Текст книги "5 Братьев (ЛП)"

Автор книги: Пенелопа Дуглас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 30 страниц)

У него уже несколько дней было видео со мной.

– Почему ты его не использовал? – спрашиваю я.

Но он не отвечает.

Я сжимаю челюсти, осознавая. Он это смотрел.

Мой подбородок дрожит.

– А что, если я недостаточно сильная? – тихо спрашиваю я, не ожидая ответа. – Что, если я сдамся и вернусь домой ради Марса и Пейсли? Джером Уотсон готов дорого за меня заплатить. Что, если...

Но я не могу продолжать.

Джером Уотсон обещает красивый дом, красивую одежду и красивую прислугу, а моя семья сможет продолжать жить так, как привыкла. Что, если я сдамся?

Я пытаюсь подобрать слова.

– Я подумала... может быть, на минуту это показалось хорошей идеей – использовать единственное, что у меня есть, если это поможет вам отвоевать Залив, прежде чем я уйду. Прежде чем я позволю кому-то, кого ненавижу, делать со мной эти вещи до конца моей жизни просто ради паршивых денег.

Люди трахаются постоянно, каждый день. По куда более скверным причинам. Я не была влюблена ни в Трейса, ни в Айрона. И не думаю, что уже люблю Арми. Никто бы не пострадал.

Но я бы этого не сделала. Я это знаю. Я бы остановилась, если бы Сантос не вошел. Я этого не хотела, и это изменило бы мое отношение к братьям. И к Заливу.

Мейкон возвращается к своему креслу и тяжело опускается в него, свесив руки с подлокотников.

Я смотрю на него: его взгляд устремлен в пол, он выглядит опустошенным. Больше не злится. Я подхожу к нему, опускаюсь на пол у его ног и сажусь между его колен.

Когда он не двигается и не отталкивает меня, я кладу голову ему на колено, чувствуя, как его рука опускается на мои волосы.

Я закрываю глаза; электрический ток пробегает по груди.

– Я никогда не сделаю ничего подобного, – говорю я ему. – Обещаю.

– Если сделаешь... – он гладит меня по волосам. – Я запру тебя в твоей комнате.

Улыбка расплывается по моему лицу, а на глаза наворачиваются слезы. Я обхватываю его ногу руками, и не знаю, чему радуюсь больше: тому, что он не хочет, чтобы я делала такие вещи ради помощи его семье, или тому, как он только что намекнул, что старая комната Лив теперь моя. Не знаю, кто я для него, но знаю, что он оставляет меня себе.

Его рука дрожит в моих волосах, и я обнимаю его крепче, но он отстраняется.

– Мне нужно поспать, – говорит он. – Хотел бы я уснуть.

Я смотрю на него снизу вверх, наблюдая, как он трет глаза. Он выглядит таким уставшим.

– Эта гребаная ставня, Крисджен, – он выдыхает, и я понимаю, что она всё еще хлопает на ветру снаружи. – Просто иди, – его голос звучит напряженно. – Иди спать.

– Я не хочу уходить.

– Живо.

– Пожалуйста, просто позволь мне остаться ненадолго, – шепчу я.

– Крисджен...

– Я просто хочу быть рядом с тобой.

– Немедленно! – рявкает он.

Я вздрагиваю и поспешно вскакиваю на ноги. Я хочу остаться. Ничего не случится, я просто не хочу оставлять его одного.

Я хочу быть там, где он.

Но я не та, кто ему нужен. Я даже не могу разобраться с собственной жизнью.

С Йегерами всё будет в порядке. Они выживали – и процветали – задолго до меня.

И они всё еще будут здесь еще долго после.

21

Крисджен

На следующее утро мне кажется, что Мейкон так и не сомкнул глаз.

– Мейкон! – орет Даллас. – Мне нужно в душ! Давай выходи!

Я останавливаюсь, заслышав переполох в спальне Мейкона. Даллас стоит справа, одетый лишь в серое полотенце, и колотит в закрытую дверь ванной своего брата. Арми протискивается мимо меня, направляясь к нему.

– Мейкон! – зовет он.

– Какого хрена он там делает? – ворчит Даллас.

Арми трижды бьет кулаком в дверь.

– Мейкон! Ответь!

Но в ответ тишина.

Я бросаю свой рабочий фартук на пол и захожу в комнату, слыша шум воды в душе.

– Как долго он там? – спрашиваю я.

– Вода льется с тех пор, как я встал, – Даллас снова колотит в дверь. – Как минимум час.

– Мейкон! – Арми присоединяется к нему, сильно стуча.

В животе всё сжимается. Я бросаюсь к его шкафу, срываю рубашку с проволочной вешалки, распрямляю крючок на конце и отталкиваю парней в сторону.

Если бы всё было в порядке, Мейкон бы ответил. Черт бы всё это побрал. Я еще вчера поняла, что с ним что-то не так. Когда я в последний раз видела, чтобы он ел?

– Иди в другую ванную, – говорю я Далласу.

– Там Трейс с какой-то девчонкой.

– Тогда иди в ту, что внизу!

– Но там нет душа...

– Просто... – цежу я сквозь зубы, бросая на него суровый взгляд.

И мне больше ничего не нужно говорить. Он кривит губы, разворачивается и, надувшись, выходит из спальни.

– Мейкон! – снова кричит Арми.

Я вставляю конец проволочной вешалки в маленькое отверстие, нащупываю штифт и нажимаю. Ручка поворачивается, поддаваясь, я открываю дверь и сразу же вижу его.

– Выметайся! – орет он.

Арми стоит у меня за спиной, но не пытается протиснуться, чтобы посмотреть.

Мейкон сидит в ванне на ножках-лапах, прислонившись спиной к стене; его ноги согнуты, а руки безвольно свисают на колени. Голова опущена, вода из душа льется на его тело, струйка стекает по носу.

Я закрываю дверь, Арми отшатывается на пару шагов.

Я смотрю на него.

– Иди на работу.

– Но...

– Я буду здесь, – говорю я ему. – Позвоню, если что-то случится.

– Крисджен...

– Он не захочет, чтобы ты был здесь.

Меня он тоже не захочет видеть, но я не член семьи. Это другое. Ему не всё равно, что подумают они.

Следующие слова Арми застревают у него в горле; он смотрит на меня, его глаза полны боли. Не могу понять, задела ли я его чувства или он просто волнуется, но он достаточно умен, чтобы понимать: Мейкон не захочет, чтобы кто-то видел его таким. Особенно другой мужчина.

Арми колеблется с минуту, пытаясь решить, как поступить правильно. Ему было двадцать, когда его мать покончила с собой. Он знает, что что-то не так.

Он берет меня за лицо и целует в лоб.

– Я отвезу детей в школу.

– Спасибо.

Он уходит, а я проскальзываю в ванную, закрываю дверь, запираю ее на замок и направляюсь к ванне.

Вода стекает со лба и губ Мейкона, пока он сидит с опущенной головой; я наклоняюсь близко к его лицу, пытаясь уловить запах алкоголя.

Но он резко отшатывается, словно только что осознав, что я здесь.

– Не надо.

Я прикладываю руку к задней части его шеи, а затем ко лбу – и то и другое горит под струями горячей воды.

– Хватит, – рычит он, отстраняясь от меня и откидываясь на кафель. – Просто уйди. Выметайся.

Я поворачиваю кран, делая воду немного прохладнее.

– Я сказал, выметайся! – кричит он на меня.

Я вздрагиваю.

Он обхватывает голову руками.

– Пожалуйста. Убирайся к чертовой матери.

Мои глаза наполняются слезами, и я стискиваю зубы, чтобы не дать им пролиться. Я не знаю, как ему помочь.

Смотрю на жалюзи, опущенные на маленьком окне под потолком, сквозь которые пробиваются лишь жалкие лучи света.

И свет выключен.

Точно так же, как теперь всегда темно в его комнате, и как он хочет быть только один.

Не думаю, что это для того, чтобы отгородиться от мира, потому что если бы это было так, то это бы помогало. Это для того, чтобы притвориться, будто его не существует.

Если его никто не видит, значит, его на самом деле здесь нет. Он не жив.

Так он фантазирует о смерти.

Я протягиваю руку, касаясь его виска, перебираю пальцами волосы.

Но он отталкивает мою руку, и я ахаю, когда он выплевывает мне в лицо:

– Выметайся!

А затем он с силой бьется затылком о стену; я вскрикиваю, хватая его, прежде чем он успевает сделать это снова. Забираюсь в ванну, нависаю над его коленями, обхватываю его руками и кладу ладонь ему на затылок.

Он вырывается, пытаясь скинуть меня, но я просто держу его, уткнувшись лицом ему в шею.

– Мне никто не нужен! – огрызается он. – Я просто хочу... Пожалуйста, я просто хочу исчезнуть. Просто хочу исчезнуть.

Он пытается оттолкнуть меня, но я держусь крепко, вся дрожа.

– Не смотри на меня, – говорит он. – Пожалуйста, не смотри на меня. Ты должна уйти.

Он толкает меня еще несколько раз, но с каждым разом всё слабее, пока наконец не сдается. Его руки опускаются, и он просто дрожит в моих объятиях.

– Пожалуйста... не надо... – он опускает голову, поворачивая ее влево-вправо, прячась от моего взгляда, но я притягиваю его к себе и наклоняюсь близко к его уху, чтобы он мог услышать меня сквозь шум воды.

Я шепчу:

– Ты можешь позволить одному человеку увидеть тебя таким. Только одному.

Слезы текут по моему лицу; я тянусь назад, задвигаю шторку, закрывая нас от всего остального мира. Тяжелые вздохи сотрясают его тело, но он больше не сопротивляется. Прижавшись грудью к его груди, я касаюсь его лица и склоняю голову рядом с его, вдыхая и выдыхая. Снова и снова, пока не чувствую, что его грудь поднимается вместе с моей, и мы оба дышим в унисон.

– Одному человеку, – выдыхаю я.

Его тело медленно успокаивается; я провожу большим пальцем по его лицу, удерживая его, и чувствую разницу между горячей водой и теплыми слезами.

Он смотрит на свой живот.

– Не заставляй меня уходить отсюда.

Вода стекает по моему лицу. Он может оставаться здесь вечно, если захочет.

– Позволь мне остаться с тобой, – это моя единственная просьба.

Я сижу на нем, согнув одну ногу и упираясь ступней в дно ванны, прижимаясь губами к его виску.

Он слишком горячий.

– Мне нужно тебя охладить, – говорю я ему. Дотянувшись до крана, поворачиваю его вправо, добавляя холодной воды. Он слегка вздрагивает, но ничего не говорит.

Я чувствую, как напрягается его челюсть под моей рукой; не знаю, сколько мы так сидим, но достаточно долго, чтобы внизу начали хлопать двери. Дом пустеет: его братья уезжают на работу, дети отправляются к няне и в школу, а затем я слышу, как шум моторов затихает вдалеке.

Я добавляю еще холодной воды, а потом еще немного.

Когда он снова заговаривает, его голос звучит мягко и тихо.

– Иногда мне просто хочется остановиться, Крисджен, – говорит он мне, по-прежнему не глядя в глаза. – Так плохо было не всегда, но когда накрывает, я не могу вспомнить, когда было хорошо. Мне здесь не нравится.

Я глажу его щеку большим пальцем. Здесь – в смысле в Саноа-Бэй? Или здесь – в смысле в жизни?

Я не спрашиваю. Я бы не знала, что сказать.

Всё, что я знаю, это то, что иногда я тоже это чувствую. Люди делают жизнь сложной. Даже те, кто нас любит, приносят с собой давление и обязательства, и я не исключение. Мы все виноваты в том, что усложняем чью-то жизнь.

Но он чувствует это слишком долго. И чувствует это острее, чем другие люди. Такое бывает.

Раздается приглушенный стук в дверь где-то вдалеке.

– Крисджен? – слышу я чей-то голос. – Ты дома?

Арасели. Кажется, она стучит в дверь спальни Лив.

Мейкон вздрагивает.

– Не надо... – говорит он. – Не позволяй ей увидеть меня.

– Я заперла дверь, – успокаиваю я его.

Я повышаю голос.

– Я здесь, – кричу я Арасели. – Скоро выйду.

Она замолкает, и я не трачу время на то, чтобы гадать, что она думает о том, почему мой голос доносится из душа Мейкона.

– Не торопись, – наконец говорит она, уже ближе. – Я занесла твою зарплату.

– Спасибо.

Через мгновение я слышу, как внизу закрывается дверь; наверное, мне стоило попросить ее передать Мариетт, что я опоздаю.

– Можешь сделать еще холоднее, пожалуйста? – просит он меня.

Я делаю. Закрываю глаза и чувствую, как он делает глубокий вдох. Вода льется мне на волосы, словно водопад.

– Так лучше, – говорит он.

Его плечи расслабляются. Я слезаю с него и сажусь рядом в ванне.

Наконец он снова открывает глаза.

– Не говори им.

Я хочу пообещать ему, что не скажу, но не уверена, что это будет правильно. Он быстро падает в бездну. Что, если он покончит с собой, а я буду жалеть, что не испробовала всё?

– Я не хочу, чтобы ты уходил, – говорю я.

Это всё, что я знаю наверняка.

Слизав воду с губ, он выглядит так, словно собирается что-то сказать, но ему требуется несколько секунд, чтобы произнести слова.

– Я... – он делает вдох. – Я не знаю, почему я так себя чувствую. Раньше такого не было, – его тон становится немного тверже. – И именно это выбивает почву из-под ног, потому что ты не знаешь, как это исправить.

Я знаю, что волшебных слов не существует.

– Это просто черная туча, которая нависает над тобой и преследует по пятам, – говорит он мне, и я вижу, как в его глазах снова собираются слезы. – Если ты голоден, ты ешь. Если ранен, идешь к врачу. Если опаздываешь, едешь быстрее. У меня есть дом, здоровая семья, немного денег в банке, свой бизнес, средства, чтобы обеспечивать себя и тех, кто рядом, так почему я так себя чувствую? Как мне это остановить?

Устали бороться. Устали от проблем. Устали от того, что ничего никогда не меняется... Устали от денег. От людей. От самих себя. В тот день он говорил о себе.

– И в такие моменты, – продолжает он, – я точно понимаю, почему она не смогла продержаться до понедельника, когда могла бы пойти к другому врачу. Она не могла терпеть это чувство ни секундой больше. Она просто хотела, чтобы это прекратилось. С нее было хватит.

– Я хочу женщину. Хочу детей, – говорит он мне. – Я вижу ее в своей голове, Крисджен. Моего ребенка внутри нее, который будет точной ее копией, и я знаю это, когда смотрю ей в глаза в душе. Я хочу этого. Я хочу всего этого.

Он сглатывает, его кадык слегка дергается.

– Но именно поэтому она это сделала, – говорит он. – Теперь я знаю, почему моя мать это сделала. Она любила нас слишком сильно, чтобы позволить нам видеть ее слабой хотя бы на минуту дольше. Она перестала быть с нами задолго до того, как умерло ее тело, и просто больше не могла выносить осознание этого. Моя женщина где-то там, и я позволю ей найти другого мужчину, потому что меня убьет, когда я ее подведу. Я не хочу, чтобы она видела это. Я не хочу, чтобы кто-либо из них это видел, – слезы текут по его лицу, он крепко зажмуривается и отворачивается. – Просто уйди. Пожалуйста, просто уйди.

Я вытираю воду с глаз. Я ничего не скажу Арми или остальным. Пока. Он говорит, а это уже больше, чем пятнадцать минут назад.

– Моя бабушка по материнской линии тоже покончила с собой, – говорю я ему. – Таблетки. Примерно в то же время, что и твоя мама, если так подумать.

Именно тогда всё пошло наперекосяк у моей мамы и в браке моих родителей.

– Мне было всего десять, поэтому я мало что помню, – говорю я, – но я точно помню, что до этого семья была очень дружной. Моя мать и ее братья с сестрами виделись постоянно, вместе проводили праздники, их дети – мои двоюродные братья и сестры – все были лучшими друзьями. Мы были семьей.

Теперь он дышит ровно; холодная вода, к счастью, помогает.

– С тех пор мы почти не виделись, – рассказываю я ему. – Как бы ни было разбито ее сердце, как бы отчаянно она ни жаждала покоя от того, через что проходила, она была тем клеем, что нас связывал. Возможно, она думала так же, как и ты, как твоя мама – что она избавляет нас всех от боли. Избавляет от необходимости возиться с ней. Избавляет от сердечной боли из-за ее сердечной боли, но... ее жизнь была важнее, чем она думала, – я больше не плачу из-за этого, но трудно не представлять, какой была бы жизнь – какой была бы моя мама, – если бы бабушка знала, как сильно ее любили. – Наша семья развалилась после ее ухода. Она не была обузой или слабой. Она была так важна для нас.

Я смотрю на него.

– Никто не может сказать тебе, что ты обязан остаться, – я не могу сдержать катящиеся слезы. – Никто не знает, каково это, и ты живешь не только ради того, чтобы спасать всех остальных от них самих.

Мне требуется минута, чтобы успокоиться, потому что мне хочется кричать ему, что он должен остаться. Что мы будем без тебя делать? Ты должен о них заботиться.

Это всё, что удерживало его здесь до сих пор, и это больше не работает.

Я могу сказать лишь то, что знаю наверняка.

– Будут тяжелые дни, Мейкон. Будет еще больше таких дней, как этот. Когда будет по-настоящему больно просто встать на ноги. Смотреть людям в глаза.

Мне хочется прикоснуться к нему – к его руке, хоть к чему-нибудь, – но я сдерживаюсь.

– Но будут и такие дни, до которых никто не сможет дотянуться, – шепчу я. – Будут дни, когда ты будешь самым сильным человеком в комнате, и без тебя они бы не справились. Будут дети, и поездки на машине, и укрытия от ураганов с пивом и фильмами, и бои едой, и младенцы, и мороженое в кофейных кружках.

Его голова слегка поворачивается, и я вижу его глаза.

– И ранние утра в теплых постелях, – говорю я, – когда за окном льет дождь и звенят «музыки ветра», а ты обнимаешь ее, и эти чувства, которые ты испытываешь сейчас, кажутся такими далекими, и ты не можешь перестать ее целовать. Тебе понравится быть живым.

Он закрывает глаза, словно это воспоминание, и она реальна, и он хочет ее.

Я держу его за локоть с внутренней стороны, и наконец он опускает на меня взгляд. Его карие глаза блестят, белки покраснели, но, боже, в этот момент он выглядит моложе Трейса.

– Ненавижу, что ты видишь меня таким, – говорит он едва слышным шепотом.

Я слегка улыбаюсь и повторяю:

– Ты можешь позволить одному человеку увидеть тебя таким, – и прижимаюсь щекой к его плечу. – У меня стальные нервы.

Время идет, крошечный лучик солнца в комнате ползет по полу; я вытаскиваю его из душа и помогаю надеть джинсы. Зашториваю окна, включаю вентилятор, чтобы заглушить шум, переодеваюсь в одну из его футболок и спортивные штаны, а затем ложусь с ним на кровать. Обнимая подушку, я лежу лицом к нему, а он – ко мне; я наблюдаю за ним еще долго после того, как он засыпает. Парни возвращаются домой, детский смех вместе с запахом пиццы поднимается по лестнице и проникает сквозь дверь; я хочу, чтобы он поел, но не стану его будить. Ему нужно проспать целую неделю.

Шумит вода, время купания, дети в постели, комнату Мейкона никто не беспокоит; я снова просыпаюсь, переворачиваюсь и вижу, что уже начало двенадцатого ночи. В доме тихо. Я придвигаюсь ближе; тепло его тела вызывает легкое покалывание под моей кожей. Он спит, и я как можно тише выбираюсь из постели, покидая комнату.

Внизу все комнаты пусты, и когда я захожу на кухню, вижу только Арми, сидящего за столом в темноте. Он потягивает виски из стакана.

Я выдвигаю стул и сажусь, глядя на него, хотя он на меня не смотрит.

– Та история, которую ты мне рассказывал, – спрашиваю я, – о мужчине, который хотел заплатить вам с Мейконом, чтобы вы переспали с его женой...

Он не шевелится.

– Мейкон сделал это, да?

Арми крутит стакан по столу, его челюсть напрягается, пока он не отрывает от него взгляд.

– Ты не смог. Ты ушел, – говорю я. – А он остался.

То, что он ничего не говорит, само по себе является достаточным ответом.

Теперь всё обретает смысл.

– Вот почему он почти не появляется в Заливе, – в голове всё кружится. – Вот почему он никогда не ходил на игры Лив.

Я знала, что она пыталась делать вид, будто всё понимает, но это было не так. Да и как она могла? Она понятия не имела, какое дерьмо он носил в себе.

Арми делает глоток из стакана.

– Делать то, что должен, ради выживания – в этом нет никакого благородства, если твоя душа не может выжить вместе с тобой, – заявляет он. – Теперь Мейкон это знает.

Я встаю.

– У него не было выбора, Арми: ему пришлось стать способным на всё, – я смотрю на него сверху вниз. – И ты делал ставку именно на это с каждым шагом, который уводил тебя всё дальше от того дома, когда ты оставил его там одного.

22

Мейкон

Долгое время я радовался, что родился первым. Не потому, что статус старшего давал мне больше власти, или потому, что мне не приходилось делиться своими вещами и у меня всегда была своя комната, а потому, что я получил возможность уйти первым. Это был идеальный способ сказать «пошел ты» моему отцу, который считал, что раз я его сын, значит, я должен помогать ему растить детей, готовить еду, менять подгузники, стирать...

Как только мне исполнилось восемнадцать и я окончил школу, я свалил. Записался в армию и уехал подальше, почти не вспоминая о матери, потому что за годы, прошедшие под постоянной угрозой, нависшей над нашими головами, я перестал верить, что она когда-нибудь это сделает. Я этого не хотел. Просто я больше не мог там оставаться. Всё будет хорошо. Жизнь для нее становилась легче. Дети подрастали. Всё как-нибудь само образуется.

Однако шутка обернулась против меня. Пять лет спустя меня вызвали домой на похороны, а два месяца спустя – на еще одни. В двадцать три года я стал единственным опекуном и кормильцем четверых несовершеннолетних, а родители не оставили нам ничего, кроме этого дома.

Но я жалел о том, что вообще уехал. Не потому, что думал, будто мое присутствие принесло бы матери какую-то пользу, а потому, что бремя старшего легло на плечи Арми, когда я ушел. И он этого не заслуживал. Я уже тогда был зол, каждый день борясь с туманом в голове. А он добрый и спокойный, терпеливый и душевный. Он не заслуживал этого стресса. Он заслуживал брата, который бы его не бросил.

И он заслуживает Крисджен.

Я провожу пальцем по локону ее волос, спадающему на щеку и шею, кончик которого лежит на одной из моих подушек, и снова перевожу взгляд на ее закрытые глаза. Моя рука согнута под головой, я лежу лицом к ней, а она – ко мне; занавески развеваются от утреннего ветерка. Вчера вечером она открыла мои окна. Должно быть, сделала это, пока я спал, но свежий воздух – это приятно. В комнату врывается запах цветов и свежей земли, слышен шелест пальмовых ветвей на ветру.

Но я чувствую и ее запах. Этот аромат духов в ее шампуне и кокоса на ее губах, и мне хочется, чтобы она снова обняла меня, чтобы я мог закрыть глаза и притвориться, что солнце никогда не взойдет.

Он заслуживает ее. Хотя я не хочу говорить ей, чтобы она уходила.

И тут она моргает, ее глаза открываются всё шире, и я наблюдаю, как ее взгляд фокусируется, и она понимает, что я смотрю на нее.

Мы лежим так какое-то время, и я знаю, что она хочет спросить, всё ли со мной в порядке. Не нужно ли мне чего-нибудь. Но, к счастью, она этого не делает. Я так устал.

Приподнявшись, она проверяет время на телефоне и снова смотрит на меня.

– Мне нужно будить детей, – тихо говорит она.

Я молчу, пока она поворачивается, чтобы вылезти из кровати, но затем... она возвращается, наклоняется и оставляет поцелуй на моей щеке.

Весь адреналин в моем теле устремляется к этому единственному месту.

Она разворачивается, спрыгивает с кровати и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь.

Я сажусь; меня накрывает волна тошноты и головной боли. Смотрю в сторону и вижу, что она оставила мне стакан воды. Беру его, выпиваю залпом, спускаю ноги на пол и медленно встаю. Стены сужаются, и я не знаю, то ли это от того, что я ничего не ел с позавчерашнего дня, то ли от того, что проспал почти сутки, но я заставляю себя дойти до ванной. Снова наполняю стакан, выпиваю и наливаю еще, пью, пока жажда не отступает.

Однако тошнота подкатывает к горлу, и я бросаюсь к унитазу, извергая из себя всё, что только что выпил. В желудке нет еды, но меня рвет и рвет, пока не выходит всё до последней капли.

Я споласкиваю рот и опускаюсь на край ванны, пытаясь унять бурление в животе.

Дом начинает просыпаться. Смех. Дети. Скрип открывающихся и стук захлопывающихся дверей. Мне не хватает сестры в доме. Она бы держала всё это дерьмо под контролем.

Я смотрю в пол, пытаясь почувствовать ноги под собой. Пытаясь встать.

Вставай. Иди. Вставай.

Еще один день. Такой же, как вчера.

Встань. Не думай. Встань. Вставай. Работай. Не думай. Сделай дело. Почини что-нибудь. Построй что-нибудь. Машину. Мотоцикл. Сломанную ставню. Дверь на задний двор. Отключись. Двигайся.

Шевели, блядь, поршнями.

Еще один день. Такой же, как вчера.

Я не могу выйти из комнаты. Не могу заставить мышцы слушаться.

Крепко зажмуриваю глаза, чувствуя влагу под веками.

Я не хочу видеть людей. Не могу разговаривать. Не выношу разговоров. Такое чувство, будто все вокруг меня катаются на карусели, кружатся и смеются, а я теряю равновесие. Меня шатает. Я сейчас упаду.

Как они могут просто проживать свои дни и не чувствовать, насколько всё холодное? Я не могу просто делать вид, что мне не холодно.

Я тру лицо руками. О чем я, блядь, вообще говорю? Они не чувствуют этого, потому что не чувствуют. Потому что этого не происходит. Почему это чувствую я?

Блядь.

По лестнице плывет музыка. Танцевальная музыка Крисджен. Я представляю, как она танцует на кухне. Мое сердце бьется.

Я чувствую пол под ногами.

Встаю и стягиваю штаны для сна. Натягиваю джинсы и футболку, рывком открываю дверь спальни. Ни с кем не сталкиваюсь, спускаясь по лестнице, надеваю ботинки и выхожу через парадную дверь. Несколько секунд стою на улице, прежде чем повернуть налево, в сторону ресторана.

Открыв заднюю дверь, я вхожу в почти пустое заведение и нахожу Мариетт у кухонного стола. Она всегда приходит рано. Как и я, она предпочитает работать в тишине.

Она слышит меня и оборачивается с ножом для чистки овощей в руке. Затем расслабляется и возвращается к работе. Я сажусь на ящики рядом с морозилкой; в голове всё еще стучит.

Я люблю ее. Кровное родство или нет – она семья.

Она была мне матерью, когда мне это было нужно. Не тогда, когда мне было пять, десять или пятнадцать. А когда мне было двадцать три, двадцать семь и тридцать. Когда я понял, что жизнь становится только сложнее, и что мы все – лишь заготовки, которые дорабатываются до самой смерти.

Подойдя ко мне, она берет меня за подбородок, приподнимает его и осматривает мое лицо.

Вернувшись к столу, берет кружку и наливает чай из стоящего рядом чайника.

Несет его мне.

– Пей.

Я киваю, забирая кружку.

Пью медленно, но глотки становятся всё больше и больше, и, к счастью, желудок это принимает. Честно говоря, я никогда не любил чай, но тепло успокаивает.

Я ставлю пустую кружку, пока она нарезает овощи на день.

– Как часто ты думаешь об этом? – спрашивает она.

Когда я не отвечаю, она смотрит на меня, а я – на нее.

– Ты уже пробовал что-нибудь сделать? – настаивает она.

Я качаю головой, давая ей хотя бы это.

Если бы я что-то попробовал, меня бы здесь не было.

Она перекладывает нарезанный сельдерей в контейнер, закрывает крышкой, достает вымытую морковь из дуршлага и кладет на разделочную доску.

– Тебе стоит поговорить...

– Нет, – отрезаю я.

Я пару раз ходил к врачу, но прошлой ночью я сказал Крисджен больше, чем тому парню за три визита. Он был самодовольным и считал себя вправе указывать, и как только я совершил ошибку, упомянув о службе в армии, на этом всё и закончилось. Это стало для него простым и удобным объяснением всего, что со мной не так, хотя я признался, что чувствую себя скверно еще с детства.

Я знал, что есть и другая помощь – другие врачи, – но больше никогда об этом не думал. Я слишком занят, деньги слишком дороги, и никто в Заливе больше никогда бы мне не доверял, узнай они об этом. Особенно мужчины.

Поэтому я затолкал это поглубже. Я отключил мозг. В некоторые дни это даже не требовало усилий. Чувства приходили и уходили так же быстро.

Другие дни давались тяжело. А теперь, в последние месяцы, тяжело всегда. Шум бьет по ушам. Комнаты кажутся слишком тесными. Еда на вкус как песок.

– В последний раз, когда я видела твою маму, – говорит мне Мариетт, – она улыбалась и обнимала людей, она накрасилась и выглядела так хорошо, – она улыбается своим воспоминаниям, но затем улыбка меркнет. – Именно тогда мне стало страшно, потому что я поняла: она всё решила, – она режет морковь одну за другой. – Она была счастлива, потому что знала, что скоро всё закончится.

Меня здесь не было. Арми никогда мне об этом не рассказывал. А я никогда не спрашивал, какими были те дни перед концом.

– Моя голова – это чертова адская дыра всё время, – мои глаза горят от истощения. – Может, она думала, что станет обузой, если останется.

– И всё же никто не рад, что ее нет.

Люди могли бы обрадоваться, если бы не было меня. А может, и нет.

Может, Даллас и Трейс были бы счастливее, если бы не чувствовали себя обязанными оставаться. Может, Арми бы почувствовал, что у него есть своя собственная жизнь. Может, это я испортил Айрона.

– Ты всегда был другим, – задумчиво произносит Мариетт. – Даже в детстве ты был тише. Замыкался в себе. Обдумывал всё глубже, чем остальные. Чувствовал тьму и всегда замечал ее первым. Был слишком чувствителен к этому миру.

Она смотрит на меня сверху вниз.

– Но именно эта часть тебя и спасла нас. Мы всё еще здесь только благодаря тебе.

Я смотрю на свои колени, едва заметно качая головой.

– Мы с моей семьей можем оставаться здесь благодаря тебе, – продолжает она. – У людей есть еда в холодильнике, и они под защитой – благодаря тебе. Ты планировал, предвидел и выворачивал свой мозг наизнанку, просчитывая каждый следующий шаг, чтобы защитить то, что принадлежит нам. Ты слишком много думаешь и прячешься, так что никто толком тебя не знает. Это делает тебя пугающим и непредсказуемым. Никто не сможет сделать то, что делаешь ты. У Арми кишка тонка. Трейс и Айрон хотят другого, а Даллас хочет сжечь всё, что видит. Ты – тот, о ком мы знаем: он всегда будет здесь.

Я не могу на нее смотреть.

– Твои слабости – это твои сильные стороны, – говорит она мне. – Что бы я делала без тебя?

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как мышцы на руках напрягаются снова и снова.

Мариетт наливает немного супа в одноразовый контейнер и протягивает мне. Я беру его; тепло просачивается сквозь пластик к моей руке.

– Ешь, пока горячий, – приказывает она.

Я делаю глоток, затем еще один, съедаю кусочки курицы и лапшу, и чем больше ем, тем сильнее разгорается аппетит.

Я слегка улыбаюсь.

– Мне нравится твой суп, – шепчу я.

Она возвращается к работе.

– Это рецепт Крисджен, – говорит она. – Она готовит для тебя всю еду.

Мое тело согревается.

Я доедаю суп и возвращаюсь к дому; вижу, как Трейс выкатывает мусорные баки на дорогу, пока Даллас загружает пикап. Арми пристегивает Декса, чтобы отвезти к няне, а Марс выбегает из дома с обедом и рюкзаком.

И мне не пришлось ни на кого орать, чтобы всё это было сделано.

Арми останавливается и смотрит на меня. Я отворачиваюсь и иду к гаражу, открываю кран со шлангом. Стягиваю футболку, отбрасываю ее в сторону, наклоняюсь и подставляю затылок под струю ледяной воды.

Это помогает. Я стою так с минуту, пока не замерзаю настолько, что даже при желании не смог бы ни о чем думать, и чувствую, как под кожей закипает прилив энергии. Закрываю кран и снова натягиваю футболку.

Подхожу к пикапам в тот момент, когда они собираются садиться внутрь. Медлю секунду, но заставляю себя произнести:

– Я поеду с вами.

Арми замирает, так и не закрыв дверь. – А?

– Я возьму «Фокс Хилл» вместе с Трейсом.

Я направляюсь к другому пикапу, кивком приказывая Трейсу бросить мне ключи.

Он вздыхает, обходя машину со стороны пассажирской двери.

– Ну и как мне теперь бухать на работе? – ворчит он. – Дерьмо.