваясь к чили. – Ммм.

– Звонили из «Тек Эдвантидж», – я ставлю хлеб на стол, в это время заходят Арми и Даллас, и все накладывают себе по тарелке. – Им нужна уборка завтра после мероприятия, которое было на прошлой неделе.

– У меня... – начинает Трейс, собираясь придумать отговорку, но потом осекается. – Ничего.

Я с секунду изучаю его взглядом, затем придвигаю стульчик Декса к углу стола, между мной и Арми. Мы все садимся; Даллас запускает ложку в чили.

– На пляже какая-то хрень намечается, – объясняет он мне. – Трейс хочет туда пойти.

Но Трейс вмешивается:

– Всё нормально. Я сделаю работу.

Он смотрит в свою тарелку, а я ни хрена не понимаю, что происходит. В смысле, я знаю, что годами орал на него, требуя повзрослеть, но теперь, когда он это делает... Я хмурю брови.

Даллас снова встревает:

– Я подменю его.

Трейс потрясенно пялится на брата. Я хмурюсь еще сильнее. Какого. Черта.

– Ты уверен? – спрашивает его Трейс.

Даллас пожимает плечами, запихивая еду в рот:

– Я всё равно ничем не занят.

– Спасибо, – на лице Трейса наконец-то появляется улыбка. – Я у тебя в долгу.

– Какого хрена тут произошло, пока меня не было? – произносит чей-то голос. Мы все поднимаем головы и видим Лив; она прислонилась к дверному косяку, сунув руки в карманы.

– Ого! – Трейс вскакивает и сгребает ее в охапку, словно она не приезжала домой всего три недели назад.

Он садится, а она стягивает черную куртку и направляется к плите за тарелкой.

– Стоило мне уехать в колледж, как вы тут все стали такими милыми?

– А ты чего приехала? – спрашивает ее Арми.

– Рождество.

– Это уже в этом месяце? – Даллас обводит взглядом стол. – Дерьмо.

Она накладывает чили в тарелку, принюхивается и закрывает кастрюлю крышкой.

– Фу, что вы сделали с моим рецептом?

– Это я учил тебя его готовить, мелкая ты засранка, – бормочу я.

– Пытался научить, – парирует она.

Она перекидывает ногу через спинку стула на конце стола, словно забирается на лошадь, и садится. Я мельком поднимаю глаза.

– За столом как-то пусто без тебя и Айрона, – говорит Трейс, протягивая ей хлеб. – И Крисджен.

– Спасибо, – она берет кусок и оглядывается. – А где Крисджен? У Мариетт?

Я жую, за столом повисает тишина. Никто не упоминал о ней с тех пор, как я вернулся домой в то утро. Они понимали, что эту тему лучше не трогать.

– Мы видели ее в городе сегодня, – наконец говорит Даллас. – Она выглядела иначе.

– Шикарно, вообще-то, – добавляет Арми.

– Как стекло, – бормочет Трейс, уткнувшись в еду. – Красивое, блестящее, гребаное стекло.

Его голос звучит сердито.

– Все Святые так выглядят, – говорит ему Даллас.

Я ковыряюсь ложкой в чили, чувствуя на себе взгляды. Подняв глаза, вижу, что Лив наблюдает за мной.

– Но когда они любят тебя, – задумчиво произносит она, – в твоих объятиях не было ничего нежнее.

Мое сердце замирает.

– Как будто они так благодарны, когда кто-то с ними ласков, – почти шепчет она.

Я чувствую, как пульс отдается в животе; перед глазами встает образ Крисджен. В моем доме, в ванне рядом со мной в тот день, в моем ресторане...

– Да уж, ну ладно. – Арми встает. – К черту всё.

Он относит свою тарелку в раковину; как и Трейс с Далласом, он не спрашивал меня, что случилось с Крисджен, но в отличие от них, я не уверен, что ему не всё равно. И я это заслужил. Она ему нравилась. Даже если он и предлагал, блядь, разделить ее.

– Я тут подумала, мы могли бы все вместе прокатиться сегодня вечером, – говорит Лив. – У нас у всех есть байки. На пляже Делгандо стоят фудтраки, и погода просто идеальная.

Трейс оживляется, но я чувствую на себе его взгляд, словно он ждет моего разрешения.

Я дожевываю и встаю.

– Хорошая идея.

Трейс хлопает по столу:

– О да.

– И никаких девчонок, – слышу я приказ Далласа.

Арми оборачивается:

– Я уложу Декса спать попозже и узнаю, сможет ли Арасели посидеть с ним.

– Я сначала пойду еще немного поработаю на улице, – говорю я им.

Даллас встает:

– Я помогу.

Я указываю на Трейса:

– На тебе посуда.

Я направляюсь к выходу, слыша за спиной спор Лив и Далласа:

– Никаких девчонок? Я не могу сказать Клэй, что ей нельзя поехать, Даллас.

– Ей нельзя!

– Мы хотим, чтобы вы побыли только с нами какое-то время, – замечает Трейс.

– Уф, ладно.

Я посмеиваюсь, выходя за парадную дверь. Направляясь обратно к пристройке, натягиваю перчатки и смотрю на Сантоса.

– Сестра твоей жены... – говорю я. – Когда стены будут готовы к покраске, пришли ее.

Он улыбается, а я начинаю подниматься по лесам.

Мы спускаемся по лестнице.

Ботинки моих братьев и сестры шаркают по бетонным ступеням позади меня на пути к неприметной черной двери. Я наклоняю голову, хрустнув шеей.

Прошла неделя.

Гарретт Эймс хочет получить ответ на свое предложение о покупке земли в Саноа-Бэй.

И он согласен встретиться только на своей территории.

В комнате Вулфа.

Это секретное подземное место для встреч, где в загородном клубе «Фокс Хилл» проходят настоящие вечеринки. Оно находится на нижнем уровне здания клуба, но любой, проходящий мимо по полю для гольфа, подумал бы, что это вход для персонала. Или подсобка. Очень немногие члены клуба – или их семьи – знают, что происходит внутри.

Но Лив знает. Арми не хотел, чтобы я брал ее с собой, учитывая, что Майло Прайс и Каллум Эймс пытались причинить ей здесь боль прошлой весной, но в этот раз с ней мы.

А у Майло Прайса есть шрам. Пока что.

Они оба заплатят. Просто они этого еще не знают.

Я стучу дважды, и ровно через две секунды дверь распахивается.

Гарретт Эймс встречает нас с улыбкой. Приторно-сладкой. Как плевок с сахаром.

– Пожалуйста, проходите.

Он отступает, освобождая дорогу, и я бросаю взгляд на Джерома Уотсона и еще одного мужчину, сидящих за круглым столом на пять мест. Второй кажется смутно знакомым, но прежде чем я успеваю вспомнить, кто это, Эймс заговаривает:

– Удивлен, что вы согласились встретиться здесь.

– Ну, – тянет Трейс, – мы хотели посмотреть, как тут внутри.

И затем он начинает осматриваться по сторонам широко раскрытыми глазами, словно прикидывая: если мы будем экономить каждый цент, может быть, когда-нибудь тоже сможем здесь поиграть в гольф.

– Вау, – воркует он.

Я сдерживаю улыбку, но всё равно чувствую гордость.

– Извините за опоздание, – я кладу шлем на круглый стол и сажусь на свободное место. – Мы немного покатались.

Джером Уотсон смотрит на меня с насмешкой:

– Вся «Six Tryst», да? О. Нет, я забыл. Теперь вас осталось только пятеро.

Пока что, ублюдок.

Мои братья и сестра подтягивают стулья со всей комнаты, и хотя у меня есть соблазн хорошенько осмотреть это печально известное место, я сдерживаюсь. Им не нужно напоминать, что я здесь впервые. Они и так это знают.

– Давайте покончим с этим побыстрее, – Эймс выдвигает стул, расстегивает пиджак и садится. – В Токио скоро откроются рынки. Мне нужно сделать пару звонков.

Я никогда не замечал, как пахнет кожа всех курток Йегеров – моей, Арми, Далласа, который носит куртку Айрона, и Лив, которая донашивает мою старую (Трейс предпочитает футболки), – но сейчас я чувствую этот запах. Мышцы на руках кажутся налитыми свинцом.

У стены позади Эймса стоит сопровождающий, сцепив руки перед собой, словно готовый в любую секунду налить выпить или отодвинуть стул.

Я бросаю взгляд на единственного оставшегося человека за столом, и мой пульс учащается.

Локлан Конрой.

Я знал, кто такой отец Крисджен, но я бы узнал его в любом случае.

У нее его глаза. Почему он здесь?

– Предложение остается в силе, – начинает Эймс, и мне требуется минута, чтобы вернуть внимание к теме встречи. – Двести акров, вы знаете, сколько я готов заплатить, – заявляет он. – Я играю по вашим правилам, потому что так быстрее, чем через правительство, но я могу пойти и через правительство.

У меня нет полномочий продавать землю. Ею владеют несколько жителей Саноа-Бэй. Но я глава общественного совета, и я – едва ли не единственная причина, по которой они до сих пор не продали свои доли. Я могу их убедить.

Или отговорить.

Я изучаю шрам на его челюсти. Бороздка из трех линий. Как падающая звезда. Он едва заметен. Это не первое, что бросается в глаза при встрече с ним, но я уже давно знал, что он там есть.

Его глаза поблескивают.

– Я получу то, что хочу, Мейкон.

– За цену, втрое превышающую ту, что вы предлагаете мне.

– То, что я предлагаю вам, в два раза больше того, что заплатят они, когда отберут вашу землю.

Он не ошибается. Он это знает, и он знает, что я это знаю.

Я отвожу взгляд в сторону, но мельком осматриваю угол комнаты, наверху, под самым потолком. Оптоволоконный объектив, спрятанный в оленьих рогах. Он записывает всё.

И судя по тому, что произошло в этой комнате прошлой ночью, я подозреваю, что они не знают о его существовании.

– Эта звезда на вашей челюсти, – я барабаню пальцами по столу. – У меня такой же шрам. Он остается от кольца моего отца, когда он бьет.