Текст книги "5 Братьев (ЛП)"

Автор книги: Пенелопа Дуглас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)

Я зарываюсь носом в ее кожу, впиваясь пальцами в ее тело; она бьется, пытаясь оттолкнуть меня, но я поднимаю на нее взгляд; ее соски торчат сквозь рубашку, а грудь быстро вздымается и опускается от прерывистого дыхания.

Она свирепо смотрит на меня.

Не отрывая от нее взгляда, я провожу языком по ее животу.

– Держу пари... – дразню я ее. – Что смогу заставить тебя кончить мне на язык.

– Арми! – орет Чавес.

Рот Крисджен приоткрывается, дыхание сбивается. Но затем она хмурится и сжимает челюсти.

– Скажи мне «нет», – шепчу я.

Кажется, мне нравится, что она связана и не может меня оттолкнуть. Но она всё еще может говорить, если захочет.

Я сжимаю ее грудь, и она дергается, ударяясь своей головой о мою.

– Ты мне не нравишься.

– Мне плевать, – я целую ее снова и снова, ее губы не двигаются и не приоткрываются. – Твой дед забрал моего брата. Мне нужно от тебя только одно.

Ее глаза вспыхивают, встречаясь с моими, и на мгновение я напрягаюсь.

Я не хочу быть плохим. Не хочу говорить всё это дерьмо.

Но и оставаться прежним я тоже не хочу.

Если я ей не нужен, она должна знать, что второго шанса не будет. Я больше не тот, к кому бегут, когда одиноко. Только не теперь. Я не собираюсь вечно быть рядом.

Мне никто не нужен. Оставайся или уходи. Будь здесь или не будь. Мне насрать.

Я тянусь назад, зарываясь пальцами в ее волосы, снова целую ее и пытаюсь протолкнуть язык ей в рот. Я кусаю и сминаю ее губы, беря то, что хочу.

– Надо бы отправить тебя к Айрону с небольшим визитом, – я целую ее. – Пусть и он еще разок тобой попользуется.

Она не отвечает на поцелуй. Но и не отстраняется.

– Но я думаю, ты просто захочешь получить от меня больше, – я ловлю ее нижнюю губу зубами. – Кого-то постарше, у кого больше опыта.

Она отстраняется, вскидывая подбородок:

– И кто из них ты, напомни?

Я смеюсь, беру ее за шею и прикасаюсь везде, куда могу дотянуться. Хватаю ее за задницу и прижимаю нас друг к другу.

Она кряхтит, чувствуя мой член через джинсы.

– Посмотри на меня, – говорит она.

Я не смотрю. Я резко расстегиваю ее шорты. Она стонет.

– Мужик, ты не можешь делать это здесь! – рявкает Чавес, и я чувствую, как полицейская машина сворачивает на обочину. – Прекрати!

Краем глаза я вижу, как Маркиз поворачивается на своем сиденье.

– Вы что... реально...

Чавес тоже резко поворачивает голову:

– Они что...

Но я не обращаю на них никакого внимания.

– Богатая девочка, бедная девочка, – дразню я ее, целуя и кусая за шею. – Вы все выглядите одинаково, когда голые.

Может быть, если я буду мудаком, люди станут бояться меня так же, как Мейкона. Или, по крайней мере, воспринимать так же, как Далласа.

Надо было давным-давно попробовать стать козлом.

Но она настаивает:

– Посмотри на меня.

Боль пронзает мое сердце, и я зависаю над ее губами, задирая ее футболку.

– Посмотри на меня, – шепчет она. – Блядь, посмотри на меня.

Я не могу себя остановить.

Я встречаюсь с ней взглядом и замираю, как завороженный.

Прядь волос по диагонали спадает на ее лицо; ее голубые глаза полны огня и чего-то теплого. Чего-то, что присуще только ей и всегда с ней.

– Поцелуй меня, – умоляет она.

Я погружаюсь в ее рот, и на этот раз она отвечает на поцелуй. Мы оба углубляем его, прижимаясь друг к другу на кожаном сиденье. Я тянусь вниз, начиная стягивать полоску ее трусиков.

– О, Иисусе, – произносит один из копов.

Я слышу, как открываются двери машины. Я думаю, что они собираются оттащить меня от нее, но всё, что я слышу, это:

– Просто поторопитесь, черт возьми!

Я отрываюсь от ее губ ровно на столько, чтобы сказать им:

– Выключите видеорегистратор.

Слышится какая-то возня, а затем двери закрываются.

Я не смотрю, куда они пошли, но у меня на заднем сиденье прикована девушка, и я никуда не тороплюсь.

Я опускаюсь к ней, впиваясь зубами в ее грудь, втягивая ее в рот и нежно покусывая кожу.

– Ах... – стонет она, ее тело изгибается, ища меня.

Я целую и сосу, втягивая ее плоть в рот и переходя от одной груди к другой.

Я хочу доставить ей удовольствие. Хочу, чтобы она хотела меня.

Но как только эти мысли приходят мне в голову, я отгоняю их. Я заберу этот момент сейчас – только сейчас – и проживу его с ней. И всё.

Проживу, запомню и буду благодарен. За то, что у меня было что-то свое хотя бы на одну ночь.

Я приподнимаюсь, глядя на пот, блестящий на ее животе, и расстегиваю ремень.

Она смотрит, как я расстегиваю джинсы.

– Смотри на меня, – говорю я ей, опускаясь ниже по ее телу. – Не закрывай глаза.

Ее глаза следят за тем, как я опускаюсь между ее ног, и я медленно стягиваю с нее трусики, смакуя каждую секунду, пока она не остается полностью обнаженной.

– Они ведь не смотрят? – спрашивает она.

Они. Копы.

Я бросаю взгляд вверх и по сторонам, не видя никого и ничего, кроме размытых очертаний деревьев за пеленой дождя на окнах.

– Они не смотрят, – мое сердце подпрыгивает к горлу, и я больше не могу ждать. Я накрываю ее ртом, всасывая голую кожу, нахожу ее клитор и посасываю его.

– Ах, – стонет она. – О боже...

Она покачивает бедрами медленно и плавно, но так, блядь, сильно, словно уже умирает от желания.

– Не останавливайся, – всхлипывает она. – Еще.

Я вылизываю ее красивую киску длинными, повторяющимися движениями, массируя одну из ее грудей. Втягиваю ее между зубами, снова возвращаюсь к ласкам языком, а затем проникаю им внутрь.

Она задыхается, закидывая одно бедро мне на плечо и прижимая мою голову к своему сладкому, блядскому жару.

Я накрываю ее рот второй рукой, вылизывая ее жестче и быстрее. Сосу и лижу, а затем использую язык и большой палец, чтобы потирать ее твердый бугорок. Она вращает бедрами, ища мой рот снова и снова, всё быстрее и быстрее.

– О боже. Арми, – тяжело дышит она.

Она начинает, блядь, дергаться, и я понимаю, что малышка вот-вот кончит.

Я останавливаюсь.

Приподнимаюсь и нависаю над ней, наблюдая, как ее грудь вздымается от коротких, прерывистых вдохов; затем она моргает, открывая глаза. Она находит меня над собой; на ее лбу блестят капельки пота.

– Арми? – она выглядит так, словно вот-вот заплачет. – Пожалуйста.

– Я сказал: смотри на меня.

Она закрывала глаза.

Она смотрит на меня и наконец кивает, всё понимая.

Я хочу, чтобы она смотрела, как я это делаю.

Наклонившись, я снова покусываю ее грудь, а затем возвращаюсь к ее киске, снова начиная медленно.

Ей больше всего нравится, когда я сосу, поэтому я играю с ее клитором, останавливаясь, чтобы поласкать его языком всё сильнее и сильнее, и снова завести ее.

Я дразню его снова и снова, слыша, как ее дыхание становится рваным; я поднимаю глаза и вижу, как ее рот приоткрыт: она дышит и смотрит, как я вылизываю ее.

Я кусаю ее, слегка потягивая зубами, и снова нажимаю языком, потирая ее круговыми движениями.

Она с шумом втягивает воздух – со стоном – дважды, а затем замирает. А потом... она вскрикивает, вжимая свою киску мне в рот, и всхлипывает, прежде чем ее голова в изнеможении откидывается назад.

Ради этого я позволяю ей разорвать зрительный контакт. Она вела себя хорошо, и я почти готов был бы остановиться на этом.

Было бы что-то притягательное в том, чтобы однажды столкнуться с ней на улице и увидеть, как она вспоминает, что когда-то я заставил ее кончить, но не захотел трахать. Она бы всегда гадала, почему.

Наклонившись, я беру ее лицо в руку и целую в губы. Она отвечает на поцелуй, ее дыхание такое теплое.

– Ты мне нравишься, – говорю я ей.

Наши глаза встречаются, и она молчит несколько секунд.

– Мне еще никто такого не говорил, – она улыбается – сдержанно и мило. – Ты мне тоже нравишься.

В паху всё настолько твердое, что пульсирует.

– Мы ведь... – начинает она самым сладким голосом, который я когда-либо слышал. – Мы ведь еще не закончили, правда?

Я расплываюсь в улыбке.

Снова приподнявшись, я достаю презерватив, разрываю упаковку зубами и смотрю, как она смотрит, как я, блядь, натягиваю эту штуку.

Схватив ее за бедро, я приказываю:

– Шире.

В ее глазах вспыхивает возбуждение; она раздвигает ноги, чтобы я мог устроиться между ее бедер, и я пристраиваюсь у самого входа. Я ввожу головку – один раз, второй – а затем толкаюсь, погружаясь в ее скользкую, горячую киску.

– Арми, – стонет она, запрокидывая голову.

Я двигаюсь, больше не сдерживаясь. Отстраняюсь и снова толкаюсь глубоко внутрь, отчаянно желая прочувствовать всё.

Я стону, целуя и кусая ее губы, вылизывая ее сиськи и шею, теряясь в ее рту и объятиях.

– Крисджен, – тяжело дышу я, толкаясь жестче. – Наша красивая девочка. Наша.

– Да, – отзывается она.

Моя грудь прилипает к ее, и я целую ее везде, куда могу дотянуться, двигаясь между ее бедер.

Но здесь, сзади, слишком тесно. Чертова машина. Мне нужно проникнуть глубже.

Я приподнимаюсь; она выглядит потрясенной, пока я не переворачиваю ее, и она понимает, чего я хочу. Обхватив пальцами ручку над дверью, чтобы наручники не натерли запястья, она упирается, держась, пока я тяну ее бедра на себя и снова погружаюсь в нее.

– Ох, – шепчет она, отвечая мне толчком на толчок.

Я притягиваю ее к себе снова и снова; Крисджен выгибает спину и подается назад, навстречу мне.

Я протягиваю руку, сжимая ее грудь и вдыхая запах ее волос; мы двигаемся так быстро, как только можем, потому что медлить больше нет сил.

– Арми, – вскрикивает она. – Не останавливайся.

Ночь за окном машины кромешно-черная, единственные звуки – шлепки нашей кожи и ее стоны. Она с силой подается назад, мой член глубоко погружается в нее, и я провожу языком вверх по ее спине.

– Я кончаю, – кричит она.

Я сжимаю ее тело, пытаясь сдержаться, но как только она срывается и ее плоть сжимается вокруг меня, я рычу, позволяя себе взорваться.

Огонь пробегает по моему животу и бедрам, и я изливаюсь, кончая.

– Блядь! – кричу я.

Ее киска пульсирует вокруг меня, пока она переживает свой оргазм; я напрягаю каждую мышцу, зарываясь в нее так глубоко, как только могу, и заканчиваю.

Иисусе.

Я, блядь, ненавижу презервативы, но она такая узкая, что я даже не чувствую разницы.

Она обмякает, безвольно повиснув на наручниках.

– Боже, – шепчет она.

Я улыбаюсь, зная, что она кончила. Я всегда чувствую, когда они это делают. Внутри они сжимаются, как удавы, когда кончают. Я сам научился тому, что нужно делать, чтобы это происходило каждый раз.

Перед глазами пляшут пятна, полицейская машина слегка покачивается, но зрение проясняется, и я вижу, что все окна запотели.

Я целую ее спину через рубашку, хватаюсь за ручку над дверью и приподнимаю ее, чтобы облегчить вес.

Я собираюсь перевернуть ее и снова усадить, чтобы проверить ее запястья – не поранилась ли она, – но не успеваю; дверца машины резко распахивается.

– Ладно, погнали, – рявкает на нас Чавес. – Иисусе, вы, ребята, психи. Какого хрена?

Я поднимаю глаза и вижу руку, просунутую в салон и протягивающую мне связку ключей. Один из них зажат у него между пальцами.

Я беру его, расстегиваю наручники Крисджен и отдаю ключи обратно.

Крисджен торопливо одевается, пока я натягиваю джинсы, всё еще в презервативе.

– Ты у меня в долгу, – говорит коп. – Уложи ее в нормальную кровать, и лучше бы ты ничего не запачкал на моем сиденье.

Я улыбаюсь, и мы оба выскакиваем из машины так быстро, как только можем.

Оказавшись снаружи, офицеры уезжают, и мы с ней остаемся одни; нам предстоит идти обратно к дому, но она просто стоит и смотрит на меня.

И, словно по команде, мы оба начинаем смеяться.

Она прячет лицо в ладонях, а я обнимаю ее за шею, целуя в макушку.

– Всё нормально.

Она убирает руки, краснея. Думаю, именно этим двум копам можно доверять – они не станут распускать слухи, но даже если и станут, оно того стоило. Для меня уж точно.

Это было чертовски потрясающе.

Мы направляемся обратно к дому; он может снова вышвырнуть меня, но на этот раз я заберу своего ребенка.

Я открываю для нее дверь, придерживаю ее и пропускаю Крисджен вперед.

Я вижу небольшой столик в гостиной, всё еще валяющийся на боку, и останавливаю ее, когда мы оказываемся в вестибюле. Притянув ее к себе, я целую ее в лоб; мне кажется, что за последний час у меня выросли новые мышцы. Мое тело словно весит десять фунтов вместо ста восьмидесяти.

– Иди спать, – я смотрю в ее глаза. – Если захочешь еще, приходи ко мне в постель.

Она сжимает челюсти, но внезапно участившееся дыхание и блеск возбуждения в глазах говорят мне точно, где я найду ее, когда поднимусь наверх.

Я смотрю, как она поднимается, и чувствую запах дыма еще до того, как вижу его.

Повернув направо, я нахожу Мейкона в кресле в углу у окна. В темноте я едва различаю его глаза; он зажимает сигарету между большим и указательным пальцами, поднося ее к губам.

Он на дюйм выше меня, а его плечи намного шире – годы, проведенные в морской пехоте, дают о себе знать даже спустя столько лет.

Но сейчас я чувствую себя больше, чем он.

– Это не твой дом, – говорю я, подходя к проему между гостиной и вестибюлем. – Это был дом наших родителей. И все те грязные деньги, которые ты использовал для создания влияния нашей семьи, были деньгами, которые я помогал тебе зарабатывать.

Я ценен.

– Я работаю и общаюсь с нашими клиентами, – продолжаю я, – потому что ты не умеешь ладить с людьми, а они уж точно ни хрена не могут ладить с тобой. Всё это принадлежит мне в той же степени, что и тебе.

Я указываю на дом, но имею в виду и весь этот гребаный Саноа-Бэй.

Я замолкаю на мгновение, собираясь с мыслями.

– Но я также знаю, что потерял бы Залив еще много лет назад без тебя, – говорю я ему. – Я не могу делать то, что делаешь ты. У меня кишка тонка.

«Трист Сикс» – благословение для одних и мишень для других, но его всегда уважают, и он бы не существовал без него.

Но и я играю свою роль.

Я делаю еще один шаг, не моргая.

– У меня будет еще один ребенок. Может, даже несколько, и, возможно, от Крисджен, или от другой Святой, или от кого-то еще; но я хочу, чтобы в этом доме снова была семья, и ты заткнешься по этому поводу, – я скрежещу зубами. – Потому что ты знаешь, что Даллас и Трейс уйдут за мной, если я уйду от тебя, потому что они тоже не могут с тобой справиться.

Он смотрит на меня, и я жду от него хоть какой-то реакции.

Но он ничего не говорит.

Я качаю головой, разворачиваюсь и направляюсь к выходу из комнаты.

Останавливаюсь у лестницы и смотрю на него в последний раз.

– Знаешь...

Я сглатываю ком в горле.

– Я ненавижу то, что нам приходилось делать тогда, чтобы поставить еду на стол.

Мое дыхание слегка сбивается.

– Но, честно говоря, это мои самые любимые воспоминания, потому что мы были вместе. Были только ты и я – сами едва ли взрослые, – а Лив, Айрон, Даллас и Трейс могли оставаться детьми. Они никогда не узнают, через что мы прошли, и сколько раз мы были на волосок от гибели или тюрьмы. И я никогда не хотел, чтобы они узнали, потому что это был наш секрет. Твой и мой, – я чувствую, как в глазах жжет от слез, которым я не позволю пролиться. – Что-то, что было у нас двоих, только между нами. Мы были братьями, и раньше ты со мной разговаривал.

Темный силуэт в кресле не шевелится, и я больше не собираюсь отступать. Я не уйду из своего дома.

Я поднимаюсь по лестнице; Крисджен выходит из ванной, обнимает меня сзади за талию и следует за мной в мою спальню.

15

Крисджен

У Арми Йегера есть темная сторона.

Иисусе. Я подавляю улыбку. Он хорошо притворяется покорным, не так ли? Может, Мейкону стоит ослабить его поводок. А может, именно поэтому он этого и не делает.

Ноябрьский ветер врывается в его комнату, раздувая шторы, и я чувствую тело Арми, плотно прижатое к моей спине. Но я чувствую его и везде. Следы, оставленные его зубами. Его хватку.

Я сжимаю ноги; кожа глубоко внутри саднит.

Он утыкается мне в шею, а я выгибаюсь, прижимаясь задницей к его паху, и тянусь назад, лаская его шею. Мы оба стонем.

Прошлая ночь была агрессивной. Прямо как на диване. Это должен был быть он или Айрон. Мне бы просто спросить, но мне стыдно, что я не знаю, и я не уверена, что почувствую, когда узнаю.

Мейкон не оттолкнул бы меня в гараже, если бы уже спал со мной, а я не хочу, чтобы это был Даллас.

Но чувство вины заставляет меня замереть, пока я смотрю на развевающиеся шторы.

Прошлая ночь казалась особенной. У бассейна тоже было по-особенному.

Но я бы предпочла любить их. Айрона, Арми и Трейса.

Я переворачиваюсь, прижимаясь к груди Арми и глядя на его спящее лицо.

Он единственный, кто продолжал держать меня. Даже когда всё закончилось. Даже если считать Майло. Кто знает, что заставило маму Декса поступить так, как она поступила – у каждой истории две стороны, – но я знаю, что Арми любил ее. И он любил ее правильно.

Плач Декса зажигает радионяню; прошлой ночью Арми перенес его в комнату Лив, чтобы побыть в уединении.

Арми вздрагивает и со стоном роняет голову обратно на подушку. Я убавляю громкость на тумбочке и начинаю подниматься.

– Я проверю его.

– Нет, – он тянет меня обратно. – Я сам.

– Я всё равно оставила телефон внизу, – он нужен мне на случай, если позвонят брат или сестра. – Я проверю его. Но если он испачкался, я тебя разбужу.

Он тихо смеется в подушку.

– Спасибо.

Я знаю, что он вымотан, и уверена, что как эмоционально, так и физически. То, что Мейкон сделал с ним прошлой ночью, возможно, причинило Арми самую сильную боль в его жизни, если не считать смерти родителей.

Я нахожу пару его боксеров в ящике и натягиваю их, а затем беру его серую толстовку со стула и надеваю через голову. Направляясь к двери, собираю волосы в хвост и вижу, как Арми переворачивается на живот и обнимает одну из подушек.

Я закрываю за собой дверь и на цыпочках иду в соседнюю комнату Лив. Приоткрыв дверь, вижу Декса, стоящего в манеже и смотрящего на меня поверх бортика.

Я наклоняюсь и беру его на руки.

– Тебе уже больше года, мужичок, – шепчу я, держа его на руках. – Ты должен спать всю ночь напролет.

Но, с другой стороны, он тоже Йегер. Он родился неугомонным.

Он смотрит на меня снизу вверх, а я щупаю его подгузник, вспоминая, каков на ощупь полный, еще со времен Пейсли. Не то чтобы я когда-либо их меняла.

Но он сухой. Просто смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Не смотри на меня так, а то из меня ты тоже будешь вить веревки.

Он булькает какими-то детскими звуками, и я начинаю его качать.

– «Shout, shout», – напеваю я. – «Let it all out».

Я продолжаю, тихо мурлыча слова, которые знаю, и напевая мотив там, где не знаю. Его головка опускается мне на грудь, пока я покачиваюсь взад-вперед; наверное, он чувствует запах своего отца от толстовки. Я поглаживаю его темные волосы на затылке, и мое сердце переполняется от ощущения его маленького тельца, прижатого к моей груди. Я пропускаю его темные пряди сквозь пальцы, чувствуя, как он тяжелеет и сдается сну, но пою песню еще раз, подержав его еще немного.

Уложив его на спинку, я нахожу пустышку и даю ему. Его глаза всё еще открыты, но лишь чуть-чуть. Я накрываю его одеялом и глажу по груди.

Покинув комнату так тихо, как только могу, я спускаюсь по лестнице, всё еще чувствуя между пальцами его волосы, мягкие, как вода.

Матери. Даже когда это не так, сказал Мейкон.

Я качаю головой и захожу в гостиную в поисках своего рюкзака. Телефон, наверное, сел.

Достав его из кармана, я сворачиваю на кухню и наливаю себе стакан воды.

Я смотрю в окно на кромешно-черную ночь, замечая желтые глаза, смотрящие в ответ откуда-то из-за бассейна, пока пальмы, темно-синие в лунном свете, танцуют на ветру. До моих ушей доносится храп, и я смотрю в потолок: реально слышу Трейса даже здесь, внизу.

Шепот ветра кружит вокруг дома, сотрясая ставни, словно мы находимся в эпицентре воронки, вокруг которой всегда назревают бури; я закрываю глаза – больше всего я люблю быть здесь ночью. Здесь всё разговаривает. Даже половицы.

Сквозняк бросает прядь волос мне в лицо, и я чувствую его. Позади себя.

– В морской пехоте... – говорит он; его дыхание обжигает мне ухо.

Но это не Арми.

– Мы бы назвали тебя казарменной подстилкой, – говорит мне Мейкон. – Девчонка, которая просто переходит из комнаты в комнату.

У меня перехватывает дыхание; я открываю глаза и вижу, как он, протянув руку из-за моей спины, ставит на столешницу бутылку «Джим Бима». Он сжимает горлышко рукой, нависая надо мной сзади.

Сделав вдох, я снова перевожу взгляд за окно и делаю еще один глоток воды.

– В моем мире, – говорю я ему, – мужчины тоже оскорбляют женщин. Не могу сказать, что шокирована тем, что между тобой и Майло Прайсом мало разницы. Или тобой и Каллумом Эймсом. Или тобой и моим отцом.

Я не хочу его злить, потому что тогда он отравит жизнь всем остальным, но я не член семьи. Я не обязана любить его, несмотря ни на что.

Я поворачиваюсь, оценивая тени под его глазами, которые с каждым днем становятся всё темнее, но замираю, замечая желтоватый оттенок его щек. В его голосе звучала злость, но выражение лица дрогнуло, словно он просто изо всех сил пытается злиться. Словно это последняя эмоция, на которую он способен, а я – единственная, кто у него остался.

Я моргаю, переводя взгляд с бутылки на него.

– Это дерьмо не приносит тебе ни капли пользы.

Он усмехается.

– Каждый из моих братьев, с которыми ты трахалась, пьет.

– Они пьют ради веселья. Ты – нет.

– Видишь ли, вот тут ты ошибаешься, – он отстраняется от меня и тяжело опускается на стул за столом, всё еще сжимая бутылку. – Прямо сейчас я голоден, – говорит он мне. – Я хочу есть, и это чертовски приятное чувство.

Я слушаю. Он говорит, и я хочу, чтобы он говорил.

– Меня радуют мелочи, – говорит он хриплым голосом. – Запах, доносящийся из окон. Прохлада сегодняшней ночи. Легкая влажность, оседающая на коже, – он сглатывает, и я смотрю, как кадык дергается на его горле. – Шум ветра снаружи, и то, как всегда казалось, будто этот дом вырос из земли, прямо как деревья.

Я вцепляюсь в край раковины позади себя.

– Прямо сейчас я не хочу быть ни в каком другом месте, – он почти улыбается. – На этом стуле, на этом полу, который всё еще в пятнах от кофейной гущи, въевшейся в щели, когда Лив в четыре года разбила кофейник, борясь с Арми.

Он опускает глаза; его длинные ноги в джинсах вытянуты вперед, пока он откидывается на спинку стула.

– Рядом с плитой, на которой готовил мой отец, – шепчет он, – и всегда следил за тем, чтобы я смотрел и учился, потому что знал, что когда-нибудь мне это понадобится.

Он продолжает:

– Я не беспокоюсь о Заливе и о том, как через год Трейс будет гребаным садовником в загородном клубе, который они построят на земле, где поселились его предки. Арми будет жить в трейлере. Мы больше никогда не увидим Далласа, а Айрон будет постоянно садиться в тюрьму и выходить из нее до конца своих дней, потому что, что бы я ни делал, – он делает паузу, и я слышу напряжение в его голосе, – я не смог ничего изменить.

В глазах щиплет.

Ничего этого не случится. Не может случиться.

– Сегодня я люблю их немного больше, а ты мне не нравишься немного меньше, – он поднимает бутылку, делает глоток и ставит ее обратно на стол, позволяя своему взгляду скользнуть вниз по моему телу. – И, возможно, я почти понимаю, что им в тебе нравится.

Жар его взгляда согревает мою кожу.

– А где будешь ты? – спрашиваю я его.

Он снова встречается со мной взглядом.

– Ты сказал, что Арми будет жить в трейлере, – напоминаю я ему. – Айрон – в тюрьме. Даллас уедет... А где будешь ты во время всего этого?

Он замирает, как статуя. Затем снова берет бутылку.

– О, я не думаю, что сам задержусь здесь надолго.

Мой желудок сжимается в тугой узел. Если он уйдет, всё закончится.

Он встает, выходя из кухни, а я стою там, слушая, как его шаги раздаются на лестнице. Наступает мгновение тишины, а затем дверь его спальни наконец закрывается.

Я стискиваю зубы и закрываю глаза. Что, черт возьми, это значило?

Что он имеет в виду?

Я иду, медленно поднимаясь по лестнице, и останавливаюсь, глядя на фотографии на стене. Семейные фото, ни одно из них не сделано профессионалом или в студии.

На болоте. На лодках. На пляже. В гостиной. Первые машины. Дни рождения.

Но ни одного снимка за последние восемь лет. Ни одного, где Лив или Трейс были бы подростками. Даллас с длинными волосами – похоже, ему там лет десять.

Мейкон и Арми есть на очень многих, потому что их полностью вырастили родители, которые и делали фотографии.

Арми с его красивыми зелеными глазами.

Мейкон с карими глазами матери.

Их мать. Я нахожу ее на одной из фотографий. Длинные темные волосы, как у Лив, и улыбка, которая не касается глаз. Глаз, которые всё равно прекрасны, несмотря на темные круги.

Прямо как у Мейкона.

Я просматриваю фотографии, замечая, что по мере взросления детей снимков с ней становится всё меньше, но на каждом из них она худеет всё сильнее и сильнее.

Слеза скатывается по моей щеке; я подхожу к комнате Арми, но не захожу внутрь. Вместо этого я пересекаю коридор и направляюсь к комнате Мейкона.

Прислонившись спиной к стене рядом с его дверью, я сползаю на пол и прислушиваюсь к нему в комнате, где она умерла.