Текст книги "5 Братьев (ЛП)"

Автор книги: Пенелопа Дуглас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 30 страниц)

Например, выбросить склизкий зеленый лук из холодильника.

Но потом я нахожу прокисшее молоко, зеленую колбасу (которая не зеленая из-за того, что в ней шпинат) и три открытые бутылки кетчупа, которые стоило бы слить в одну. И не успеваю оглянуться, как я уже вытаскиваю всё из холодильника и вымываю его до блеска. Затем перехожу к морозилке и выбрасываю просроченные продукты из кладовой.

Я организую дополнительное мусорное ведро для сортировки отходов, в которой они только-только начали принимать участие. Сообщу им эту новость сегодня вечером. Затем я пылесосом собираю весь просыпанный рис из кухонных ящиков и шкафчиков.

Нахожу какие-то свечи и расставляю их, зажигая, потому что пламя свечей – это красиво, а затем ставлю томиться на плиту ранний ужин, прежде чем закончить мыть посуду.

Не знаю, сколько времени проходит, но я как раз заканчиваю, запустив посудомойку и домывая руками сковородку из-под завтрака, когда распахивается дверь в гараж. Мейкон входит и останавливается, увидев меня.

Он смотрит на меня, а мой взгляд на мгновение опускается на его потную грудь и оливковую кожу, и на то, как джинсы висят на его бедрах без ремня. Он теряет вес. Я резко перевожу взгляд обратно на сковородку в раковине.

– Что ты делаешь? – спрашивает он. – Почему ты не на работе? – в его тоне звучит упрек, но не такой, как когда он разговаривает с братьями. Скорее, он просто неприятно удивлен.

– Я, эм... – перед глазами всё плывет, а сердце снова начинает биться быстрее. – Я просто хотела провести день в тишине. – Я встречаюсь с ним взглядом, – сестра Арасели подменяет меня.

Он сдвигает брови, глядя на посуду.

– Ты убираешься.

Теперь в его голосе слышится растерянность.

– Ну, я умею это делать, – отшучиваюсь я. – Когда захочу.

Он бросает на меня взгляд, и клянусь, на его губах почти проскальзывает улыбка. В течение следующих пары часов он заходит и выходит несколько раз: берет попить, моет руки, снимает телефон с зарядки.

Я убираю гостиную и приступаю к полам; приподнимаю угол дивана, чтобы скатать ковер и вынести его на улицу.

Я поднимаю его, но ни за что не смогу взвалить себе на плечи. Таща его по полу, я резко останавливаюсь, понимая, что кто-то его тянет. Оглянувшись, вижу, как Мейкон поднимает один конец и кладет себе на правое плечо, и я делаю то же самое со своим.

– Спасибо.

Мы выносим его на улицу, вешаем на забор проветриваться, и я возвращаюсь, чтобы подмести и помыть полы.

Он поднимается наверх, и я начинаю потеть в ту самую секунду, когда он заходит в свою комнату. Он заметит пропажу пистолета.

Мне кажется, что каждая мышца в моем теле напряжена до предела целых десять минут, пока я жду, что он оторвет мне голову в порыве гнева.

Но когда он спускается, его волосы мокрые после душа, на нем чистые джинсы, и он даже не смотрит мне в глаза.

Я выдыхаю.

Высыпаю мусор из совка в ведро, а он подходит к плите и приподнимает крышку кастрюли.

Изучает ее содержимое мгновение, а затем спрашивает:

– Что ты готовишь?

Ну, если он не может определить, это не очень хороший знак.

– Я нашла это в коробке с рецептами, – я откладываю совок, беру карточку и показываю ему. – «Ропа вьеха», – я пытаюсь снова, более правильно: – Ропа... вьеха?

Он смотрит на карточку; в его глазах что-то мелькает, а затем он берет ложку.

– Свинина? – спрашивает он, изучая ингредиенты.

Я киваю.

– Моя мама использовала говядину.

– О, – я перечитываю карточку, пока он пробует блюдо. – Там было написано, что подойдет любое мясо.

– Так и есть.

Я смотрю, как он возвращает ложку и крышку на место, и говорю ему:

– Наверное, нужно больше соли. Я заметила, что у меня вкусовые рецепторы менее чувствительны, чем у всех остальных на этой стороне путей.

– Неплохо, – бормочет он, поворачиваясь к холодильнику. – Если им понадобится больше соли, сами добавят.

Он берет газировку, ставит ее на столешницу и поворачивается ко мне. Я вздрагиваю, когда он берет мое лицо в свои руки, и смотрю на него широко раскрытыми глазами, пока он наклоняется ближе. Но затем он поворачивает мое лицо из стороны в сторону, и я понимаю, что он осматривает мои синяки.

– Если это когда-нибудь повторится, я сам сделаю выводы о том, кто за это в ответе, и разберусь с этим. Ты поняла?

Значит, если я ему не скажу, он догадается. Я не хочу, чтобы они рисковали из-за меня.

Я отстраняюсь, беру тарелку, накладываю рис с рагу и протягиваю Мейкону.

Но он качает головой:

– Я не голоден.

Он берет газировку и направляется к двери в гараж, а я сажусь с тарелкой, достаю вилку из корзинки, чтобы поесть в одиночестве.

А в следующий миг он с силой захлопывает дверь, подходит к плите и накладывает себе еду.

Я улыбаюсь про себя. Он садится во главе стола, а я смотрю на него с другого конца, наблюдая, как он ест.

Он заполняет собой всю комнату. Весь дом. Я видела его злым. Видела тихим. Я никогда не видела его счастливым. Или влюбленным. Или напуганным.

Где он всё это прячет?

Он источает апатию. Бесстрастие. Равнодушие. Контроль. Ничего больше не прорывается наружу. Неудивительно, что он болен.

– Что?

Я ерзаю на стуле, понимая, что всё еще пялюсь. Он не смотрит на меня, пока жует, но знает, что я за ним наблюдаю.

Я макаю палец в свою тарелку и облизываю его, пробуя подливку.

– Помню, я слышала о тебе еще в детстве, – начинаю я рассказывать. – Один мужчина здесь ударил свою жену, и ты засунул его руку в крутящееся колесо мотоцикла. Это правда?

Он не отвечает. И не смотрит на меня.

Дом впервые кажется умиротворенным. Тихим.

Я медленно вдыхаю.

– Вы с Арми продавали наркотики, чтобы оплачивать счета после смерти родителей? – я повторяю еще одну историю, которую слышала.

Всё еще никакой реакции.

– Ты хорошо кормишь аллигаторов?

Его губы дергаются, и я это замечаю. Улыбка, пока он смотрит на свою еду, откусывая еще кусочек.

Внутри вспыхивает гордость.

Я продолжаю:

– В поле с высокой травой прямо перед заливом, с видом на остров Дель Миа, ты разрешаешь дуэли, – озвучиваю я еще один слух.

Он качает головой, позабавленный.

Я вожу вилкой по тарелке. – В некоторых могилах на кладбище Санта-Мария спрятаны сокровища.

По-прежнему без комментариев.

– Ты режешь себя и заставляешь людей пить твою кровь, чтобы они доказали свою преданность, – говорю я ему.

Его грудь содрогается. Думаю, это смех, но не вырывается ни звука. Он берет еще один кусок.

– У тебя есть гарем жен? – спрашиваю я.

Он выгибает бровь, и я чувствую, как он закатывает глаза, хотя он этого и не показывает.

– И каждую девушку, – говорю я ему, – на ее восемнадцатилетие должны приводить к тебе, чтобы ты мог воспользоваться правом первой ночи.

– Иисусе, блядь, Христе... – шепчет он себе под нос.

– А еще говорят, что ты тайно владеешь частью Сент-Кармен, – наконец он смотрит на меня. – В смысле, недвижимостью?

– В смысле, людьми. Говорят, что некоторые дети – твои. Что у тебя есть план по выведению нашей породы.

Он не может сдержаться. Он смеется, склонив голову, всё еще сжимая вилку. Затем смотрит на меня с недоверием.

– Какого хрена? – он зачерпывает еще одну порцию. – Я звучу как дьявол.

Я рада, что он улыбается. Уверена, он знал о некоторых слухах, которые о нем распускают, и, вероятно, его это никогда не задевало. Мейкон знает, что люди глупы. Он всегда знал: если ты редко появляешься на людях, они начнут придумывать о тебе истории. Это играло ему на руку. Ореол таинственности питает страх, а страх – это власть.

Я набираю еду на вилку.

– Что бы я ни слышала, я никогда не считала тебя монстром, – говорю я. – Клэй повезло, что у нее есть отец, готовый заплатить любую цену, чтобы защитить ее, но меня всегда восхищала Лив: ведь ради того, чтобы ее накормить, ты был готов на всё. Даже не зная тебя лично, я понимала, что ты прольешь за нее кровь.

Он смотрит на меня, и импульс простреливает от моего сердца в живот.

– И я верила только в первые три вещи, – говорю я ему с улыбкой.

Он берет солонку и щедро посыпает свою еду.

– Просто держи свою задницу подальше от кладбища, окей?

Я смеюсь, видя его полуулыбку и светлые глаза. Светлее, чем я когда-либо их видела.

И именно в этот момент я понимаю, что не брошу эту семью, пока не буду уверена, что кто-то его любит. Пока он не окажется в ее объятиях.

20

Крисджен

Я чищу зубы, стирая рукой пар с зеркала. В душе шумит вода, а я опаздываю. Быстро сплевываю пасту в раковину и продолжаю чистить. Засос окрашивает кожу чуть выше ключицы, а моя майка растянута от того, что под ней хозяйничали руки Арми. Я улыбаюсь своему отражению и снова сплевываю. Приятно быть с кем-то, кто добр к тебе. Проявляет нежность на публике. С кем-то ласковым.

В дверь вваливается Трейс с полузакрытыми глазами и темными волосами, торчащими во все стороны. Он откидывает сиденье унитаза – мышцы его пресса напрягаются, когда он возится с ширинкой – и начинает мочиться прямо у меня на глазах.

Я замираю с зубной щеткой во рту.

– Серьезно?

Он приоткрывает один глаз, глядя на меня.

– Ничего такого, чего бы ты не видела раньше, – бормочет он.

Фу. Я сплевываю.

– Держу пари, ты говоришь это всем девчонкам.

Входит Даллас, тихонько посмеиваясь, и берет свою зубную щетку. Выдавив немного пасты, он начинает чистить зубы рядом со мной; мы по очереди пользуемся краном и споласкиваем рты.

Я ставлю свою щетку в стаканчик.

– Мне нужно отвезти детей в школу.

– Уже всё схвачено, – говорит Трейс, застегивая джинсы и спуская воду.

Он сжимает мою шею сзади в каком-то милом подобии объятия, даже не помыв, блядь, руки.

– Ты уверен? – спрашиваю я его.

– Не парься.

Наверное, он всё равно едет в Сент-Кармен.

– Спасибо, – кричу я ему вслед, когда он уходит, потягиваясь и зевая.

– Я вернусь к ужину, – говорит Даллас, ставя свою щетку в стаканчик. – Сделаешь тот сэндвич, который мне нравится?

– Я скажу Мариетт, – я откручиваю крышку ополаскивателя для рта. – Меня не будет дома.

– Куда ты собралась?

Но прежде чем ответить, я делаю глоток прямо из бутылки.

Вода в душе выключается, пока я полощу рот, и шторка резко откидывается. Мейкон завязывает полотенце на бедрах.

Я бросаю взгляд в его сторону – ровно настолько, чтобы немного ополаскивателя вытекло у меня изо рта. Рельефные мышцы его рук и плеч перетекают плавными линиями, а его длинный торс, узкая талия и золотисто-смуглая кожа на пару тонов темнее моей. Темные мокрые волосы спадают на лоб и нос, а брови делают его невероятно красивым, когда он злится. Мне почему-то хочется прямо сейчас его взбесить.

Не знаю, почему он не пользуется своим душем, но я не жалуюсь.

– Выметайся, – говорит он, выходя из ванны.

Даллас вытирает рот и бросает полотенце, направляясь к выходу. Я резко поворачиваюсь, чтобы выплюнуть ополаскиватель и последовать за ним, но Мейкон берет меня за руку и тянет обратно, прежде чем я успеваю это сделать.

– Не ты.

Он берет мое лицо в ладони, осматривая порезы и синяки, пока я стою с широко раскрытыми глазами и раздутыми щеками, полными ополаскивателя, который уже начинает жечь язык.

Он поворачивает мою голову из стороны в сторону.

– Заживает.

Я киваю.

Но затем он говорит:

– Ты не нанесла мазь прошлой ночью.

Как он мне и велел...

Как, черт возьми, он это понял?

Развернувшись, я ныряю к раковине, выплевываю жидкость и вытираю рот.

– Хочешь смузи? – спрашиваю я его.

Сквозь пар на зеркале я вижу его силуэт – он нависает у меня за спиной.

– Нет, – говорит он.

Я не двигаюсь, наблюдая за ним: он стоит там, почти на голову выше меня. Он не велит мне подвинуться – или уйти – и я замираю, когда он склоняет голову набок; жар его тела, находящегося так близко, согревает меня.

Что-то вибрирует у меня под кожей, и мне хочется почувствовать нечто отнюдь не нежное или ласковое, скрытое от посторонних глаз в темной комнате.

– Где Арми? – шепчет Мейкон.

Его дыхание вызывает мурашки на моей шее. Он знает, что Арми всё еще спит.

– Подними его ленивую задницу, – приказывает он мне.

И уходит.

Эти чертовы мужики...

Я и не подозревала, как сильно школьная юбка натирает бедра, пока не окончила школу. Разглаживая складки и заправляя черное поло своей старой школьной формы, я поднимаюсь по подъездной дорожке к «Фокс Хилл».

Кент Шарп, охранник, выходит из своей будки.

– Привет, – бодро бросаю я.

– Привет, милая, – он вынимает зубочистку изо рта. – Все твои одноклассники уже уехали.

Он не знает, что я уже выпустилась.

– О, я знаю, – я прохожу мимо него и поворачиваюсь, чтобы не разрывать зрительный контакт, продолжая идти спиной вперед. – Я забыла свой телефон на террасе.

– О-оу.

– Вот именно, – заявляю я. – Ты не против, если я...

– Конечно нет, – он отмахивается. – Скажи хостесу, он тебя проведет.

– Спасибо.

Развернувшись, я продолжаю идти, чертовски радуясь, что он не спросил, почему я не на машине. Я оставила ее на обочине шоссе. Не хочу, чтобы ее здесь видели.

Стрекочут сверчки за лужайкой, в деревьях, у ближайшего пруда квакают лягушки. Я обожаю свой город по ночам. Так много ночных созданий, и они такие шумные. Напоминание о том, что после захода солнца начинается совершенно другая вечеринка.

Бросаю взгляд направо, замечаю «Бентли Континенталь» моего отца – лобовое стекло уже починили – и снова смотрю вперед. Улыбаюсь Рейфу, когда он открывает для меня дверь в клуб. Он окидывает взглядом мою форму, но вопросов не задает.

Войдя внутрь, я не опускаю глаз и направляюсь прямиком к лестнице. Стараюсь выглядеть так, будто знаю, куда иду и что делаю, но при этом не слишком тороплюсь, чтобы не казалось, будто пытаюсь что-то скрыть.

Огибаю опорный столб и иду за лестницу, а не вверх по ней.

– Всё еще здесь? – окликает кто-то.

Я оглядываюсь через плечо и вижу Луиса Файна, хостеса из ресторана, который пересекает вестибюль, направляясь в бар.

Я отворачиваюсь и продолжаю идти.

– Да, нас тут несколько человек осталось!

– Хорошие детки, – воркует он. – Усердно трудятся.

Я иду дальше, заворачиваю за угол и скрываюсь из виду, шагая по длинному коридору. Академия Мэримаунт, моя альма-матер, в рамках требований для получения диплома устраивает три дня общественных работ в год. Мы собираем немного мусора на улицах, или стрижем газон какому-нибудь старичку, или выгуливаем собак больных людей, чтобы наши родители и учителя могли поделать фотографии и сказать: «Посмотрите, каких хороших людей мы выпускаем в мир».

Но, по сути, всё сводится к выходному дню, когда ты работаешь спустя рукава, тусуешься с друзьями, а потом сваливаешь пораньше, пока никто не видит, чтобы пойти на вечеринку у кого-нибудь в бассейне.

Кроме меня. В старшей школе я была той еще занозой во многих вещах, но дни общественных работ мне нравились. Никто не хотел ездить в дома престарелых, потому что старики всегда хотели поговорить, а я обожаю поболтать.

Однако многие студенты предпочитают проводить этот день в «Фокс Хилл». Здесь всегда полно известных профи, много мест, где можно спрятаться, и отличная еда. А если повезет, можно найти разносчицу напитков, готовую обслужить тебя за хорошие чаевые. Похоже, все нынешние ученики Мэримаунта уже разъехались после своей отработки, так что я не столкнусь ни с кем, кто мог бы меня выдать, но... это же и причина, по которой никто из персонала не обращает внимания на то, что несовершеннолетняя в школьной форме бродит тут одна.

Я открываю дверь, проскальзываю внутрь и закрываю ее за собой. Прохожу мимо трех кортов для ракетбола справа; резиновые мячики с грохотом отскакивают от стен.

Не сбавляя шага, проскальзываю еще в одну дверь, затем иду по коридору и тихо поворачиваю ручку последней двери слева.

Заглядываю внутрь.

В комнате возвышаются ряды длинных и коротких шкафчиков; на скамейках и на полу валяются полотенца, потому что богатые мужчины не убирают за собой. В женской раздевалке куда чище.

В глубине шумит душ, но в такой час я не вижу, чтобы кто-то ходил вокруг. Я прокрадываюсь внутрь, закрывая за собой дверь.

Ступая между двумя скамейками, я иду вдоль ряда, спиной к шкафчикам, пока не дохожу до конца прохода. Выждав, осторожно выглядываю из-за угла, но никого не вижу, поэтому спешу к следующему ряду. Остановившись у шкафчика 17-b, ввожу код. Один-два-семь-восемь-ключ. Тот же самый код, который мой отец использует для дебетовых карт, автозапуска машин и – я открываю шкафчик и улыбаюсь, видя то, за чем пришла – для своего телефона. Схватив его, я закрываю дверцу, пересекаю проход и прячусь в кабинке туалета.

Быстро достаю свой телефон, выключаю звук и прячу его обратно под юбку, прежде чем разблокировать телефон отца. Сначала захожу в сообщения, вижу переписку с Блейк Тайсон, его девушкой, и прокручиваю сообщения, пока не добираюсь до тех, что датированы прошлым годом.

Когда он еще жил дома.

Флорида – штат, где для развода не требуется указывать причину, и я уверена, что моя мать тоже не раз ему изменяла, так что не уверена, что использую это; но на всякий случай. Доказательство неверности может гарантировать опеку над детьми и алименты.

Я начинаю делать скриншоты и отправлять их себе на телефон, чувствуя, как он вибрирует в кармане от каждого уведомления. Замечаю письма от его адвоката, но пропускаю их, обнаружив вместо этого банковские выписки. Я их не просматриваю. У меня нет времени. Пересылаю документы себе, тщательно удаляя любые следы отправленных сообщений и писем, а также сами скриншоты.

Выглянув в раздевалку, засовываю его телефон обратно к остальным вещам и закрываю шкафчик.

Я с шумом выдыхаю, спина покрылась испариной. Не могу сказать, что нервничаю. Что он мне сделает, если найдет? Но я не хочу, чтобы он знал о моих планах и получил шанс замести следы.

Я уже собираюсь уйти, но останавливаюсь и смотрю в сторону душа, где он, без сомнения, смывает с себя пот после игры в ракетбол в среду вечером, прежде чем поехать домой к ней.

Какое-то время после того, как он ушел, я думала, что он не видится с нами, потому что переехал в Атланту. Обустраивается в новом офисе. В новом доме.

А потом узнала, что он вообще не уезжал из города.

Он должен был знать, что в конце концов я его увижу. И даже не попытался меня подготовить. Как будто моя реакция его не волновала.

Как будто я больше ничего не значила.

Вот как быстро всё может измениться.

Поразительно, как люди могут улыбаться тебе, целовать в лоб, хотя на самом деле никогда не хотели быть рядом. Не могу сказать, что меня теперь хоть что-то удивляет.

По крайней мере, теперь я узнала кое-что о себе благодаря поступкам моих родителей. Когда-нибудь я буду яростно защищать свою семью.

Я выскальзываю за дверь, ведущую к кортам для ракетбола, и снова направляюсь к выходу из клуба.

Отец Клэй стряхивает с себя длинное пальто, позволяя хостесу забрать его, пока его компания со смехом проходит в обеденный зал впереди него. Мой отец изменял моей матери, и я его терпеть не могу. Отец Клэй изменял ее маме, и всё же я не считаю его плохим человеком. Трагедия, которую они пережили – потеря младшего брата Клэй, – это то, чего я надеюсь никогда не испытать, и у меня не хватило бы наглости их судить.

Я стягиваю фаршированный гриб с подноса, который несут им вслед, и встречаюсь взглядом с отцом моей лучшей подруги, улыбаясь. – Спасибо, что защитили мою честь, мистер Коллинз.

И я отправляю гриб в рот, не останавливаясь поболтать, когда он поворачивается ко мне.

Мой собственный отец, несомненно, в курсе, что Джером Уотсон распространяет мою фотографию. Не думаю, что он врезал ему, как это сделал мистер Коллинз.

Я торопливо спускаюсь по подъездной дорожке, но кто-то хватает меня за руку. – Что ты здесь делаешь? – спрашивает Арми.

Я резко оборачиваюсь, но он прижимает палец к моим губам, не давая заговорить.

Он тащит меня через лужайку, в обход здания клуба, к неприметной двери под навесом террасы.

Я знаю эту дверь.

Комната Вулфа.

Он втягивает меня внутрь, и мы спускаемся по почти кромешно-темной лестнице.

Я вхожу в комнату и вижу Далласа и Трейса, стоящих возле стола, уставленного пивными бутылками.

Арми отпускает меня.

– Почему ты здесь? – снова спрашивает он.

А почему бы мне здесь не быть?

Вместо ответа я спрашиваю:

– А вы почему здесь?

– Мы тут работаем, забыла?

Трейс и Даллас молчат.

Они не должны здесь находиться. Не в этой комнате. Я сама здесь раньше никогда не была. Оглядываюсь по сторонам, подмечая несколько кожаных кресел и пару симпатичных пейзажей на стенах.

Но здесь очень темно и мрачно. И делать особо нечего. По крайней мере, из того, что я вижу. Ни телевизора, ни бара, даже книжных полок нет. Как будто развлечения приносят с собой. Я поднимаю глаза и вижу несколько отсеков в потолке. Опускаю взгляд, переминаясь в своих «Конверсах».

– У меня тут были кое-какие дела, – наконец признаюсь я.

Я была здесь сотню раз. Они забыли, что я из Сент-Кармен?

Арми подходит ко мне.

– Зачем ты хранишь секреты?

– Это весело, – я ухмыляюсь. – Чувствую себя вылитой Харли Квинн. Я только что провернула тайную операцию в одиночку.

– В Харли Квинн нет ничего тайного.

Справедливо.

– А как насчет того, что я просто сделала кое-что плохенькое?

– И не попалась? – допытывается он. – Женщина-кошка.

– Э-э, – я скрещиваю руки на груди. – Мне не идет черный.

Он делает меня бледной.

– Это выйдет нам боком? – Арми выглядит так, словно готов отчитать меня.

Я качаю головой.

– Если это и выйдет кому-то боком, то только мне.

Он подходит вплотную, глядя на меня сверху вниз так, словно я очаровательна.

– Мой отец здесь, – говорю я ему. – Я вскрыла его шкафчик и переслала себе скриншоты с его телефона. Его электронную почту, выписки по кредиткам, сообщения...

– Ты удалила скриншоты, которые сделала?

– Да.

– А корзину очистила? – вмешивается Даллас.

– Я не идиотка.

– Ты стерла сообщения, которые сама себе отправила? – спрашивает Трейс.

Я в притворном шоке округляю глаза и прикрываю рот рукой.

Когда Трейс склоняет голову набок и открывает рот, готовый отругать меня, я опускаю руку и хмурюсь.

– Да, придурок.

Я дитя цифровой эпохи.

Арми хлопает своими длинными ресницами над этими прекрасными глазами.

– Ты сделала это для матери.

Я пожимаю плечами.

– Моя мама – это моя мама, но она заслуживает свою долю. Как и мои брат с сестрой.

– А ты?

Я не отвечаю.

Думаю, я могла бы вытрясти из отца свой фонд на колледж, но я об этом не подумала. Не уверена, что вообще могу пока что-то требовать. Мне нужно изучить информацию, которую я только что добыла.

Но Трейс подходит ближе.

– У нее есть мы, – говорит он брату.

– А у нас есть она, – добавляет Даллас.

Они оба подходят ближе, вставая рядом с Арми, и комната внезапно кажется намного меньше.

Я разворачиваюсь и берусь за ручку двери, но чья-то рука накрывает мою. Я смотрю на кожаные ремешки вокруг его правого запястья.

– Я хочу ее, – слышу я голос Далласа позади себя. – Моя очередь.

Я замираю.

– Даллас, хватит, – говорит ему Арми.

Я поворачиваюсь и отхожу от Далласа на другую сторону комнаты.

Он стягивает с себя футболку и отбрасывает ее в сторону.

Я качаю головой.

– Прекрати.

Но, прежде чем я успеваю понять, что происходит, он ловит меня в свои объятия.

Однако не грубо. Хватка мягкая, нежная.

Складка между бровями делает его глаза страдающими, их зеленый цвет темнее, чем у Арми. Как камуфляж.

– Даллас, отпусти ее, – цедит Арми сквозь зубы.

Но Даллас не сводит с меня глаз.

– Я хочу ее.

Неправда.

Он хочет чувствовать свою власть.

Он хочет получить свою очередь, потому что думает, что мне было всё равно, с кем спать – с Айроном, Трейсом или Арми.

Но он шепчет так, чтобы слышала только я:

– Останься с нами.

Волоски на затылке встают дыбом.

Он проводит большим пальцем по моей щеке, подносит его к глазам, чтобы рассмотреть, и я вижу тонкую каплю крови из пореза на моем лице. Он засовывает палец в рот, и моя челюсть отвисает ровно на столько, чтобы он успел схватить меня за волосы на затылке и накрыть мои губы своими.

Мое рычание тонет в его рту; я толкаю его в грудь, но он не сдвигается ни на дюйм. Подхватив меня под бедра, он приподнимает меня.

– Давай отвезем тебя обратно в твой дом, – говорит он. – Мы позаботимся о тебе, а ты позаботишься о нас.

– Даллас...

Кажется, на этот раз это был Трейс, но я слишком ошеломлена, чтобы сосредоточиться.

Что, черт возьми, делает Даллас? Что значит...

И тут до меня доходит.

Ты позаботишься о нас, сказал он.

– Ты хочешь сделать мои фотографии? – спрашиваю я.

Он улыбается; Арми и Трейс медленно приближаются.

– Для начала, – отвечает Даллас.

– Нет, – говорит ему Трейс.

За ним следует Арми:

– Хватит. Пошли.

– Дайте ей самой принимать решения, – огрызается Даллас.

Я почти не дышу.

Я уже была с Арми и Трейсом. Почему бы не помочь им единственным доступным мне способом?

Во всяком случае, именно так думает Даллас.

Он бы унизил меня как средство достижения цели.

Но по какой-то причине я всё еще не сказала «нет». Я знаю, что Даллас не просит меня делать ничего такого, на что не пошел бы сам.

Он бы сделал это.

– Это поможет? – тихо спрашиваю я. – Конрой на камеру даст вам то, что вы хотите?

Он опускает меня на ноги, достает свой телефон и бросает его одному из братьев, но я не вижу кому.

Он прикасается к моему лицу.

– Мы вообще забудем, что там камера. Обещаю.

Он опускается передо мной на колени, не сводя с меня глаз, и начинает скользить руками вверх под мою юбку.

Я тянусь вниз и хватаю его за руки, но не убираю их.

– Включай камеру, Трейс, – говорит он. А затем второму брату: – Арми, сними с нее рубашку.

О боже мой.

Мне не хватает воздуха. Я задыхаюсь.

Арми делает шаг, Даллас начинает стягивать с меня белье; я судорожно вдыхаю и замираю.

Дерьмо.

Я собираюсь оттолкнуть его, но тут... кто-то громко прочищает горло, и я вскидываю глаза.

В открытом дверном проеме стоит Сантос; он такой огромный, что занимает его целиком.

Я судорожно вдыхаю, вырываясь из хватки Далласа и поправляя белье.

Какого хрена? Что я творила?

Трейс и Арми резко оборачиваются, Даллас выпрямляется. Я поправляю одежду, убирая с лица выбившиеся из хвоста волосы.

– Сантос? – выпаливает Арми. – Какого хрена ты здесь делаешь?

Я сглатываю пересохшим горлом, лицо горит.

– Мейкон велел привезти ее домой, – произносит Сантос.

Арми делает шаг вперед.

– Что?

– Как... – начинает Даллас, но замолкает.

А затем... они все переводят взгляд в угол комнаты позади себя. Я прослеживаю за их взглядом, ничего не замечая.

Но когда делаю шаг в сторону, свет от лампы падает на маленький кусочек стекла в углу, под самым потолком, над оленьими рогами.

Объектив. Арми говорил, что у них здесь камеры.

Мой подбородок дрожит. Мейкон только что всё это видел?

– Как ты так быстро добрался? – спрашивает его Арми.

Сантос смотрит на свои ботинки, намеренно игнорируя вопрос.

Арми горько смеется, качая головой.

– Что? – спрашиваю я его. Что тут смешного?

– Он приставил к тебе охранника, – говорит мне Арми.

Что?

Я в шоке пялюсь на Сантоса, не припоминая, чтобы видела его где-то поблизости, кроме как в ресторане. Зачем Мейкону приставлять ко мне охранника?

– С каких пор? – спрашиваю я Сантоса.

– С тех пор, как на тебя напали на «Баг Джеме».

Иисусе.

Ну, это объясняет, как он так быстро до нас добрался. Он уже был здесь. Всё, что нужно было сделать Мейкону, – это позвонить ему.

– Мы отвезем ее домой, – говорит Арми, беря меня за руку.

Но когда мы направляемся к двери, Сантос не двигается с места.

– В Залив, – приказывает он Арми. – Он хочет, чтобы она была дома сейчас.

– Это не ее дом.

– В Залив, – повторяет Сантос.

Арми сжимает мою руку, словно прикидывая, смогут ли они втроем справиться с Сантосом.

Я смотрю на Арми снизу вверх.

– Он этого не хочет, – говорю я. – А значит, он бы это не использовал.

Даже если бы я довела дело до конца.

Я высвобождаю руку и делаю шаг вперед.

– Я еду домой, – говорю я амбалу. – В свой дом.

– Мейкон велел привезти тебя к нему.

А затем он сгребает меня в охапку, выбивая из меня весь воздух, и перекидывает через плечо, как мокрую простыню.

Я кричу:

– Вы что, издеваетесь надо мной?

– Ублюдок, – цедит Арми.

Но никто не пытается его остановить; Даллас и Трейс не произносят ни слова, пока меня тащат к зданию, где припаркованы их пикапы.

Мы останавливаемся перед домом: все окна темные, ворота гаража закрыты. Парни выпрыгивают из пикапа, а я вылезаю из маминого «Ровера»; Сантос сидел за рулем моей машины. Он не доверил мне вести ее сюда, и хотя я немного повозмущалась, он был прав. Я ни за что на свете не хочу сейчас смотреть Мейкону в глаза.

Мы входим через парадную дверь; ставня наверху хлопает по дому от ветра; Трейс и Даллас озираются по сторонам, потому что нервничают не меньше меня. Поворачиваем в гостиную и видим Мейкона: он сидит в кресле, струйка дыма от сигареты поднимается между его пальцев.

Арми делает шаг вперед:

– Мейкон...

– Оставьте ее здесь, – это всё, что он говорит.

Я смотрю на Трейса, и он бросается вперед:

– Мейкон...

– Скройтесь с глаз моих, на хуй.

У меня ком в горле. Дерьмо.

В голове вспыхивает образ контейнера, который он держит на заднем дворе.

Я смотрю на Арми: он замирает на секунду, но потом я киваю ему. Со мной всё будет в порядке.

Арми медлит, но отступает. Даллас и Трейс следуют за ним вверх по лестнице.

Затушив сигарету, Мейкон встает и подходит ко мне. Его черные брюки висят слишком низко, а руки кажутся безжизненными плетями.

Я пячусь.

– Не делай мне больно.

Он останавливается передо мной; яростный блеск в его глазах делает карий цвет красноватым.

Но он по-прежнему молчит. Как будто вообще не хочет разговаривать. Он хочет меня задушить.

Мой голос звучит едва громче шепота, пока я смотрю на его живот, на самом деле ничего не видя.

– Я не собиралась этого делать, – говорю я. – Я просто знала, что это решит всё.

– А когда твои младшие брат с сестрой увидят, что ты натворила?

Я резко вскидываю глаза.

– Они бы никогда не узнали, – заявляю я. – Мой дед никогда бы не позволил этому видео увидеть свет.

Он склоняет голову; складка между бровями сменяется снисходительностью.

– Ты самый тупой человек из всех, кого я когда-либо встречал.

Что это значит?

– Я не собиралась этого делать, – повторяю я.

Он достает телефон из кармана, нажимает пару кнопок, и тут же мой собственный телефон звякает уведомлением. Я лезу под юбку, достаю его. Открыв уведомление, включаю видео, которое он прислал.

Его брат начинает стягивать с меня одежду на заднем сиденье той полицейской машины в День благодарения; зубы Арми впиваются в мой рот, пока мои руки пристегнуты наручниками к ручке над дверью.

Оконная ставня снаружи с грохотом бьет по стене дома, и я вздрагиваю, готовая расплакаться. Мейкон это смотрел?

Чертов видеорегистратор. Я думала, они его выключили.

Должно быть, он забрал записи у копов. Зачем? Чтобы защитить меня?