Текст книги "Будешь моей, новенькая! (СИ)"
Автор книги: Ники Сью
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)
Глава 16
Глава 16
– Эй, мужик, какие-то проблемы? – хриплый голос звучит с раздражением. Папин “гость” отшатывается, и, несмотря на тусклое освещение, я прекрасно вижу в его глазах страх. Он отходит, заглядывает за спину моему спасителю, пока я перевожу дыхание. Успокаиваюсь. Отгоняю слезы. Я ведь даже толком не разглядела того, кто мне помогает.
– Да не, я это… – мужик что-то невнятно блеет.
– Давай, проваливай отсюда.
– Да, ладно, – кивает он и кое-как начинает удаляться. Снова спотыкается о камень, падает, матерится и поднимается. Я тайком выглядываю из-за мужской спины, провожая взглядом “гостя” до своего подъезда. Он возвращается в наш дом и будет там еще какое-то время.
Сердце у меня сжимается до точки, а следом за ним и кулаки. Мой собственный дом стал опасным местом, хотя должен оставаться крепостью. Где искать защиту, если даже там я в подвешенном состоянии. Вздохнув глубже, утираю руками возникшие слезы. Плакать хочется, но нельзя. Толку от этих слез? Кому они помогут? Мне? Вряд ли.
И только после поворачиваюсь и еще больше поражаюсь…
– Рома? – шепчу онемевшими губами.
– Садись в машину, Волкова, – командует он. Смотрит на меня серьезно, строго, и я, забив на все, соглашаюсь. Покорно сажусь на пассажирское сидение, и даже пристегиваю ремень безопасности. Мне почему-то кажется, что рядом с Безруковым всяко лучше, чем одной на улице или в компании папиных “гостей”.
Рома садится за руль, громко хлопнув дверью. И только теперь я замечаю, что он выглядит далеко не здоровым. Глаза у него мутные, усталые, губы бледные, а на щеках наоборот проступает легкий румянец. Я тут же вспоминаю его сообщение с градусником, и чувство вины подступает к горлу. Он что – приехал сюда из-за меня?
– Ты… такой бледный, – срывается у меня неосознанно.
– Какой есть, – кивает он.
И я неосознанно, конечно, никак иначе, тянусь ладонью к его лбу. Дотрагиваюсь, Рома правда, тут же отстраняется, но мне и этого хватает, чтобы понять – у него жар. Он прямо очень горячий.
– Тебе надо домой, – лепечу я, взволновано.
Рома молчит, чем еще больше тревожит меня. Только дышит тяжело, с лёгкой хрипотцой, и я краем глаза замечаю, как его пальцы слегка дрожат на руле. Он действительно болен, а приехал сюда… Выходит из-за того, что услышал по телефону? Я не сбросила вовремя вызов, и он стал невольным свидетелем части моей жизни. Той стороны, которую я бы хотела спрятать ото всех, в том числе и от себя. Но увы и ах, не получается уже на протяжении многих лет…
Машина медленно начинает двигаться, отъезжая с дороги. Рома сдает назад, и находит парковочное место, прямо у магазинчика, что стоит у трассы. Двигатель не глушит, только фары выключает.
– Ты… – нахожу в себя силы спросить. – Чего приехал?
– Да так, – тихо звучит его усталый голос. И меня по новой кусает чувство вины, ведь ему реально плохо. – Просто оказался рядом.
Вранье… Зачем жертвовать своим здоровьем ради какой-то девчонки с окраины? Неужели все это, чтобы покрасоваться? Заставить меня пасть под чарами его поступков? Нет, что-то мне подсказывает – здесь другое, хотя я эту мысль упорно отталкиваю.
– Рядом? – поворачиваюсь к нему. – В нашем районе? В девять вечера? С температурой тридцать девять?
Он коротко усмехается, но усмешка выходит болезненной.
– Я же сказал – соскучился.
– Рома…
– Не начинай. – Он бросает на меня быстрый взгляд. И я подмечаю, что глаза у него тусклые, а дыхание тяжелое. – Ты не ответила на звонок. Потом сбросила. А потом я услышал… крики. Твои. И решил, что лучше проверить.
Мне хочется спросить так много: откуда у него мой адрес, какие у него намерения, зачем он мне постоянно помогает? Но я понимаю, что сейчас не время. А еще мне приятно, банально звучит, но за меня никто не заступался со времен детства. Никто не заводил за спину, не вырастал стеной между мной и жестокой реальностью. Я бы хотела не акцентировать на этом внимание, однако не могу. Это чувство вспыхивает яркой искрой, словно кто-то зажег бенгальский огонек в моей потухшей груди.
Рома тоже поворачивается на бок, закрывает глаза, привалившись головой о спинку. На лбу у него выступает испарина, и я думаю, что ему нужно срочно жаропонижающее. Ведь при высокой температуре могут быть ужасные последствия.
– Тебе все-таки нужно домой и таблетку, – шепчу я.
– Мне нужно отдохнуть.
– Именно! И это лучше всего делать дома!
– Лучшего всего здесь, не спорь, по-братски. Голова гудит, – категорично отрезает он. Совсем по-взрослому. Так как мой отец давно не говорит.
– Здесь? В машине?
– Ага. Тихо. Спокойно. Идеальный вариант.
Я смотрю на него и вдруг понимаю: он не уедет. Не оставит меня одну посреди ночи после всего, что случилось. Не уедет, потому что я здесь. Потому что я – причина, по которой он вообще приехал. Так что мне нужно поступить по-другому. Ответить добром на добро. Тем более за углом есть круглосуточная аптека.
– Я скоро, – бросаю на ходу, дернув ручку. Мне все еще страшно, вот только и оставить в таком состоянии Рому я не могу. Не в моем характере. Потом совесть загрызет.
Кидаю на асфальт тапки, засовываю в них ноги, и только теперь бегу. Ссадина на коленке ноет, меня потряхивает то ли от холода, то ли от комка нервов, которые я никак не могу привести в нормальное состояние. Но это не повод останавливаться.
Сворачиваю за угол, а там и аптека. Дергаю ручку, вхожу в теплое помещение и торможу у кассы. Меня встречает милая девушка с дежурной улыбкой.
– Добрый вечер.
– Можно жаропонижающее, бутылку воды и упаковку влажных салфеток, – чеканю я на автомате, вытащив телефон из кармана. Налички с собой нет, зато есть онлайн-карта.
Девушка кивает, приносит необходимое и я расплачиваюсь. Мне не привыкать о ком-то заботится, после того как мамы не стало, я выросла сразу на много лет. Сколько раз отец сваливался с простудой, сколько раз я сама. Папа за мной перестал ухаживать, он обо мне вообще мало, что знает.
Помню, как валялась с тридцать девять два дня дома, как не могла подняться и банально воды налить себе. А он лежал головой в тарелке на кухне, заливая свое горе. Сначала я жутко обижалась, злилась, ругалась, била тарелки. Потом пришло осознание – в моих действиях нет особого смысла. Люди либо осознают, что оказались в яме, и пытаются оттуда вылезти. Либо навсегда в этой яме себя закапывают. Мне страшно принять тот факт, что папа выбрал второй путь. Наверное, поэтому я до последнего цепляюсь за него, за маленькую ниточку надежды, которая до сих пор не погасла в моей душе.
Я хочу вернуть папу… Я хочу снова быть частью семьи. Частью кого-то…
Поблагодарив продавца, выхожу на улицу. И снова прохладный воздух холодит щеки и разгоряченное сердце. Жуткие тени от деревьев пугают, шорох кажется тоже зловещим. Но я заставляю себя не обращать на это внимание. Машина Ромы буквально в двух минутах. Ничего не случится. Это игры подсознания, не более.
Так и добегаю до иномарки, дёргаю ручку пассажирской двери и ныряю внутрь. Рома видимо за это время и не шевелился: голова привалена к спинке сиденья, глаза закрыты. На лбу блестят капельки испарины, дыхание тяжёлое и неровное. Он выглядит сейчас не таким крутым и сильным, как в школе. Он беззащитный и слабый. И, несмотря на свое самочувствие, приехал ко мне. Вот же дурачок…
– Рома… – шепчу я, осторожно касаясь его плеча. – Я таблетку принесла. Давай, надо выпить.
Он приоткрывает века. Взгляд мутный, рассеянный, но узнаёт меня сразу. Ему бы в больницу или хотя в кровать. Вот только этот упертый баран точно никуда не поедет. Сдалась же я ему… И чем только зацепила, не понимаю.
– Вернулась…
– Угу, давай, надо выпить, а то помрешь тут, я, что с тобой буду делать потом? – пытаюсь шутить, конечно, да только шутки выходят какие-то глупые, и черные. Ладно, это лучше, чем молчание. Торопливо открываю бутылку воды, кладу таблетку на ладонь Роме и жду.
Он не спорит, не сопротивляется. Приподнимается на локте, морщится от усилия, глотает таблетку и запивает водой. Делает несколько жадных глотков, словно давно не пил.
– Спасибо… Волчица, – бормочет едва слышно, и снова закрывает глаза.
Я же решаю не сидеть, сложа руки: открываю упаковку влажных салфеток, они как раз прохладные, и кладу ему на лоб. Затем беру другую, осторожно протираю виски, потом также аккуратно провожу по щеке, убирая испарину.
Кожа у него горячая, словно раскалённые угли, и слегка шершавая от лёгкой щетины. Я ни о чем стараюсь не думать, машинально двигаться, облегчить его состояние. Но от простого прикосновения внутри у меня всё странно сжимается – смесь жалости, тревоги и чего-то ещё, чему я пока не хочу давать название. В конце концов, мы с Ромой из разных миров. И у нас с ним, даже при большом моем желании, вряд ли бы смог быть хэппи энд. Такие парни, уверена, рассматривают девушек как временное развлечение. А у меня нет времени. Моя жизнь расписана по часам, где дай бог, находится минутка выдохнуть и выспаться.
Рома морщится от влажной салфетки, но не отстраняется. Наоборот – кажется, ему становится легче. Дыхание постепенно выравнивается, становится глубже. Так что я принимаю это как за хороший знак, и продолжаю процедуру. При этом смотрю на него, пристально, не отрывая глаз. Замечаю то, что не стоило бы. Например, длинные густые черные ресницы, очерченные скулы, словно вырезанные из мрамора. Вот же… Ну же, Волкова, отвернись! Чего уставилась на него? Чего так открыто пялишься?
Я и отворачиваюсь, даже глаза зажмуриваю, щеку изнутри кусаю, а потом подглядываю. Сперва один глаз чуть открываю, затем второй и снова поворачиваюсь. И давай опять открыто залипать. Отмечать всякую ерунду, сравнения дурацкие искать в голове. Я дурочка, точно…
Мысленно я даю себе щелчок по носу, и откидываюсь на свое сидение. Уверенна, таблетка начинает действовать, и мне больше нет смысла заниматься обтиранием. Надо воспользоваться шансом и тоже подремать. Неизвестно, когда меня попросят из машины.
Взглядом нахожу на панели кнопку с замком. Прикидываю, может она закрывает двери изнутри? Нажимать на нее мне неловко, как и находиться в целом здесь. Я себя какой-то ущербной, если честно, чувствую, чужачкой, которая посмела влезть в мир золота и грез. Но выбора нет. Нам нужно оставаться в безопасности, так что преодолев робость, я все-таки кликаю по панели. Замки тут же издают звук. И я, окончательно расслабившись, закрываю глаза.
Довольно быстро проваливаюсь в сон, наверное, тело дало сбой. Давно я так легко и спокойно не засыпала, что ничего ровным счетом не замечаю. И того, как на мою руку ложится сверху рука Ромы, слегка сжимая ее, словно оберегая от опасности. Такой вроде бы простой жест, но когда я просыпаюсь на рассвете, у меня к щекам льнет румянец. И нет, это не смущение, это чувства, от которых заходится дыхание. Это не о красивых и дорогих подарках, а о том, что в самый страшный пик, ты не одинок.
Рассвет медленно просачивается в салон, окрашивая всё вокруг в мягкие розовые тона. И я понимаю, что мне нужно бы уходить. Как минимум, чтобы избежать неудобных вопросов, на которые я не готова давать ответы. Вообще-то я хочу сохранить ото всех свои семейные проблемы, отца, квартиру-проходной двор. Все это так постыдно и мерзко, что никому бы никогда не рассказывать. Слишком унизительно…
Аккуратно убираю руку Ромы, а затем проверяю его лоб – холодный. Значит, ему уже лучше. Мне можно спокойно уйти, хотя по правде, оставлять его одного не очень-то правильно.
– Прости, – шепчу я. – И спасибо тебе за все, какие бы не были у тебя мотивы.
Знаю, он не слышит, поэтому так спокойно произношу. И нажав на кнопку “открыть замки”, выскакиваю из машины.
Глава 17
Глава 17
Когда я возвращаюсь домой, а делать это мне немного страшно, в квартире пусто. Ну как? Отец стабильно валяется на диване, но хоть его дружков нет. В этот раз я молчать, конечно, не собираюсь. Предел моего понимания и сердоболия тоже есть. Так что, схватив ведро, наливаю туда ледяной воды, и выливаю ее на спящего родителя. Не сказать, что он моментально подрывается, но матерится знатно. Глаза трет, пытается вразумить, где находится, что произошло, может, себя вспоминает.
– Ты совсем сдурела, Кира?!
Я швыряю пустое ведро в угол. Оно гулко бьётся о стену и падает, а вместе с ним и мое детское сердце, которое все еще нуждается в семье.
– Это я сдурела? А может ты, пап? Твои «хорошие ребята» ночью ломились ко мне в комнату! Один гнался за мной по улице, как маньяк какой-то!
Он вытирает лицо рукавом, взгляд расфокусированный, мутный. Наконец-то папа поднимается, пошатываясь, и идет ко мне. Хочет обнять, типа утешить или что там в его дурной голове, но я резко отшатываюсь.
– Как же так… А ты уверена? – его вопрос меня окончательно добивает. – Может… это тебе приснилось?
– Приснилось? Я что, по-твоему, совсем дура? Ты спал в гребаной тарелке! Ты даже не слышал, как я звала тебя! Ты не слышал, какие гадости они опускали на мой счет. И ведь это не в первый раз. А ты… ты продолжаешь таскать домой всяких уродов. Ты чего этим добиваешься? Ты хочешь, чтобы они меня изнасиловали, я не понимаю? Хочешь окончательно сломать мою жизнь?
Глаза отца округляются, и я готовлюсь к тому, что сейчас он сперва будет оправдываться, потом жалеть себя, и снова опустит тот факт, что мне угрожала опасность.
– Прости… – лепечет он, тянется ко мне, и я опять отшатываюсь. – Я не думал, что они такие. Я… я так виноват перед тобой, дочка.
– Прекрати! Я уже наелась твоих слов по горло! У меня уши от них в трубочку сворачиваются. Когда ты перестанешь пить? Когда, пап?
– Как будто мне нравится пить! – вот она, защитная реакция подъехала. – Жизнь у меня тяжёлая. После мамы… всё рухнуло. Мне нужно снять стресс, понимаешь? Я же не постоянно, вечерами только. Работа, долги, всё навалилось. А ты вечно со своими нотациями. Я же тебя люблю, ты же знаешь. Просто… иногда не выдерживаю.
– Любишь?! – я смеюсь, но смех выходит горький и жалкий. – Вот это любовь, прямо размером с вселенную. Прямо о такой все дети мечтают, да?
– Ну что ты ерничаешь?
– Я домой возвращаются, боюсь! Очнись! – повышаю голос.
Отец молчит секунду, потом привычно заводит свою пластинку:
– Хорошо! Я… я возьму себя в руки. Завтра. Завтра я точно смогу!
– Завтра? А чего не сегодня, пап? Сколько раз я это слышала? Сколько?! Завтра, послезавтра… А сегодня я снова чуть не осталась без всего! Без дома, без себя! Если ты не прекратишь, я… я уйду. Навсегда. Соберу вещи и уйду. Или хуже – позвоню в опеку. Расскажу, как ты меня «воспитываешь». Пусть забирают меня в детский дом. Хуже, чем здесь, уже не будет. Слышишь? Я серьёзно. Я устала быть взрослой за двоих. Устала тебя спасать.
Отец моргает, лицо его кривится: то ли от обиды, то ли от похмелья. Он открывает рот, но я не даю ему вставить пять копеек.
– Я в школу. А ты… думай. Потому что в следующий раз я не вернусь.
Разворачиваюсь и бегу к себе. Захлопываю дверь, спешно переодеваюсь и привожу себя в порядок. Отец что-то там еще кричит, отнекивается, причитывает, ничего нового. Зато теперь он бодр, и немного посвежел. Так что, когда я выхожу, чтобы двинуться в школу, замечаю его на кухне. Сидит себе за столом, чай пьет лениво, бублик наяривает. То-то и но! А то ишь удумал, отдыхать, пока я за жизнь считай, боролась.
Хлопаю дверью, специально погромче, чтобы слышал родитель. Фраза, брошенная про уход реальна, на пятьдесят процентов точно. Я бы сбежала, будь куда. К бабушкам, дедушкам, даже соседке. Но я понимаю – никому не нужна. Никто не будет нянчиться со мной, и не выделит угол. Бабушка по маминой части умерла два года назад от инсульта, а по отцовой… они с нами вообще не общаются. Так что у меня, по сути, только я.
Вставив наушники, иду в школу. В этот раз в развалку, спешить некуда – до урока еще больше часа. Дорога сегодня кажется длиннее обычного. Солнце ещё не сильно припекает, но уже светит ярко. Я обхожу небольшие ямы по пути, не глядя под ноги, и думаю о том, что сегодня в классе меня наверняка ждёт продолжение вчерашнего цирка с телефоном. Марта со своей «правдой», Лариса с обиженным взглядом, шепотки за спиной. И Рома.
От одной мысли о нём внутри что-то странно сжимается – не страх, не злость, а что-то тёплое и колючее одновременно. Интересно как он там… Проснулся уже? Поехал домой? Не переживали ли его родители? Звонили ли? Я совсем не бездушная и мне… в глубине души, я испытываю к нему искреннюю благодарность, которая в один миг сместила раздражение и ненависть. Но это ничего не меняет, напоминаю себе. Он – Рома Безруков. Парень высшей лиги. А я девочка из трущоб. Нам в целом никогда не будет по пути.
Когда ворота «Горизонта» уже видны, я поправляю юбку новой формы и пытаюсь придать лицу спокойное выражение. Не хочу, чтобы кто-то увидел, как я на самом деле вымотана. Отсутствие полноценного отдыха дает свое, и я нет-нет зеваю, ощутив в плечах тяжесть. Хочу отдохнуть… от всего.
В коридоре у локеров как обычно шумно. Народ переговаривается, и там же я замечаю Вику. Она тоже замечает меня, подходит первой, даже улыбается – не фальшиво, а почти искренне.
– Приветик, выглядишь не очень, – подмечает Ланская.
– Всю ночь зубрила, – отмазываюсь. Да и кому, какое дело, что произошло этой ночью. Если только Безруков не проболтается, хотя что-то мне подсказывает, он так не сделает.
Рядом с Викой тут же появляются Маша с хвостиками и синеволосая Аня. Они здороваются мило, словно мы давние подружки. Маша даже шутит про вчерашнюю драку Сотникова, а Аня тихо поддакивает. И вот мы уже четверкой идём по коридору, расходясь только у кабинетов на первый урок.
В класс я вхожу с опаской, уже предвкушая вопросы, разговоры, конфликт. Однако… странно! Со мной коротко здороваются одноклассники, скорее для галочки. Никто не упоминает телефон, не смотрит косо. Даже Марта и та проходит мимо и делает вид, что меня не замечает. Может, они поняли, что это была реально не я? А может, посмотрели все-таки камеры? Вообще-то я бы хотела получить извинения, но так устала от всего, что махаю рукой. Пусть так, главное, меня не трогают и молчат.
После третьего урока Вика подходит ко мне на перемене и предлагает:
– Пойдём в столовую? У нас окно большое, успеем нормально поесть.
Я немного тушуюсь, а потом соглашаюсь. Еда бесплатная, почему бы и нет.
В столовой мы занимаем стол у окна. Девчонки болтают о всякой ерунде: о новом конкурсе каком-то, о том, что Райская слишком молодо выглядит для классной, о том, что у физрука вчера на чьем-то уроке штаны порвались и все угорали с его красных труханов супермена. Вполне буднично, ничего такого. Мне даже нравится слушать, ощущать себя частью этого общества. Мы ведь в моей старой школе также сплетничали…
И вроде все неплохо. Я ем салат, пью вкусный компот и почти расслабляюсь. Почти. Потому что Ромы в школе нет. Его парта пустует весь день. И я хоть убей, никак не могу заставить себя, перестать о нем думать. Постоянно поглядываю в его сторону, мысленно задаюсь вопросами, не стало ли ему хуже. В конце концов, после уроков, я решаюсь написать ему сообщение.
Выхожу на улицу, позади и впереди меня тоже народ идет, все спешат домой или куда там обычно ходит золотая молодежь. Достаю телефон из кармана, и в этот момент меня сильно толкают в плечо. Мобильник выскальзывает из пальцев, ударяясь об асфальт.
Я уже хочу сесть и подобрать свою вещь, но происходящее дальше не поддается никакому здравому смыслу. Лариса, та самая, которая вчера мне показалась молчаливой мышкой, вдруг вырастает откуда-то рядом со мной, поднимает ногу и с силой опускает маленький острый каблучок прямо на экран моего телефона.
– Эй! Ты с ума сошла! – срываюсь на крик я. Но дернуться не успеваю, меня тут же хватают чьи-то женские руки, зажав в тиски. А тем временем…
Хрусть.
Раз.
Два.
Экран покрывается паутиной трещин. Лариса бьёт ещё раз, уже с остервенением, будто хочет вбить телефон в асфальт.
– Окраине только и место – на окраине, – цедит она сквозь зубы с какой-то обидой и злостью. – Мы воров никогда не примем! Понятно?
– Я не крала твои вещи! – отталкиваю девчонок, которые держат меня, и опускаюсь к телефону. Он моргает, но все тщетно. Скорее всего, это предсмертные конвульсии. И на меня вдруг накатывает такая обида, злость, что я подрываюсь на ноги, подлетаю к Ларисе и заношу руку в воздухе. Хочу ударить ее. Хочу заставить почувствовать ее то, что чувствую сама. Нет, я не боевая девушка, которая готова всех разнести в разные стороны. Скорее всего, это просто эмоции, которые бьют у меня через край. Мне противно… До ломоты в легких.
Но мою руку хватает завуч. Она вырастает надо мной, словно фурия, крепко впиваясь своими пальцами-когтями в кожу. Один рывок, и я едва не падаю на асфальт, чудом удержав равновесие.
– Это что за беспредел? – взрывается она.
– Вот я и хочу спросить, – кричу громко, так, что окружающие замолкают и активно поглядывают на нас. – Вы разве не видите, что мой телефон разбит?
– В школу вообще нечего приносить телефоны! – ее ответ убивает. С таким пренебрежением он звучит, ядом, словно даже педсостав считает меня мусором, ошибкой, которую взяли в школу. И я вообще радоваться должна всему, а не строить тут из себя.
– Но…
– Ко мне в кабинет, – рычит она и жестом показывает, чтобы я не медлила. Делать нечего, приходится подчиниться. Подхватываю телефон, запихиваю его в карман пиджака и следую за молодой, строгой женщиной в костюме. Мне все кажется, что она заставит и остальных последовать за ней, однако иду только я. Значит, другим можно плохо себя вести, и только девочка на спецусловиях должна все терпеть. Понятно. Просто слов нет. Находка какая-то, а не элитная гимназия. Если меня завтра тут прикончат, они тоже руками разведут? Обалдеть, конечно…
Мы поднимаемся на второй этаж и заходим в кабинет к завучу. В воздухе веет запахом кофе, видимо, она пила его, затем увидела разборки во дворе через окно. Бросив все, помчалась помогать. Только не мне, хотя должна была, учительница ведь.
– Садись, – кивает она на стул, и я покорно опускаюсь. Наталья Владимировна, так ее зовут, поправляет короткую пышную прическу и надевает на нос очки. – Объяснись.
Делаю вдох, но он выходит настолько резким, что ощущается как взрыв динамита в груди. И я решаю ничего не таить, и так все видели. Не будет это стукачеством, тем более надо поднять вчерашнюю тему.
– Вчера у Ларисы пропал мобильник в классе. И его кто-то подкинул в мой рюкзак. А сегодня Лариса специально разбила мой. При всех. И вы это видели. Думаю, что объясняться должна не я одна.
– Я видела, как ты замахнулась на одноклассницу, – обрывает она меня, словно вообще ничего не слушала и пропустила реплики мимо.
– А что я должна была стоять и смотреть? Она наступила ногой на мой телефон! А я, между прочим, на него заработала! Сама! – голос срывается, и я ненавижу себя за это. – Почему я должна такое терпеть? Я ничего не крала у нее, мне чужого не нужно! Но и свое ломать я не позволю.
Завуч вздыхает, перекладывает какие-то бумаги.
– Волкова, ты здесь на гранте. От тебя ждут высокой успеваемости и… примерного поведения. А вместо этого – конфликты. Ты понимаешь, как это выглядит? Завтра ко мне придут родители и будут требовать твоего отчисления. И это будет вполне резонно. До твоего появления у нас подобных разборок прямо посреди двора не было. А сейчас это обсуждает каждый второй. И они будут обсуждать это дома.
Я молчу. Потому что понимаю. Для них я – та самая «окраина», которая пришла и начала всё портить. Даже если я ничего не делала.
– Я могу посмотреть камеры? – спрашиваю тихо. – Вчера, когда все ушли на перемену. Кто-то подходил к моей парте.
– Камеры не для того, чтобы ты сама себе оправдание искала. Мы разберёмся. А пока… – она достаёт бланк. – Родителям твоим позвоним.
– Что? – переспрашиваю я. Больше всего мне не хочется, чтобы в историю втягивали отца. Во-первых, неизвестно в каком он состоянии будет, когда возьмет трубку, да и в целом, может не возьмет. Во-вторых, за одиннадцать лет, я старалась учиться так, чтобы родителям никогда не звонили. У нас итак натянутые отношения дома, куда уж хуже? Тем более эта завуч явно ко мне не благосклонна.
– А ты как думала, милая? Будешь чинить тут беспредел и останешься безнаказанной?
– Я ничего не чинила, але! – повышаю голос, переходя на открытую грубость.
– Ну-ка не язвить мне! – она бьет кулаком по столу, прищуриваясь. От удара предметы дребезжат, оставляя противный звон в ушах. Затем завуч что-то кликает в компьютере, хватает мобильный и набирает номер. Не нужно быть гением, чтобы понимать – она звонит отцу.
Пока это происходит, я ерзаю на стуле. Кусаю нижнюю губу, прожигаю взглядом учительницу напротив. Мысленно я отправляю ее в кратер, и накидываю проклятие за проклятием, потому что ее поведение граничит с бредом. В реальности же, мой отец наконец-то принимает вызов и слушает поток гадостей в мою сторону. Завуч чего только не говорит, чуть не хулиганкой выставляя меня, и намекает, что таких детей здесь не сетуют.
Не знаю, что отвечает папа, да и знать, честно говоря, не хочу. Уверена, он блеет, может даже извиняется, что воспитал такую хамку. На словах может ему и стыдно за меня, на деле же, единственное, что за ему бывает стыдно – за недопитую бутылку. Поэтому я даже не волнуюсь особо, скрещиваю руки на груди, откинувшись на спинку стула. Просто жду, когда этот фарс закончится. Как под конец разговора, завуч вдруг добавляет…
– А если вы не примите меры, мне придется обратиться в опеку. Вы должны понимать, что драки – серьезное дело. И оставить его безнаказанным мы не можем.
