Текст книги "5 Братьев (ЛП)"

Автор книги: Пенелопа Дуглас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 30 страниц)

Но некоторые другие... Иисусе.

В Заливе в то время всё было таким мрачным. Одна из женщин в Сент-Кармен хотела, чтобы я притворялся ее сыном. Другой нравилось бить меня. Много.

– У меня и раньше бывали периоды, когда я чувствовал себя скверно, но боже, – продолжаю я, – выходя из того первого дома, я чувствовал себя уродливым куском дерьма, Крисджен. Я никогда не чувствовал себя таким ничтожеством.

В детстве я тоже бунтовал, как и мои братья, но только не через секс. Никогда через секс. Секс был важен. Это всегда было моим пунктиком. Мне нужна была эмоциональная связь.

– Я мог смыть это с тела, – говорю я ей, – но не из головы, и я оказался в яме, из которой никогда бы не выбрался. Я ненавидел быть здесь. Ненавидел видеть этот мир, – я просто продолжаю говорить, изливая душу и выплескивая всё это, потому что если она будет знать, то будет знать больше, чем даже Арми, а я хочу, чтобы она знала меня лучше всех.

– Я не мог оплатить счета, – продолжаю я. – Даллас пил, Лив и Трейс постоянно дрались... Дом обрушивался мне на голову каждый раз, когда я входил в чертову парадную дверь, – я сглатываю ком в горле. – Это был не первый раз, когда я об этом думал, но... это был первый раз, когда я действительно хотел это сделать.

Как гребаный трус. Когда ты чувствуешь себя дерьмово, трудно вспомнить время, когда тебе было хорошо; и я уходил от каждой из этих женщин с мыслью, что жизнь всегда будет такой.

Она не была такой, и бывали хорошие дни, но иногда я так устаю.

– Он смотрел на всё это блядство от начала до конца, – бормочу я. – Инструктировал меня, как с ней обращаться. Как быть с ней грубым. Говорил, что я должен с ней делать, куда целовать, как сильно...

Я чувствую, как ее слеза падает мне на грудь.

Я с шумом выдыхаю, зарываюсь рукой в ее волосы, нежно сжимая их.

– Поэтому я прятался в своей голове и думал о ком-то другом. О другой девушке.

– О ком?

Я пожимаю плечами:

– Ни о ком конкретном. О Святой. О той, кого мне не положено иметь. О ком-то милом и невинном, – я глажу ее по голове. – Всегда с солнечным светом в глазах и улыбкой, от которой веет теплом, – я провожу большим пальцем по ее щеке. – Просто я не знал, что она настоящая.

Она поднимает голову, глядя на меня.

Мой взгляд смягчается.

– Я мечтал о тебе очень долго.

Ее добрые глаза улыбаются мне.

– Ну, во всяком случае, лет с десяти-одиннадцати.

– О, Иисусе Христе.

Она смеется, забирается на меня и садится верхом. Ей просто необходимо было напомнить мне, сколько ей было лет, когда мне было двадцать четыре.

Опираясь на одну руку, она берет меня за лицо и смотрит мне в глаза:

– Жизнь в конце концов тебя убьет.

Я смотрю на нее снизу вверх.

– Она убьет нас всех, – говорит она. – Но ты монстр, слышишь меня? Им придется вырывать тебя из этого мира силой. Ты силен духом, силен телом, и ты... – она пронзает меня таким жестким взглядом, что у меня перехватывает дыхание. – Ты. Не. Останавливаешься. Ты никогда не остановишься.

Я не моргаю.

– Они все будут знать... – говорит она мне, – что если ты не мертв, значит, ты еще не закончил.

Я резко вдыхаю, ловя ее губы, когда она наклоняется ко мне. Я целую ее, выгибаясь навстречу; сила ее губ проникает через мои, врывается в голову и растекается по телу.

Я твердею под ней, и она тянется вниз, сжимая мой член в руке.

– И я не такая уж милая и невинная, – дразнит она.

Я шумно вдыхаю, когда она начинает поглаживать меня; я хватаю ее за задницу обеими руками, вжимая в свое тело. Боже, я мог бы трахнуть ее еще десять раз за эту ночь.

Но я встречаюсь с ней взглядом, наклоняясь, чтобы укусить ее за губу:

– Ты не милая и не невинная? Вот как? – поддразниваю я.

Я отстраняюсь, видя ее разочарованный взгляд, когда я снова откидываюсь на кровать. Беру мягкую игрушку между ее подушками и поднимаю ее.

– А это что за херня?

Она садится, демонстрируя свое прекрасное голое тело, но с таким милым и невинным выражением лица:

– Тако, – она выхватывает его у меня, собственнически прижимая к груди. – В смысле, это же очевидно.

Я беру еще одну, которую она тут же забирает.

– Буррито, – говорит она.

И еще одну.

– Брокколи.

Она выхватывает их все, и у меня возникает искушение спросить, что заставило ее купить плюшевую брокколи, но тогда она мне расскажет, а мне, честно говоря, всё равно, лишь бы она не таскала их в нашу кровать дома.

Я отбираю у нее игрушки и отбрасываю в сторону. Взяв ее за бедра, я приподнимаюсь и беру в рот ее сосок, одновременно входя в нее в четвертый раз за ночь.

Она тяжело дышит, двигаясь вверх-вниз по моему члену.

– Я бы отругала тебя и сказала, что нам пора спать, – говорит она мне.

– Но я снова твердый.

– А я та, кто о тебе заботится.

Я прижимаюсь губами к ее губам, просовывая язык ей в рот, умирая от желания получить еще. Еще и еще.

– Плыви ко мне, – говорит она.

Еще.

Я не останавливаюсь. Я никогда не остановлюсь.

27

Крисджен

Он отстраняется, когда я пытаюсь обернуть галстук вокруг его воротника.

– Не утруждайся, – говорит он. – Я просто поеду домой.

Но я улыбаюсь, чувствуя, как теплеют щеки. Я стою на стуле перед ним в одном белье, и он сжимает мою задницу обеими руками, притягивая к себе.

– Мне это нравится, – я начинаю завязывать ему галстук – научилась этому прошлой весной, когда Клэй надевала его на бал дебютанток. – Ты в этой одежде делаешь со мной то же самое, что я в своем белье делаю с тобой прямо сейчас.

Я едва заметно сдвигаюсь, задевая бедром его твердеющий пах.

Он подается вперед, прикусывая мой сосок зубами, и у меня так резко обрывается всё внутри, что я издаю короткий смешок-всхлип. Он сосет и целует, и я закрываю глаза, когда мое тело снова начинает пробуждаться.

Я просто ходячая катастрофа. Измотанная, счастливая, обезумевшая катастрофа. Волосы нужно расчесать, тело – помыть. Прошлой ночью он был во мне дольше, чем снаружи.

И я уже по нему скучаю.

Мама Клэй как-то сказала нам, что молодые люди – особенно девушки – влюбляются слишком легко. Слишком быстро. Я думала, что люблю Майло. Даже когда он был жесток.

Потом я усвоила урок. И продолжала учиться. Каждый раз, когда Мейкон садился за стол. Стоял у кухонного гарнитура. Входил в комнату. Подносил бутылку к губам. Проводил рукой по волосам. Смотрел на меня. Не смотрел на меня.

Слишком долго работал в гараже. Не ел. Бродил по дому по ночам.

Что отличает его от всех остальных?

– Крисджен... – шепчет он, и его горячее дыхание ласкает мою кожу.

А я держу его голову в своих руках, скользя губами по его лбу.

Вот что отличает. Я всегда слышу его. Даже когда он почти ничего не говорит.

Я рада, что не беременна. Во всяком случае, пока. Мне просто хотелось посмотреть, что он скажет.

Но я хочу убедиться, что он любит меня, и мне нужен шанс удостовериться, что он этого хочет. То, что он сказал тем утром в ванной – о том, что боится подвести женщину и своих детей...

Я бы хотела убедиться, что он этому рад.

Я возвращаюсь к своему занятию, одевая его, пока его руки блуждают вниз по моим бедрам и обратно к талии.

Я затягиваю галстук и отворачиваю его воротник.

– Гарретт Эймс видит мальчишку, который не заслуживает места за столом, – говорю я, встречаясь с ним взглядом и придавая своему голосу твердость. – Но ты – мужчина, который усердно трудился, чтобы оказаться там, где он сейчас, и... ты не сидишь.

Он не отводит взгляд, а я разглаживаю каждую складочку и проверяю, чтобы линии на лацканах его пиджака были острыми, как ножи.

– Эта одежда показывает: ты знаешь, что возьмешь всё, что захочешь, – заявляю я. – Ну, то есть, прошлой ночью со мной это сработало.

Он фыркает.

– Мне нравится, что за пределами твоей спальни все видят это, – говорю я, – а я единственная, кто видит, что под ним, когда ты забираешься ко мне в постель по ночам.

Он торопится спрятать поглощающую его улыбку, притягивая меня к себе и утыкаясь лицом в мою грудь.

Он проводит языком, и я подаюсь навстречу, когда он поднимается по груди к шее. Между бедер вспыхивают нервные окончания, как чертовы молнии.

– Может, еще один разок? – умоляю я.

Он рычит, впиваясь пальцами в мои ягодицы и сильно присасываясь к шее, прежде чем отстраниться так, словно ему больно.

Его член напрягается под брюками, и я скулю, хлопая ресницами.

Он смеется. А затем приказывает:

– Собирай детей и всё, что тебе нужно. Поняла? Старая мамина художественная студия теперь их. Пока не закончится ремонт. Потом у них будут свои комнаты.

Собирай детей...

– Но мои родители... – возражаю я.

– Они знают, где нас найти, если когда-нибудь снова захотят стать родителями.

Я смотрю на него, под кожей начинается какая-то пульсация, от которой мне становится жарко, я возбуждена и трепещу перед ним. Вот так просто. Переселяет троих Конроев в свой дом. Он хороший человек.

Но затем до меня доходит смысл сказанного.

– Погоди... Ты сказал ремонт?

Он кивает.

– Старое крыло. Мы собираемся его отстроить. Дексу понадобится комната. И Айрону, когда он вернется домой.

Я смотрю на него.

– Ты заставишь меня купить еще костюмы, да? – ворчит он, потому что, вероятно, видит, какие эмоции переполняют меня от того, что он строит планы, держит голову высоко, планирует будущее...

Я отчаянно киваю, наклоняюсь к его губам, но не целую сразу. Просто замираю, дыша вместе с ним несколько мгновений, прежде чем прижаться губами к его.

Он пытается. Это всё, что мне нужно было услышать.

Он бормочет между поцелуями:

– И никакого блядского тако на нашей кровати, пожалуйста.

Он случайно целует мои зубы, когда я расплываюсь в улыбке. Я кусаю его губы.

– Хотя, может быть, куплю тебе плюшевого аллигатора, – дразнит он. – Потому что ты именно он и есть. Маленький аллигатор.

Я продолжаю кусать – его губы, его челюсть, шею...

– Ам-ам-ам...

Он рокочет от смеха, покусывая мою грудь и снова сжимая мою задницу.

– Крисджен...

Кожа горит от желания к нему. Мои руки уже кажутся пустыми.

– Мейкон... – стону я, выгибая спину и откидывая голову, чтобы он мог ласкать меня губами. Я прижимаю его голову к своему телу. – Еще один раз.

Мои уши пронзает визг, я резко распахиваю глаза и вижу мать, стоящую в открытом дверном проеме моей спальни.

– О боже мой, – ахаю я, спрыгивая со стула. Мейкон нехотя отпускает меня; я хватаю подушку и прижимаю ее к себе. Дерьмо.

– О боже мой, – говорит моя мама.

Я бросаю взгляд на Мейкона, но он не смотрит ни на кого из нас. Просто пялится в потолок, невозмутимо поправляя пиджак.

– Мам... – но я не знаю, что ей сказать.

Ее чемодан лежит на полу на боку, в ее глазах вспыхивает гнев, когда она переводит взгляд с Мейкона на меня. Она должна была вернуться несколько дней назад. Я знала, что она может появиться в любой момент. Не знаю, почему я просто перестала об этом думать.

Она с катушек слетит из-за того, что я с Йегером. Она была бы счастлива, если бы застала здесь Джерома Уотсона, лапающего меня.

Я пытаюсь перехватить инициативу до того, как она заговорит.

– Мам, я...

Но тут я слышу голос Мейкона.

– Здравствуй, Кара, – приветствует он мою мать.

Мой желудок скручивается в узел. Что?

Я смотрю на него снизу вверх. Он ее знает?

Она врывается в мою комнату; ее волосы рассыпаются свободными волнами из-за химзавивки, которую она сделала много лет назад. Обычно она их выпрямляет, но ясно, что она приехала с пляжа. С какого-то острова. Она загорелая.

– Что ты натворил?! – кричит она на Мейкона. Затем поворачивается ко мне. – Что он с тобой сделал? Что он тебе наговорил?

– Что...?

Она толкает его в грудь. Он слегка отклоняется назад, но не спотыкается. Как будто ожидал этого.

– Ты не получишь мою дочь! – ревет она. – Как ты смеешь! Думал, сможешь заполучить одну из нас? Думал, сможешь распускать на нее руки?

Ее рука бьет его наотмашь по лицу, и я напрягаюсь; мой мозг медленно распутывает то, что происходит у меня на глазах.

Он потирает челюсть и поворачивает голову обратно к ней.

– Помнится, тебе нравилось, когда мои руки были на тебе.

Желудок ухает вниз, и комната передо мной кренится.

– Что...

Я делаю один глубокий вдох за другим, вспоминая его слова с прошлой ночи. Она рассказала своим подругам, сказал он.

Мейкон смотрит на меня, но я не встречаюсь с ним взглядом.

Он сказал, что та женщина передавала его своим подругам. Одной из них была моя мама. Почему он мне не сказал?

– Ты не будешь ее трахать! – кричит моя мать.

Но я качаю головой, даже когда Мейкон поворачивает меня к себе и закрывает мне уши руками. Он крепко прижимает меня к себе, пока она визжит.

– Как ты смеешь!

Ее слова звучат приглушенно, но я всё равно ее слышу. Крепко зажмуриваю глаза.

Она причиняла ему боль. Она охотилась на него.

Почему он мне не сказал?

Я обнимаю подушку. Каковы шансы, что он влюбится в дочь женщины, которая принуждала его к сексу?

Я на секунду перестаю дышать. Каковы шансы, что я лягу в постель с тем же самым парнем?

Я смотрю на него снизу вверх.

– Как давно ты знал, кто я?

Его челюсть напрягается.

Я вырываюсь из его рук, закрывающих мне уши.

– Как давно?

– Он сделал тебя мишенью! – говорит моя мать.

Мейкон не отводит от меня глаз, медленно качая головой.

– Потому что он ненавидит нас, – продолжает она. – Потому что ему нравится играть с нашими женщинами, словно мы его игрушки.

– В тебе не было ничего, что бы мне нравилось, – шипит он на нее.

Он снова подается вперед, берет меня за лицо и прижимается своим лбом к моему.

– Садись в мою машину, – шепчет он. – Не одевайся. Ничего не бери. Просто садись в машину.

– Она никуда не пойдет...

Он отрывается от меня и идет на мою мать, заставляя ее попятиться.

– Я не хочу слышать твой голос. Скажешь еще слово, и пожалеешь об этом.

Она делает короткие, неглубокие вдохи, явно потрясенная.

И впервые за долгое время я вспоминаю о его репутации.

Люди не просто так его боятся. Может, и не тогда, когда она платила молодому парню, который отчаянно нуждался в деньгах, но жизнь не делала из него монстра. Это сделали такие люди, как она.

Моя мать пятится и достает телефон.

– Я звоню в полицию.

Она выбегает из комнаты.

Но он остается.

Я заглядываю ему в глаза.

– Как давно ты знал, кто я? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня сверху вниз, и когда он расправляет плечи, я понимаю. – Я всегда знал, кто ты.

Разум наводняют все моменты: когда я была в его доме, за его столом, работала в его ресторане, приносила ему еду, вешалась на него в ту ночь в гараже... Он знал, что я ее дочь.

– В тот вечер ты послал Арми за мной, чтобы предложить мне работу, – говорю я, вспоминая слова Трейса. – Ты собирался использовать меня?

– Если бы я собирался использовать тебя, у меня была уйма возможностей, – говорит он. – Я мог бы позволить тебе снять то видео с моими братьями.

Он снова берет меня за лицо.

– Я послал Арми за тобой в тот вечер, потому что ты мне нравилась, – шепчет он. – Потому что мне было мало. Потому что я никогда не видел, чтобы женщина была так нежна с собой и так себя ласкала. Потому что я не хотел, чтобы ты была там, где я не смог бы видеть тебя каждый день.

Моя губа дрожит. Почему он мне не сказал? Собирался ли он вообще?

Я не замечаю, что пролила слезу, пока он не вытирает ее большим пальцем.

– Я хотел, чтобы ты была рядом, потому что, когда ты плакала, я чувствовал это и знал, что это место убьет и тебя тоже, и впервые за долгое время во мне проснулось желание защищать. Я хотел, чтобы ты была в Заливе, где я мог бы беречь тебя.

Я ему верю. Это звучит в его духе. Да и Мейкон не из тех, кто когда-либо испытывал нужду лгать.

Но я верю всем. В этом моя проблема. Я предполагаю, что все люди хорошие, честные и с чистыми намерениями, и не могу вспомнить ни единого случая, когда бы мне это не вышло боком. Я наивная и глупая, и во мне нет ни капли житейской хитрости, как у Клэй или Лив. Или как у Арасели.

Я до сих пор думаю, что единороги вполне могут существовать, а Мейкон готов поджечь рождественскую елку.

Он качает головой, замечая это в моих глазах.

– Не делай этого. Не надо.

– Сколько раз?

Он часто моргает.

– Крисджен, пожалуйста.

– Сколько? – рявкаю я.

Мне нужно знать, сколько раз они оставались наедине. Был ли он с ней в душе? Где она трогала его? Он целовал ее?

Плотно сжав губы, он отвечает:

– Несколько.

– Несколько – это три, или несколько – это десять?

Он опускает глаза.

– Несколько – так, что я вычеркнул это из памяти.

Я горько смеюсь, пятясь назад.

– Наверное, ей понравилось.

Должно быть, он делал достаточно всё правильно, раз она продолжала возвращаться. Почему он мне не сказал? Он знает всех, с кем я спала. Он знал еще до того, как между нами что-то было. Мне не нужен его список, но я должна была знать о своей гребаной матери!

Он делает шаг ко мне, но я отступаю, разрывая свое сердце на части этим единственным шагом.

Я люблю его.

Но я в смятении. Мне нужно подумать.

– Крисджен, я был ребенком, – умоляет он, – с невероятным грузом на плечах. Я никогда не хотел больше об этом думать! А спустя годы появилась ты. В моем доме. Постоянно. С босыми ногами и этой своей красивой улыбкой. Твоя музыка, твои свечи, твое маленькое чертово счастливое сердечко... я и представить не мог, что это случится!

Я роняю подушку, закрывая лицо руками. На меня обрушиваются образы: они вместе в постели. Должно быть, они разговаривали. Прелюдия. Смех. Какая-то его часть должна была получать от этого удовольствие, так ведь?

О боже. Слезы текут ручьем. Я не могу думать ни о чем другом. Я вижу только их. Я всегда буду видеть их в своей голове. Меня сейчас стошнит.

– Ты должен был сказать мне, – всхлипываю я. – Ты должен был...

– Что? – рычит он. – Что я должен был?!

Я вздрагиваю, опускаю руки и смотрю на него сквозь слезы.

– Должен был держаться от тебя подальше? – кричит он, наступая на меня. – Должен был отпустить тебя? Это я должен был сделать? – он сметает рукой всё с моего стола на пол. – Просто, блядь, отпустить тебя?!

Я тяжело дышу, пока мои карандаши и ручки катятся по стулу и падают на пол.

Он хватает меня, обвивая одной рукой за талию, а другой сжимая мое лицо. Он жестко целует меня, перекрывая дыхание, но отпускает прежде, чем я начинаю вырываться.

Он смотрит мне в глаза.

– Твоя мать просто завидует, что тебе ни разу не пришлось мне платить, – произносит он низким голосом, полным презрения. – На самом деле, мне это доставило огромное удовольствие.

Он отталкивает меня, вытирает губы, словно стирая меня со своего рта, и достает из кармана купюру.

Он пятится назад, оставляет ее на углу моего стола и выходит за дверь.

– Передам Далласу, что его очередь.

28

Мейкон

Я вылетаю из дома, срывая с себя галстук и разрывая рубашку.

Те пуговицы, что еще остались после прошлой ночи, отлетают на подъездную дорожку. Пошла она.

Она перетрахалась почти со всеми спальнями в моем доме, переспала с членами моей семьи, которых я вижу каждый день. И она сама этого хотела. В Каре Конрой не было ничего, чего бы я желал. Настолько, что я едва мог смотреть на ее дочь, когда прошлой весной она начала тусоваться с Трейсом. Каждый раз, когда она была рядом, это служило постоянным напоминанием о Сент-Кармен. Так, как Клэй никогда не была.

Я распахиваю дверь пикапа, забираюсь внутрь, завожу двигатель и срываюсь с подъездной дорожки так быстро, как только могу.

На улице светло, рассвет давно миновал, но я не знаю, который час. Парни, наверное, уже на работе.

Мои руки дрожат, но я не знаю почему. Я, блядь, не злюсь. И не расстроен. Я ничего не чувствую. Она – никто. Ничего особенного.

Движение перед глазами расплывается, я моргаю, чувствуя влагу на ресницах. Вдавливаю основание ладони в глаза, чтобы прояснить зрение. Наверное, они уже на работе.

Дорога стелется передо мной, деревья проносятся мимо – машины – а я еду на автопилоте. Одна рука вытянута и лежит на руле, другая опирается на дверцу; я раз за разом провожу ладонью по волосам.

– Не надо, – я резко отстранился. – Мне это не нравится.

Я провел языком по внутренней стороне губы, чувствуя вкус собственной крови.

Она сжала мою шею.

– Просто сделай так, чтобы он встал, – говорит она мне. – Это твоя работа.

Я не могу дышать. Больно. Голова раскалывается. Блядь.

Гудок клаксона возвращает меня в реальность, и я резко сворачиваю на обочину. Останавливаюсь, роняю голову на руки, напрягая каждую мышцу, чтобы сдержать боль.

Я не думал об этом годами. Каждый раз, когда воспоминания пытались прорваться, я отталкивал их – не потому, что то, что мне приходилось делать, было так ужасно, а потому, что ужасно было то, чего они от меня хотели.

Люди постоянно трахаются за деньги, но они платили не за секс. Они платили за то, чтобы трахать прислугу. Пустое место.

До этого я никогда не занимался сексом с женщиной, которая бы мне не нравилась. Я всегда знал ее. Она мне нравилась. У меня никогда не было случайных связей на одну ночь. Это никогда не заставляло меня чувствовать себя паршиво.

И спустя какое-то время я перестал видеть в Крисджен что-либо, кроме того, кем она была на самом деле. Красивая. Хороший человек. Она яркая и потрясающая. Когда я смотрел на нее, Сент-Кармен переставал существовать.

Последнее, чего она заслуживает, – это я. У нее должен быть кто-то хороший. Она заслуживает начать всё с чистого листа.

Я никогда не выберусь из этой гребаной ямы, в которой оказался.

Она больше никогда не посмотрит на меня по-прежнему.

Не знаю, как я добираюсь домой, потому что не помню ни улиц, ни светофоров, но я вваливаюсь в парадную дверь и слышу:

– Привет.

Поворачиваю голову и вижу, как мои братья, полностью одетые, встают со стульев. Они расплываются у меня перед глазами, но я вижу улыбку Трейса. Когда он так улыбается, он снова кажется пятилетним.

– Черт возьми... – говорит он, одобрительно оглядывая меня с ног до головы. Моя рубашка разорвана, а где галстук – я и сам не знаю.

– Ты не ночевал дома, – слышу я голос Далласа. – Должно быть...

Но все они замолкают, их улыбки меркнут, когда они смотрят мне в глаза. Я отворачиваюсь и направляюсь к лестнице.

Я потею. Одежда липнет к коже. Потолок кажется слишком низким.

– Что случилось? – Арми делает шаг ко мне.

– Ничего, – я поднимаюсь по ступенькам, боясь оглянуться на него. Моя рука дрожит. Я хватаюсь за перила, чтобы унять дрожь.

– Почему бы вам, парни, не пойти...

– Я просто приму душ, – выдавливаю я, пульс стучит в ушах. – Я догоню.

– Мейкон...

– Идите на работу. Все, – кричу я, стараясь придать голосу легкость.

– Я сейчас за вами.

Я не могу дышать.

Дверь открывается, и я поворачиваюсь, задерживая взгляд на лице Трейса. Он вскидывает брови.

– Закинь пиво в холодильник, – я выдавливаю улыбку. – День будет жарким. Мы это заслужили, так?

– Пф, еще бы, – он широко улыбается и выбегает за дверь, Даллас следует за ним; я снова поворачиваюсь и иду наверх.

Арми всё еще стоит там, наблюдая за мной. Я знаю, что он смотрит.

– Мейкон...

– Я прямо за тобой, – говорю я, не оглядываясь. Поднимаюсь наверх и иду в свою комнату. Захожу, закрываю дверь и запираю ее.

Вижу свою прикроватную тумбочку и почти не чувствую, как иду к ней. Но я не открываю ящик.

Пока нет.

Сажусь на кровать, позволяя солнечному свету, который Крисджен всегда впускает в мою комнату, резать мне мозг. Я морщусь от ярких бликов в уголках глаз и от того, как сильно печет эту сторону лица. На улице ни облачка. Я ненавижу ясное небо.

Опираюсь локтями о бедра, свешивая руки на колени и опуская голову.

Под одним из ногтей забилась грязь. Я чувствую ее, словно это семечко, пустившее там корни.

Пот пропитывает мое тело. Так жарко.

И кажется, будто каждый волосяной фолликул выдергивают из-под кожи.

Волосы лезут в глаза. Грязь на ботинках. Я чувствую ее даже сквозь кожу.

Меня тошнит от грунтовых дорог. От мысли о том, что придется снова их увидеть, на плечи ложится десятитонный груз.

Всё одно и то же, всё время.

И еда, и люди, и годы, и разговоры. Так много, блядь, разговоров. И каждый раз всё одно и то же. Каждый день.

Завтра ничего не изменится. И на следующей неделе тоже.

Глаза горят, пока я смотрю на ящик. Краем сознания чувствую, как вибрирует телефон, но я сбрасываю вызов не глядя и бросаю его на тумбочку.

Крисджен была права. Она не смогла бы удержать меня в живых. Я всё равно рано или поздно оказался бы здесь. Я думал, что если она будет у меня, то всё станет иначе, потому что я не находил причины оставаться ради них. Ради Залива. Здесь я терплю неудачу. Каждый день – это просто очередная порция дерьма. Я сам дерьмо.

Люди не любят меня. Они меня боятся. Я им нужен. Мои братья, может, и привязаны ко мне, но только потому, что я всегда был здесь. Каждую минуту их жизней я был здесь, занимал место, стоял над душой.

Телефон снова жужжит. Я беру его, игнорируя звонок.

Фокусирую взгляд на ручке ящика с текстурой под дерево.

Всё может закончиться за одну минуту. Даже быстрее. Я мог бы просто остановиться.

Я просто хочу остановиться.

Солнце обжигает глаза, и я закрываю их.

Они привыкнут функционировать без меня. Может, они даже почувствуют вину за тот вздох облегчения, который у них вырвется, когда меня не станет. Но они его почувствуют.

Я никогда не был сострадательным. Терпеливым. Добрым. Я тот, кого люди терпят. Был ли я когда-нибудь нежен с ней?

Был.

Это было по-настоящему.

Она тоже это чувствовала.

Я ей нравился.

Она всегда смотрела на меня, даже когда я делал вид, что не замечаю.

Я качаю головой. Нет.

Нет.

Она добрая. У нее хорошо получается быть доброй.

Это была гребаная жалость.

Я гораздо хуже того, что она могла бы иметь, и она это знает.

Она просто добрая.

Она не захочет...

Я с трудом сглатываю... меня через...

Я рычу, впиваясь ногтями в волосы... пять лет.

– Крисджен... – выдыхаю я.

Я рывком открываю ящик; сердце бешено колотится, голова раскалывается, но тут я слышу голос:

– Мейкон?

Я смотрю на телефон на тумбочке.

– Мейкон, ты здесь?

Айрон?

Я беру телефон; он кажется пудовым, когда я подношу его к уху.

– Ты здесь? – снова спрашивает он.

Я не могу говорить, только тяжело дышу. Отвожу телефон от уха и вижу незнакомый номер.

– Как ты... – я прочищаю горло. – Как ты мне звонишь?

– У одного друга есть сотовый.

Я скучал по звуку его голоса.

– Я подумал, если ты увидишь тюрьму на определителе номера, то не ответишь.

Он прав. Я бы не ответил. Ненавижу, что он это обо мне знает.

– Тебе нужны...

Но я замолкаю; собираюсь спросить, нужны ли ему деньги, но решаю держать свой гребаный рот на замке. Он может получить всё, что захочет.

– Ты в безопасности? – спрашиваю я; голос срывается от подступающих слез.

– Пока всё нормально.

Я волновался за Айрона в тюрьме, но не из-за его безопасности.

Когда такие люди, как он, попадают в тюрьму, это только начало.

– Знаешь, – начинает он, – я вспоминал тот раз, когда ты брал меня на авиашоу в Кокоа-Бич.

Я помню. Песок. Ясный день. Шезлонги, дети в наушниках, авиационные фанаты с биноклями и сумками-холодильниками.

– Только ты и я, – его голос смягчается, и я понимаю, что он улыбается. – Я хотел поехать еще в прошлом году, но папа был слишком занят. Я знаю, он старался, но вышло как вышло.

Да. У моих родителей были чемоданы. На чердаке, ни разу не использованные.

– Мы никогда никуда не ездили, а мне просто хотелось увидеть это, потому что я видел фотографии в интернете, – рассказывает он. – Я не думал, что это реально. Как будто самолеты, пилоты и люди, у которых каждый день такие приключения, существуют только в кино. Тогда я впервые понял, насколько огромен мир. И на что способны люди.

Сейчас мы даже не достаем эти чемоданы. Мы никуда не ездим. Они даже не просят.

– Эти самолеты, летящие строем, – продолжает он. – Все эти люди в форме...

Я слушаю, и в ушах всё еще стоит рев реактивных двигателей, рассекающих воздух.

– Всё в Заливе высасывало силы, а тот день был таким полным энергии, – он делает паузу и продолжает: – Музыка, толпа... Ты, наверное, не помнишь, но я никогда не забывал, какой это был отличный день.

Так и есть. Это был шум, который не вызывал стресса. Он отвлекал. Я весь день не думал о доме. Помню, как поймал себя на этой мысли на обратном пути.

– Это был отличный день, тем более что ты много улыбался, – говорит он. – Я чувствовал себя особенным. Как будто это было что-то, что мы разделили только вдвоем, и не знаю, почему это казалось таким важным, но так и было, и это осталось со мной. Помню, я думал, что благодаря этому мы станем ближе.

Я закрываю глаза.

– У меня здесь уже было слишком много времени на раздумья, – говорит он. – Я забыл, как когда-то хотел стать одним из тех пилотов. Быть героем. Совершать смелые поступки, – он делает паузу. – Теперь они меня не возьмут, правда?

Нож режет по сердцу.

Теперь он уголовник. В армию с судимостью не берут.

Он тяжело дышит, а я сжимаю телефон, забыв про ящик.

– Ты не понимаешь, как сильно чего-то хотел, – говорит он мне, – пока не узнаешь, что это больше не вариант.

Я смотрю на свои ботинки.

– Меня тошнит от сожалений.

– Тошнит от простого выживания, – добавляет он. – Но я стану пилотом. Я не знаю как, – его тон звучит твердо и решительно. – И мне плевать, если ты меня не поддержишь, но любой путь должен быть кем-то проложен, так что я проложу новый.

Что-то сжимает мне горло.

– Я не вернусь в тот дом просто чтобы существовать, – заявляет он. – Понимаешь?

Я улыбаюсь, совсем чуть-чуть.

Если я не мертв, значит, я еще не закончил.

Я могу это сделать.

Если он может это сделать – продолжать идти вперед, – то смогу и я. В конце концов это закончится. Никто не живет вечно. Я могу сделать больше до того, как уйду.

Я могу показать своей семье, что мы продолжаем подниматься на ноги. Во мне есть силы для еще одной битвы.

Набрав полные легкие воздуха, я встаю с кровати и сбрасываю пиджак.

– Я построю тебе новую комнату, – говорю я. – Если не вернешься домой вовремя, я покрашу ее в лавандовый.

Слышу приглушенный смешок.

– Ну... персиковый мне тоже нравится.

Я улыбаюсь:

– До связи.

– Ага.

Я вешаю трубку, срываю с себя одежду и оборачиваю полотенце вокруг талии. Открыв дверь спальни, кричу:

– Арасели!

Через несколько секунд слышу ее шаги на лестнице, и она появляется в дверях. Ее взгляд падает на мое полотенце, и она почти отворачивается.

Я хватаю свою рубашку и протягиваю ей.

– Пришей...

Но я осекаюсь, делая паузу, чтобы поправиться.

– Не могла бы ты, пожалуйста, пришить сюда пуговицы? – вежливо прошу я ее. Затем протягиваю ей брюки и пиджак. – И отнеси этот костюм портному как образец размера. Пусть сошьют мне еще три. Ткань выберешь сама. Рубашки, галстуки...

Ее лицо немного вытягивается, но я не даю времени на вопросы. Схватив с кровати телефон, передаю ей и его.

– Поставь на зарядку. И найди время в моем календаре на следующей неделе, чтобы мы могли поговорить. Ты начнешь вести мое расписание, и нам нужно обсудить твой переход на должность управляющей у Мариетт, – мой мозг переполнен всем тем, что я хочу сделать, и язык за ним не поспевает. – Я передаю тебе совместное с ней управление. Поняла?