Текст книги "5 Братьев (ЛП)"

Автор книги: Пенелопа Дуглас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 30 страниц)

16

Даллас

Первое, кем я когда-либо был в жизни, – это поэтом. С самого детства. До выпивки. До секса. До того, как побаловался коксом, начал скрипеть зубами чаще, чем улыбаться, и постоянно искать повод для очередной драки.

И еще одной.

И еще одной.

Даже не написав ни единого слова, я был поэтом. Я видел красоту в тех неожиданных вещах, которые пугали моих родителей. В заброшенных железнодорожных путях. В аду приемных семей, где жили мои друзья. В пожарах, авариях на мотоциклах и разрушениях после бури. В том, чтобы жить на полную катушку и умереть слишком молодым.

В слезах. В синяках. В чувстве покинутости.

Я не ненавидел эти вещи, потому что в них есть глубокий смысл. Ужасный.

Трагичный.

Но глубокий.

А глубокое – это красиво, потому что оно меняет нас.

Я ненавидел то, что было проявлением лени. Вещи, лишенные гордости. Такие как... кофемашины Keurig. Или карточки постоянного клиента, или рестораны, где картофельные чипсы считаются приемлемым гарниром.

Мои родители никогда этого не понимали. Почему я хотел заглянуть за край могилы деда, чтобы посмотреть, как земля сыплется на его гроб. Почему в двенадцать лет я угнал машину, чтобы выехать навстречу урагану, обрушившемуся на побережье. Почему мне нравилась размазанная помада, разбитые колени, растрепанные утренние волосы и жжение стертых губ после ночи, когда мной пользовались. Всё это было так красиво.

Красота есть даже в осознании того, что моя мать жалела, что вообще родила меня. В осознании того, что какая-то часть ее считала, что ей следовало остановиться на Айроне. Есть красота в том, что она стала началом для Трейса, Лив и меня, а мы, в свою очередь, стали ее концом.

Мир полон красивых вещей, но почти никто этого не видит.

Никто, кроме Крисджен Конрой.

Она – одно из самых красивых созданий, что я когда-либо встречал. Красота в движении. Во всём, что она делает.

Она нетороплива, обдуманна в своих движениях. Изящна.

Мне нравятся выбившиеся пряди из ее хвостов и пучков. Ее кроссовки на босу ногу. То, какие у нее добрые глаза, и как она смотрит на тебя так, словно ты – единственный человек, которого она только и ждала увидеть. Я люблю то, как она вприпрыжку преодолевает последние пару шагов к столешнице или холодильнику, как пританцовывает на кухне, когда думает, что одна, и то, как она откусывает виноградину за несколько раз. Она всегда наслаждается моментом, и я представляю, что она была бы так же счастлива на заправке, как и в замке.

Она влюблена в жизнь.

И именно поэтому я презираю ее. Она может быть тем, на что я могу только смотреть. Она – кислород, которым дышат другие. Я никогда не буду так же красив.

Я толкаю девушку в своей кровати.

– Эй, – рявкаю я, натягивая джинсы и срывая полотенце с бедер.

Она шевелится, а вторая, на кровати Айрона слева от меня, стонет во сне.

– Вставайте, – говорю я им.

Застегиваю ремень и беру полотенце, растирая им голову, чтобы высушить волосы.

– Тизз, – я снова ее трясу.

Это не ее настоящее имя, но мы все так ее зовем с самого детства.

– Что? – бормочет она, переворачиваясь.

– Выметайся из моей кровати, – я бросаю полотенце. – Обе, выметайтесь.

Уже, блядь, одиннадцать часов.

Брюнетка на кровати Айрона садится; ее глаза всё еще полузакрыты, пока она прижимает подушку к своему голому телу и шарит вокруг в поисках одежды. Тизз скидывает мои одеяла и сгребает свои вещи с моего пола.

– Мудак.

Да, да. До следующего раза, пока ты не напьешься и не захочешь потрахаться.

Она одевается и распахивает мою дверь с такой силой, что ручка врезается в стену. Обе вываливаются в коридор, с волосами на лице и засосами друг друга на шеях; выглядят красиво, но пока не особо глубоко. Это пройдет примерно через полчаса, когда они будут рыдать в душе, осознавая свою ответственность и ненавидя себя за то, что никто, кроме них самих, не заставлял их делать со мной в моей комнате прошлой ночью.

Я снова напьюсь еще до того, как накроет моя собственная ненависть к себе. Блядь, как же я ненавижу секс.

Открыв свой ящик, я вижу, что он пуст, и лезу в один из ящиков Айрона, находя чистую черную футболку без рукавов с вырезами по бокам. Натянув ее, я выхожу из комнаты, но как только ступаю в коридор, слышу шум внизу и замечаю Крисджен, которая проносится мимо меня с корзинкой для пикника. Мне требуется секунда, но я узнаю ее – она наша. Я и не знал, что она у нас еще осталась. Должно быть, она нашла ее на чердаке.

– Что происходит?

Она поворачивает голову, ее лицо сияет, но она не останавливается.

– Можешь помочь?

– С чем?

Я смотрю, как она сбегает по лестнице, а затем мимо меня проносится Трейс, держа старый кулер Yeti, о существовании которого я тоже уже забыл.

– Сорок первый ежегодный «Баг Джем»! – отвечает он за нее.

– Что?

– Ты знаешь, о чем он, – кричит Крисджен. – Вы нужны мне все. Будет весело. Пошли!

Я спускаюсь за ними; жар в груди расширяется, но нарастающий гнев тоже согревает живот. Я даже не хочу себя останавливать.

– Мне плевать на оленьи игры Сент-Кармен, – рычу я, огибая кованые перила.

Арми набивает рюкзак вещами Декса, закидывая туда солнцезащитный крем и подгузники. Его сын сидит на диване, засовывает руку в чашку, а затем запихивает в рот маленькие крекеры.

– Какого черта она делает в нашем доме? – рявкаю я.

Никто мне не отвечает. Трейс перебирает ключи, решая, какой пикап взять. Его бейсболка надета задом наперед, сальные волосы зализаны под нее.

Крисджен складывает плед для пикника.

Арми оборачивается, выгибая бровь.

– Дай нам передохнуть, а? Хоть раз? Звучит весело. Отличный отдых от одного и того же дерьма, которым мы занимаемся каждый день.

– Как и Крисджен Конрой? – огрызаюсь я, переводя взгляд на девчонку, которая возомнила, будто живет здесь. – Следующим трахаешь меня, милочка?

– Если хочешь, – щебечет она, ничуть не смутившись. – Мне даже интересно, придется ли мне симулировать оргазм. И заметишь ли ты это.

Трейс не выдерживает; глубокий смех вырывается из его груди. Он не смеет смотреть на меня.

– Здесь дети, – осаживает нас Арми, но я направляюсь на кухню, сажусь на корточки и открываю нижний шкафчик. На трезвую голову я это не вынесу.

Но заглянув внутрь, вижу, что шкафчик пуст. Все бутылки исчезли.

Я вскакиваю, глядя на них поверх столешницы.

– Где выпивка?

– Я ее вылила, – отвечает Крисджен.

Я с размаху захлопываю дверцы шкафчика и фокусируюсь на Арми.

– Либо она, либо я? – цежу я сквозь зубы, возвращаясь в гостиную. – Я больше не собираюсь жить в этом дерьме, – я поворачиваюсь к ней. – Да кем ты себя возомнила?

Бегает тут, сует нос в наши дела, как какая-то самопровозглашенная матриарх.

– Просто останься дома, – говорит мне Арми. – Остынь.

Но Крисджен вмешивается:

– Он едет с нами.

– Пошла ты, шлюха! – ору я. Что она себе позволяет?

Арми хватает меня за ворот футболки и толкает, но я выкручиваюсь, отбиваю его руки и толкаю его в грудь.

Обхватив меня за шею сзади, он резко разворачивает меня, но я успеваю схватить его в ответ; я тяну его за собой, и мы врезаемся в столик в прихожей. Вещи с грохотом летят на пол, Декс заливается плачем, и я слышу голос Крисджен.

– Прекратите. Пожалуйста, прекратите!

Я упираюсь ладонью в лицо старшего брата и отталкиваю его, глядя, как он врезается во входную дверь.

Высасываю кровь из прокушенного языка и сплевываю на пол; все трое смотрят на меня.

Кадык Крисджен дергается. Уголок моего рта приподнимается в ухмылке.

Она проносится мимо меня.

– Мне нужно кое-что взять наверху. Даллас, помоги.

И я делаю, как мне сказано, следуя за ней.

– Даллас! – кричит Арми.

Но я слышу, как Трейс что-то ему бормочет. Не разбираю слов.

Они не понимают. Как и наши родители. Никто не понимает.

Боль, которую я причиняю, отвлекает меня; но любовь наносит гораздо больше урона, а они этого не видят. Я уважал бы Крисджен только в том случае, если бы она это осознавала. Если бы она знала, что сделает с нами, когда уйдет, я бы улыбался. Я был бы удовлетворен, если бы она знала, что всё закончится, но просто не могла бы остановиться.

Но она этого не понимает, что делает ее простушкой.

Крисджен сворачивает налево, в комнату моей сестры; я захожу следом за ней, с силой захлопывая за собой дверь.

– Это моя семья, – цежу я. – И мы прошли через такое дерьмо, с которым ты бы никогда не справилась. Они слушают каждую дырку, которая здесь появляется, потому что присутствие женщины напоминает им о нашей матери; хотя ни один из нас так и не понял эту блядскую женщину.

Крисджен берет свою черную толстовку и натягивает ее.

– Через несколько месяцев ты поймешь, что создана для лучшего, – продолжаю я, – а мы годились лишь для того, чтобы развлечься. Ты уедешь, а мы всё еще будем здесь, пытаясь удержать наше дерьмо от распада. Пожалуйста, просто отъебись. Ты знаешь, что это не твой дом.

Она подходит к окну и смотрит на улицу, собирая волосы в хвост. Каштановая прядь падает ей на висок, почти касаясь брови, когда она опускает подбородок, чтобы рассмотреть что-то снаружи. Ее нижняя губа едва заметно дергается.

Так, как заметил бы только я.

Я обожаю смотреть на нее, но в то же время ненавижу. В какие-то дни я хочу быть ею, а в большинство других – заставить ее плакать. Хочу, чтобы она ударила меня.

А иногда я хочу, чтобы она чувствовала меня в темноте.

Я не красив ни в чем из того, что делаю, но я изменю ее.

Я открываю рот, но она заговаривает первой.

– Ты хорошо помнишь свою маму? – спрашивает она, всё так же глядя в окно.

Я закрываю рот.

Снаружи захлопывается капот машины, и я слышу тяжелый скрип двери, который может издать только тачка из семидесятых.

– Ты помнишь, какой она была, когда ей было грустно? – допытывается она. – Как она себя вела?

Я щурюсь. Какое ей вообще до этого дело?

– Она изолировалась от всех? – продолжает она.

Я медленно подхожу к ней.

– Потеря аппетита? – спрашивает она.

Я подхожу вплотную и встаю рядом; она наблюдает за Мейконом на улице. Старый «Додж», с которым он возится, наполовину припаркован на дороге; водительская дверь открыта – он пытается провернуть ключ зажигания.

– Бессонница? – спрашивает Крисджен. – Перепады настроения?

Я замираю, глядя на брата. Крисджен склоняет голову набок, не сводя с него глаз. Мои руки леденеют.

– Мейкону больше нельзя пить, – говорит она мне. – Хочешь пить – иди в бар.

Мейкон выходит из машины, но потом останавливается и просто стоит. Уставившись в землю. Его грудь тяжело вздымается и опускается, словно каждый вдох дается ему с трудом.

Я стискиваю зубы.

Мы смотрим, как он крутит головой, разминая шею, и возвращается к работе.

С ним всё в порядке. Зачем она всё это говорит?

Крисджен поворачивается и смотрит мне в глаза.

– Ему нужна помощь здесь; ему нужна более здоровая еда, и он должен высыпаться, – заявляет она. – И он должен просыпаться с мыслями о чем-то большем, чем просто проблемы. Каждому нужно чего-то ждать с нетерпением. Хотя бы одного веселого дня.

Изолировалась от всех, сказала она.

У него... у него всегда были перепады настроения. В этом нет ничего нового.

Много ли он съел на День благодарения? Съел ли вообще хоть что-нибудь? Я не слежу за тем, как люди едят. Какое мне дело? Я...

Мейкон может сам о себе позаботиться. Как и всегда.

– В какой-то момент нам придется разобраться с твоей оборонительной позицией, – говорит она мне, – но прямо сейчас: если через десять минут ты не будешь в той машине, ты – кусок дерьма.

Всё, что я собирался ей сказать, вылетает из головы; она уходит, закрыв за собой дверь Лив. Подойдя к окну, я снова выглядываю наружу, наблюдая, как он ходит вокруг машины. Он не поднимает глаз. Никогда. Ни на проезжающую мимо машину. Ни на детей, играющих на другой стороне улицы. Ни на Трейса, который вытаскивает вещи из парадной двери и грузит их в пикап.

Я качаю головой. Она преувеличивает. Просто выдумывает всякую херню. Влезает, создавая проблему, которой не существует. С Мейконом всё в порядке. Ему бы почаще трахаться, может, даже завести девушку – это да. Возможно, ему уже пора бы завести детей, я не знаю. Он на десять лет старше меня. Наверное, я думал, что в его возрасте у меня уже будет свое жилье. Почему у него никого нет?

Почему он, блядь, не бросит нас? Я бы бросил. Почему он продолжает о нас заботиться? Почему...

Я бью кулаком в стену; огонь в животе полыхает, и я не понимаю, откуда он берется. Отступаю от окна, проводя рукой по волосам.

Почему он просто не ушел?! Почему он, блядь, просто не ушел и не стал жить своей жизнью? Он не обязан был оставаться. Я бы не остался!

В глазах жжет.

Он больше на меня не кричит.

Он вообще на меня не кричит. Он с нами не ест. Он всё время в гараже. Один. Постоянно.

Это не моя вина. Я его ни о чем не просил. Он не обязан был оставаться.

Он в порядке. Он всегда в порядке.

Я снова подхожу к окну и смотрю, как он возвращается в гараж, одетый в джинсы и серую футболку. Прямо как в моем самом первом воспоминании о нем.

Горло покалывает, словно иголками. Мейкон – мое самое первое воспоминание. Не мама или папа.

Мейкон.

Что-то с грохотом падает, и я вздрагиваю, отрывая взгляд от телевизора. Трейс за моей спиной кричит, испугавшись шума. Он маленький. Только научился ходить.

– Ты продолжаешь, блядь, обрюхачивать ее! – орет Мейкон, пока наш отец держит его за воротник у стены. – Просто оставь ее в покое!

– Прекрати! – умоляет его отец. – Прекрати!

Он трясет Мейкона, но мой брат почти такого же роста, как отец. Папа не причиняет ему боли, но они часто дерутся, и Мейкон испортил стол. Он валяется перевернутым на кухне.

Он качает головой, пока папа пытается его удержать.

– Нас слишком много, – говорит ему Мейкон. Он плачет.

Арми берет Трейса на руки. Он пытается держать его одной рукой, а другой берет меня за руку, но я вырываюсь.

– Я ненавижу это место, – кричит Мейкон. – Ненавижу видеть ее такой! Почему ты не можешь оставить ее в покое?

Отец просто стоит; его черные волосы поседели на висках. Я смотрю на прорехи в клетчатой рубашке, повязанной вокруг его талии.

Мейкон любит маму больше, чем папу. Он всегда на него злится.

Потолок скрипит – мама в своей комнате. Она часто там бывает. Одна. Часто.

– Она не может выносить еще одного ребенка, – выдавливает Мейкон.

Они с отцом смотрят друг на друга, но папа ничего не говорит. Он выходит через заднюю дверь; сетчатая дверь со стуком захлопывается за ним.

Снова взглянув на Мейкона, я вижу мокрые пятна на его футболке, и он вытирает лицо насухо. Он не смотрит на нас, просто выбегает через входную дверь.

– Даллас, пошли, – слышу я голос Арми.

Но вместо того, чтобы пойти за ним, я подхожу к окну в столовой и выбираюсь в то крыло дома, которое когда-то здесь было. Из земли всё еще торчат большие колонны, и повсюду куча досок. Айрон сидит на платформе, прибитой к старым стропилам; папа построил ее для старших мальчиков, и только им разрешается туда забираться. Но иногда он позволяет мне залезть к нему. Айрону шесть.

Солнце светит сквозь щели, и я стою под домиком на дереве, разглядывая его. Он лежит, закинув руки за голову. Где-то играет музыка. Здесь хорошо пахнет. Цветами.

Я уже собираюсь крикнуть ему, чтобы он помог мне забраться, но передумываю. Не хочу, чтобы он двигался. Приятно смотреть на него снизу вверх. Я люблю Айрона. Он со мной добр.

Она не может выносить еще одного ребенка.

Я тереблю пальцы, переводя взгляд с дома на стропила. Не знаю, куда мне пойти.

В горле першит. Хочется плакать.

Пока я торчу там, солнце садится.

А потом... кто-то подхватывает меня на руки. Я подлетаю в воздух, переворачиваюсь, и вот я уже на спине у Мейкона, крепко держась за него, пока он забирается в домик на дереве. Я улыбаюсь ощущению в животе; мне внезапно становится лучше.

Мы садимся на площадку. Следом забирается Арми с пакетом. Айрон вскакивает, увидев нас, и Арми достает мороженое, стаканчики, ложки и шоколадный сироп. Я беру бутылку, потому что могу налить сам.

– Мама в порядке? – Айрон смотрит на Мейкона.

– Мама в порядке, – бормочет он, раскладывая мороженое по кружкам. – Трейс уже в кровати. Мороженое на ужин.

Мы все получаем свои кружки, и я выдавливаю сироп в свою. Много-много сиропа.

– Перестань орать на папу, – шепчет Арми Мейкону.

– Да пошел он.

Мейкон не смотрит на него, но смотрит на меня, и мне становится страшно. Но потом он протягивает свою кружку, и я улыбаюсь, выдавливая сироп в нее так сильно, как только могу.

Он слегка улыбается мне, и от этого мне становится хорошо. Мне нравится, когда он так делает.

Арми делает глоток из одной из папиных бутылок, но Мейкон забирает ее и допивает до конца. Арми не злится, потому что Мейкон страшнее папы.

В том воспоминании моя мама была беременна Лив. Позже я понял, что на самом деле произошло в тот день. До меня наконец дошло, почему между Мейконом и Арми была разница в несколько лет, и почти пять лет между Арми и Айроном, но так мало времени между мной и Трейсом, и Трейсом и Лив. Невежественная попытка моего отца дать матери повод жить обернулась бременем, которое сделало всё только хуже.

Вспоминать события детства во взрослом возрасте – это совершенно новый опыт. То, что Мейкону в тот день было всего тринадцать, но я видел в нем мужчину, когда всё это происходило. Я боялся и уважал его больше, чем обоих своих родителей, потому что он был сильнее их. Скала. Неизменная константа.

И то, насколько невероятным он был в таком возрасте, раз обратил отца в бегство из собственного дома. То, что часто именно он следил за тем, чтобы мы купались и чистили зубы, чтобы у нас была чистая посуда и чистые простыни. Папа много работал, а мама просто...

Изолировалась от всех, сказала Крисджен.

Перепады настроения.

Потеря аппетита.

Бессонница.

Это происходило постепенно и незаметно. Ее отдаление от нас. Прятки за закрытыми дверями. Только Мейкон мог предвидеть, чем это в конечном итоге обернется.

А теперь только Крисджен заметила то, что мы все не могли разглядеть, потому что были слишком близко.

Я делаю шаг к двери, но замечаю куртку, перекинутую через стул Лив у стола. Старая кожаная мотоциклетная куртка; Мейкон вырос из нее еще в старших классах, а Лив нашла ее годы спустя. Я перекатываю мягкую, гладкую кожу между пальцами. Потертые ребристые накладки на локтях и плечах. На воротнике-стойке не хватает пуговицы. Он часто ее носил. На байке. Без шлема. Потому что бессмысленная игра со смертью вполне могла стоить ощущения ветра в лицо.

Я бросаю ее обратно на стул, иду в свою комнату и раздвигаю вешалки. Роюсь в глубине в поисках одежды Айрона и достаю его точно такую же куртку. Натягиваю ее, завязываю шнурки на ботинках и беру бумажник.

Спускаюсь по лестнице в гараж, снимая ключи Айрона с кольца на стене.

– Я хочу, чтобы ты поехал с нами, – слышу я голос Арми.

Я бросаю взгляд в ту сторону и вижу Мейкона под капотом машины; Трейс, Крисджен и Арми стоят вокруг него.

– Без Айрона Йегеры выглядят слабее, – добавляет Трейс. – Ты единственный, кого они боятся больше, чем его.

Мейкон молчит. А я-то гадал, как они собираются заставить его поехать с ними повеселиться.

– Пожалуйста? – просит Арми; его тон легкий, несмотря на их вчерашнюю драку.

Я выкатываю байк Айрона, откидывая подножку, пока Крисджен наносит солнцезащитный крем на нос и щеки.

– Не знаю, почему вы все думаете, что он боится поехать, – щебечет она, разглядывая свое отражение в колпаке от колеса, висящем на стене. – Сент-Кармен – это ведь и ваша земля тоже, не так ли?

– Была, – отвечает ей Трейс.

Но я вмешиваюсь:

– И остается.

Они все смотрят на меня так, словно не ожидали, что я действительно поеду.

– Я знаю, что делать, – сообщаю я им.

Мейкон выпрямляется, его интерес явно задет.

– И что же именно?

Я выкатываю байк из гаража.

– Напомнить им, что мы всё еще здесь.

Это всё наша территория. Мы об этом забыли.

– Крисджен, ты едешь? – зову я.

Она медлит секунду, но вопросов не задает. Садится позади меня. Я протягиваю ей шлем, но она бросает его обратно на диван в гараже. Я улыбаюсь.

Вскоре Трейс и Арми с Дексом следуют за нами, забираясь в пикап, а я завожу байк; Крисджен обвивает руками мою талию. Я газую, вижу, как Трейс улыбается мне, и замечаю движение в зеркале заднего вида: Мейкон натягивает выцветшую кожаную куртку. Он смотрит нам вслед, на мгновение выглядя неуверенным.

Но затем поворачивается и берет свои ключи.

Ветер летит мне навстречу, бьет по солнцезащитным очкам, но я только прибавляю скорости, крепче сжимая руль. Руки Крисджен сжимаются вокруг меня, как кольца змеи.

Я мчусь по грунтовым дорогам, через лужи, перескакиваю железнодорожные пути. Наблюдаю за ней в зеркало заднего вида: она смотрит куда-то в сторону, ее волосы развеваются. Мы потеряли братьев позади нас несколько минут назад.

Я переключаю передачу, резко подаюсь вперед и гоню с превышением скорости; байк ревет под нами. Она смеется. Я еду еще быстрее. Она держится еще крепче.

Я закладываю вираж вправо, ее тело следует за моим; мы входим в плавный поворот на слишком высокой скорости, но она не просит меня остановиться. Я мчусь и мчусь всё дальше и дальше; дома, пальмы и люди проносятся мимо. Мы пролетаем мимо машин, мое сердце подпрыгивает к горлу, и я усмехаюсь про себя.

Давно я не ездил на байке.

Не думаю, что когда-либо катал девчонку. Так страшнее. Мне нравится, как она держится за меня, позволяет мне везти ее. Она доверяет мне. Но почему?

Не успеваю я оглянуться, как мы прибываем в Гарден-Айл – на нетронутый белый пляж, который Святые предпочитают оставлять только для себя, даже когда вторгаются на наш, потому что у нас есть маяк и нет никаких правил. Я торможу с заносом, слыша крики и смех, доносящиеся с карнавала в сотне ярдов от нас, на другой стороне парковки. Я не осознаю, как быстро бьется мое сердце, пока не чувствую ноющую боль в груди.

Она собирается слезть, но я протягиваю руку назад и хватаю ее за ногу, останавливая.

Солнце палит, а ветерок доносит запах их благотворительной выпечки. Распродажи выпечки – это красиво. И совсем не проявление лени.

Я смотрю прямо перед собой, но продолжаю держать ее за ногу.

– Разве ты ничего не боишься?

Арми, наверное, злится из-за того, как быстро я ехал. Мейкон тоже. Лив бы наорала на меня, требуя сбавить скорость. Я подверг Крисджен опасности, но она, казалось, этого даже не заметила.

– Боли, – наконец произносит она. – Я боюсь умереть в муках.

Этого боятся все.

– Когда что-то болит, ты не можешь ясно мыслить, – говорит она мне, – а я хочу быть в сознании в свои последние минуты.

Я ковыряю ногтем большого пальца под другим ногтем.

– А чего боишься ты? – спрашивает она.

Я медлю лишь мгновение.

– Тебя.

Она молчит.

Я сглатываю ком в горле.

– Последней женщиной, жившей в нашем доме, если не считать нашу сестру, была наша мама.

Мы уже давно живем вот так. Лив никогда не была из тех, кто хлопочет по дому так, как это делала мама. Выпечка, украшения...

Но Крисджен не похожа на Лив. Крисджен – из тех, от кого они начнут зависеть, но она не член семьи. Она может бросить нас в любой момент.

– Она знала, что в тот день я был в доме, – говорю я, а затем уточняю: – Моя мама. Она знала, что я был единственным, кто остался дома. И даже не заперла дверь.

Мне было тринадцать. Столько же было Мейкону, когда он бросил вызов нашему отцу из-за того, что тот продолжал делать ей детей. В тот день я был с ней наедине. Я слышал, как что-то упало на пол наверху. Я знал. Но не пошел наверх.

– Я хочу, чтобы ты ушла, – говорю я Крисджен.

Чем дольше она останется, тем тяжелее будет, когда она уйдет.

Я жду, что она станет спорить, но она этого не делает. Просто говорит:

– Хорошо.

Мой желудок сжимается. Она снова собирается слезть, но я крепче сжимаю пальцы на ее бедре.

– И ты больше ничего не боишься?

Я чувствую, как она пытается заглянуть мне в лицо, чтобы встретиться со мной взглядом, но я не могу ей этого позволить.

– У моей учительницы во втором классе была сестра, – рассказывает она. – Ее застрелили на парковке, когда она выходила из магазина однажды вечером. Убийца даже не знал ее. Ей было шестнадцать.

Я слушаю.

– Жизнь не вращается вокруг того, что с нами происходит, Даллас, потому что вещи просто случаются. Богатые, бедные, хорошие родители, плохие родители – несмотря ни на что, мы не можем предсказать действия других людей. И если я не могу этого изменить или предотвратить, то я об этом не думаю. Просто адаптируюсь, когда это происходит, и помню, как мне повезло, что я вообще дышу.

Я моргаю, в глазах жжет. Вот чего я боюсь. Мира, где так много отдано на волю случая.

– А если я могу контролировать то, что должно случиться?

– Тогда, пожалуйста, не попадись полиции, – говорит она.

И, к своему удивлению, я начинаю смеяться. Женщина, которая, возможно, меня понимает.

Я отпускаю ее, позволяя слезть, но сам остаюсь на байке.

– Я всё равно хочу, чтобы ты ушла, – я встречаюсь с ней взглядом. – Ради твоего же блага не меньше, чем ради нашего. Мейкон не позволяет нам любить Святых. И он прав. Ты никогда не захочешь жить в Заливе. Деньги всегда побеждают сердце.

– Но у вас же есть деньги, – замечает она. – Разве нет?

Я отвожу взгляд, чувствуя, как еще одна улыбка трогает уголки моих губ.

– Наверное, больше, чем я даже знаю.

Мейкон не рассказывает нам всего.

Так что нет. Если бы она была с одним из нас, она не пожертвовала бы безопасностью, но она пожертвовала бы статусом. Роскошью. У нас есть деньги, но у нас никогда не будет прислуги. Или шикарных ужинов. Или кругосветных путешествий.

– Клэй и Лив вместе, – указывает она, снимая толстовку и повязывая ее на талии. – И его вполне устраивает, что Лив встречается со Святой.

Я достаю пачку сигарет из нагрудного кармана.

– Правда устраивает? – я прикуриваю и выдыхаю дым. – Как думаешь, почему он передумал и разрешил Лив поступить в Дартмут? Отправил ее подальше и даже помог оплатить учебу, чтобы она не могла использовать долги как оправдание, чтобы вернуться домой в местный университет и быть ближе к Клэй?

Она хмурит брови, и я вижу, как в ее голове закрутились шестеренки. Она выпрямляется, глядя на меня сверху вниз.

– Он думает, что расстояние убьет их отношения.

Я киваю.

– Нам пришлось отскребать Арми от пола после того, как его девчонка уничтожила его. Мейкон устал разгребать проблемы, которых вообще не должно было возникнуть.

– А за тобой ему когда-нибудь приходилось убирать?

Я резко перевожу на нее взгляд.

Но прежде чем я успеваю ответить, она уходит, бросая на меня хитрую улыбку через плечо.

Я не собирался ей ничего рассказывать, но она поняла, что есть что-то, чего она не знает. Она не дура, не так ли?

Я делаю еще одну затяжку. К тому времени, как Залив в полной мере накроют последствия того, что я трахнул ту единственную Святую, которую никогда не должен был трахать, ее здесь уже не будет. Наверное.

Мейкону придется разгребать мое дерьмо еще долгие годы.

Пикап паркуется справа от меня, и я слышу грохот еще одного байка где-то вдали. Я замечаю Арасели у входа на карнавал – она подливает текилу из своей фляжки в ледяной лимонад, который только что купила; а Крисджен находит Лив и Клэй там, где все танцуют под музыку диджея. Я мог бы купить им всем выпить. Через пару дней Лив придется возвращаться в колледж. Она бы это оценила.

Я мог бы купить им всем выпить, чтобы сделать приятное. Но не стану. Я и так слишком повзрослел за один день.

Я поднимаю лицо к небу как раз в тот момент, когда набегают грозовые тучи, и теплый ветер треплет полы палаток. Я докуриваю сигарету; ветер ласкает мои волосы, а до носа доносится запах горячего гудрона. Напоминает мне о воздушных змеях. Не знаю почему.

– Через час мы все промокнем до нитки, – слышу я голос Трейса.

Он подходит ко мне, приглаживая темные волосы и поправляя бейсболку.

– Ага.

Но всем плевать.

Он видит мою сигарету и лезет в мой нагрудный карман, воруя пачку. Прикуривает, и мы оба смотрим на толпу, наслаждаясь видом. Арми обнимает Крисджен, и она смеется. Я смотрю на Трейса, наблюдающего за ними.

– Ты всё еще хочешь ее? – спрашиваю я его.

Он пожимает плечами.

– Иногда.

Его ответ удивляет меня. Я думал, он солжет, сделает вид, что ему всё равно.

– Она хорошо умеет любить, – говорит он мне. – В ту ночь она была довольно горячей с Айроном.

Он видел их сквозь деревья. Я только слышал об этом.

У бассейна. На шезлонге. Под дождем.

Айрон – единственный человек, с которым мне по-настоящему комфортно. Конечно, он займется с девушкой любовью на улице, на ночном воздухе. Если кто-то хочет смотреть – это их проблемы. Не его. За это я его и люблю.

Но вот Крисджен из-за этого я возненавидел еще больше. Разумеется, она бы трахнула еще одного из моих братьев, устроив из себя зрелище для всех желающих. Шлюхи раздвигают ноги перед кем угодно.

Да, двойные стандарты. Ой, какая жалость.

Но на самом деле... Она сделает ему больно. Она сделает больно Арми. Женщины приносят боль. Жены всё только портят. Я бы прекрасно обошелся и без мамы.

Я смотрю, как она танцует и улыбается вместе с моей сестрой и ее девушкой на танцполе.

Но, если честно, я рад, что Айрону было хорошо, прежде чем он сел. Я правда рад.

– На нее стоило бы посмотреть со всеми нами четверыми, – говорю я, прежде чем успеваю себя остановить.

Трейс поворачивается и смотрит на меня.

Я делаю глубокий вдох и выкидываю окурок.

– Я пытался от нее избавиться, но совершенно упускал из виду, насколько полезной она могла бы оказаться.

– О чем ты, черт возьми, говоришь?

Я выдерживаю его взгляд мгновение.

– Она сделает для нас всё, что угодно, Трейс. Ради Залива, – я снова смотрю на нее: она вытаскивает волосы из хвоста, выглядя настоящей пацанкой в своих джинсах и футболке, без капли макияжа. Заставляет меня мечтать о том, чтобы раздеть ее. – Видео с Крисджен Конрой навсегда купило бы нам нашу землю и всё остальное, что бы мы ни захотели. Ее дедушка заплатил бы любую цену, чтобы это видео не увидело свет.

Он мгновенно расправляет плечи:

– Нет.

– Вы с Арми уже трахали ее, – говорю я ему. – Я могу сделать то, что должно быть сделано. Мы будем с ней нежны. Осторожны. Отвезем ее куда-нибудь в уединенное и тихое место. Может, на лодку? – я не моргаю. – Это будет лучшая ночь в ее жизни, Трейс.

Это не обязательно должно быть чем-то плохим. Мы бы позаботились о том, чтобы ей понравилось.

– И не говори мне, что мысль о том, что твои старшие братья получат то, что первым досталось тебе, не заводит тебя, – дразню я его.

Он смотрит на нее, пока она танцует, но затем разворачивается и уходит.

– Сукин ты сын.

Он не оглядывается, а я просто улыбаюсь.

– Подумай об этом, – кричу я ему вслед.

Он продолжает идти, пока не растворяется в толпе.