Текст книги "Будешь моей, новенькая! (СИ)"

Автор книги: Ники Сью

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)

Глава 41 – Рома

Глава 41 – Рома

Я не помню, как подхватываю Киру на руки, как пытаюсь привести ее в чувства, но она почему-то не отвечает. Мне хочется уничтожить ее отца, но Илюха тормозит и заставляет меня держать себя под контролем. Мы уходим из этого пропитанного дрянью дома, спускаемся по лестнице и везем Киру в больницу. Не в государственную, а в частную клинику какого-то родственника Тимура.

И даже там, когда передаем под контроль врача Волкову, я не могу усмирить свой гнев. Он так и плещет внутри меня, словно мелкие раскаленные иглы, что уничтожают тело по частям. Я не нахожу себе места, сжимаю кулаки и впиваюсь до боли ногтями в кожу рук. Я так злюсь, что перед глазами мутнеет, и Самарин заставляет выпить меня какой-то противный успокаивающий отвар.

От расправы с ее отцом меня останавливает только то, что Кира без сознания, и я здесь ей нужнее, чем там, в роли палача. Однако и с этими чувствами сложно держать контроль. Меня ломает, я не могу представить, как родной человек может ударить собственного ребенка. Как ее тело может обмякнуть в его руках и покрыться кровавыми отметинами. А сколько раз это повторялось? Впервые он ударил ее или это продолжалось вот уже, который день, месяц, год?

Может, тогда Кира убегала не просто от незнакомого мужика, а в том числе и от своего отца… В венах бурлит свинец, перемешиваясь с кислотой. И все это моя злость. Ведь я сидел там – во дворе. Сидел и смотрел на ее окна, пока отец наносил удар за ударом. Может быть, она кричала… звала на помощь… А может, принимала боль стойко, зажав ладонью рот… Проклятье…

– Молодые люди, – появление врача вырывает меня из ядовитых мыслей, за которыми чувство вины, что захлестывает сильнее любой бури.

Я резко выпрямился. Тимур и Илья тоже встают по стойке «смирно», хотя Тим все равно пытается изображать из себя спокойного.

– Как она? – вырывается у меня с ноткой паники, вдруг мы опоздали...

Врач кивает, приглашая нас присесть, но я остаюсь стоять. Тупо не могу.

– По результатам обследования: у Киры множественные ушибы мягких тканей лица, туловища и конечностей. Обширные подкожные гематомы в проекции скуловой кости, нижней челюсти, ребер и правого предплечья. Переломов, к счастью, нет. Лабораторные показатели в пределах нормы, за исключением легкого лейкоцитоза, как реакции на травму.

– А она… когда она очнется?

Врач смотрит мне прямо в глаза.

– Сознание восстановится обязательно, не переживайте. В ближайшие пару часов, по мере как будет спадать отек и действия медикаментов. Прогноз благоприятный, осложнений не ожидается. Она молодая, крепкая. Все будет хорошо.

Слова доктора отдаются чем-то успокаивающим, но не до конца. Пока она не откроет глаза, пока не скажет, что, черт возьми, произошло, я точно не выдохну на сто процентов. Не знаю почему, но я вдруг ощущаю какую-то непонятную ответственность за жизнь этой хрупкой девчонки. В конце концов, если бы я не позволил ей уйти с отцом, этого бы не произошло… Я тоже виноват в какой-то степени. И от этой вины никуда не деться.

– Рекомендую вам, молодые люди, отправиться домой и отдохнуть, – продолжает доктор уже мягче. – Состояние пациентки стабильное, за ней наблюдает опытный персонал. Посещения в ближайшие часы ограничены – ей нужен полный покой. Завтра сможете навестить.

Тимур соглашается:

– Правда, пусть отдыхает. Ром, поехали.

Илья молча кладет руку мне на плечо – мол, поддерживаю.

Но я уже знаю ответ, что нога моя никуда не двинется. Я не оставлю Киру одну.

– Вы езжайте, я останусь.

Врач удивленно выгибает бровь, но не спорит. Наверное, таких, как я, он видит часто. Наверное, он даже решил, что мы с Кирой близки. Но в каких мы вообще отношениях? Кто я для нее? Кто она для меня? И чем обусловлено мое желание быть рядом с ней? Одержимость? Не принятие отказа? Или обычные человеческие чувства? Я и сам уже толком не в силах разобраться.

– Хорошо, только прошу, не шумите. Договорились?

Я киваю. Мы с парнями переглядываемся, они еще немного уговаривают меня уехать, а потом, махнув рукой, двигаются к выходу.

– Звони, если что, – бросает Тим на прощание, и они скрываются за дверью, а я иду в палату к Кире. К слову, она весьма приятная. Большая, светлая, с огромным окном, за которым виднеется луна. В воздухе витает запах антисептика и чего-то еще – может, это цветы, что стоят на тумбе…

Кира лежит на спине, неподвижная, неживая какая-то, и при одном виде на нее у меня душа кровью обливается. Лицо… черт. Правая скула распухла, огромный синяк уже переходит в фиолетовый. Нижняя губа слегка отекла, под глазами виднеется фиолетовый оттенок. На лбу маленькая ссадина. Руки поверх одеяла – одна в синяках, вторая с катетером. Волосы растрепаны.

Я беру стул, сажусь рядом с ней и осторожно накрываю ладонью ее руку. Сжимаю. Не крепко, боюсь, что ей может быть больно.

– Прости, – шепчу я. Затем утыкаюсь подбородком в матрас у ее руки и просто смотрю. Будто от моего присутствия она скорее очнется. Вообще-то мне очень хочется верить, что именно так и будет. Что она поймет, как нужна мне живой и невредимой, и скорее взглянет на меня.

Проходит час, может, чуть больше. Я не шевелюсь, она тоже. Мы почти играем в гляделки, только она с закрытыми глазами.

Монитор тихо попискивает, пока внутри меня переворачивается каждый орган. Я вспоминаю, как мы вот только гуляли по парку, и я выиграл Кире игрушку. Теперь почему-то эти воспоминания кажутся чем-то таким далеким и нереальным, словно кадр из фильма, а не из нашей жизни. Я еще больше корю себя, что не уберег ее. Не смог защитить. Не смог быть рядом, когда она так нуждалась в этом.

– Прости… – повторяю снова и продолжаю упорно ждать, когда она придет в сознание. Скажет хоть что-то, но она молчит, и это заставляет меня сжимать челюсть до хруста еще больше. Заставляет ненависть разгоняться до бесконечности.

Когда время переваливает глубоко за полночь, телефон на коленях вибрирует. Я с неохотой беру его и захожу в наш с пацанами чат.

Тим: Ну что? Как твоя Джульетта?

Я одной рукой, не отпуская Кирину ладонь, быстро набираю.

Рома: Еще не проснулась. Твой док точно проверенный? Может, мне отвезти ее все же в госбольницу?

Илюха: Спятил? Хочешь, чтобы ее старика призвали к ответственности?

Я читаю, и злость поднимается новой мощной волной.

Рома: Нет, конечно. Я сам его призову. Конченая тварь.

Тим: Как? Отправить его к батюшке и заставить встать на колени? Будь я Боженькой, сломал бы ему еб******.

Илюха: У тебя все к одному, лишь бы кому-то и что-то сломать. Тут надо мыслить шире.

Рома: Куда уж шире? Он дерьмо, которое посмело тронуть невинную девчонку.

Тим: Девочки не заслуживают таких вечеров.

Я смотрю на эти слова и потом на лицо Киры. На синяки. На ссадины. На то, как она неподвижно лежит, будто ее уже нет. И ярость становится такой невыносимой, что я едва могу дышать.

Рома: Как только Кира очнется, я вернусь к нему и убью, клянусь…

Илюха: Лучше скажи ему, что он убил собственную дочь. Думаю, это сработает эффективнее.

Тим: Думаешь, он с горя сам себя грохнет?

Илюха: Думаю, что это может послужить отличным триггером. В конце концов, я не уверен, что Кира не нуждается в отце. Хотя… мы ее даже не знаем.

Рома: Дьявол…

Кладу телефон экраном вниз на колено и снова возвращаюсь взглядом к Кире. Два часа ночи. В палате тихо, только аппаратура работает да мое сбивчивое дыхание. Какой-то дурной сон, ей богу… Сон, от которого хочется быстрее пробудиться, но он никак не заканчивается.

– Я что-нибудь обязательно придумаю, – обещаю ей, крепко сжимая маленькие девичьи пальцы. – Ты только открой глаза, пожалуйста.

Глава 42

Глава 42

Как-то тяжело пробуждаться, едва удается разомкнуть веки, и во рту странный металлический привкус. Я не могу толком сфокусировать взгляд, и ощущаю ужасную боль во всем теле. Его как будто ломит, каждый участок. Мне хочется пить: губы сухие, но поднять руку не получается. Вернее я поднимаю, однако тут же ощущаю боль, как от иголки. И это заставляет меня через силу открыть глаза.

Блуждаю взглядом по помещению: светлое, окно с пластиковой рамой, цветы, запах хлорки, и капельница, торчащая из моей вены. Вот откуда та боль. Стоп! Что за… А потом мой взгляд тормозит на Роме, и сердце ухает куда-то в пятки, поставив на паузу черно-белый мир, в котором я живу. В моем сознании все закончилось не так. В нем был отец, который бил меня, кричал несуразные вещи, и комната, заполненная проклятой вонью от перегара.

Сейчас нет ничего из этих ужасов. Зато есть Рома, сидящий, рядом со мной, вернее спящий. Он уткнулся подбородком в скрещенные руки, выглядит беспокойно и хмуро, словно переживает о чем-то. Может, ему бы лучше поспать, но от моих шевелений, он просыпается, и улыбка моментально касается его губ. Рома стремительно подрывается со стула и тянется ко мне, захватывая в кольцо своих объятий. Крепко. Заботливо. Словно рад меня видеть. Словно миновала беда. А я… я ничего не понимаю. Где нахожусь… Куда пропал отец… Почему из моей руки торчит игла, и что вообще происходит… Паника подкрадывается к горлу, к глазам подступают слезы отчаяния, но я сдерживаюсь.

А еще мне страшно. Чисто по-человечески страшно. Какими бы мы не пытались казаться сильными, порой наступает момент, что страх становится сильнее нашей воли и мы ломаемся. Рассыпаемся в разные стороны, теряя важные части собственного пазла. Я, правда, не хочу сломаться, но ощущение, что если спрошу сейчас у Ромы правду, она меня добьет окончательно.

Поэтому я молчу и просто позволяю ему гладить себя по волосам, позволяю себе тонуть в этой неизвестности, хотя у самой сердце обливается кровью. Отец… ударил меня. Нет, не так. Он бил до крови. Бил до последней капли моего сознания. Мне кажется это дурным сном, но если я больнице, если чувствую боль, значит это не сон. Значит, это реальность, с которой одному богу известно, как теперь жить.

А мне жить после этого… уже и не хочется.

Я потеряла отца навсегда. Я, правда, не знаю, как ему посмотреть в глаза. Как ложиться ночью спать под одеяло, не боясь, что все повториться вновь. Как вообще переступить порог собственного дома.

По щеке скатывается слеза, которая тут же впитывается в Ромину толстовку. Я уношусь в прошлое, когда мама была рядом. Утром она улыбалась мне, и готовила омлет. Она провожала меня в школу и желала хорошего дня. А вечерами мы вместе читали книги, и мама вечно возмущалась, каких идеальных главных героев рисуют в сказках.

– А мне нравятся принцы, – говорила я, с мечтательным взглядом.

– Тогда у тебя обязательно будет свой собственный принц, – обещала она мне.

– У меня есть папа.

– Нет, твой принц будет другим, – мама обнимала меня за плечи, и шептала на ухо. – Тем, кто всегда в нужный момент будет рядом. Тем, кто будет радоваться с тобой и грустить. Таким, какой был у Золушки. Он будет искать только тебя. Ты веришь мне?

В ответ я смеялась, и искренне верила ей. Потому что тогда мамины слова казались чем-то именно таким. Да и не нужен был мне принц, я жила с любящими родителями, которые меня защищали. Для которых я была лучом света. Я знала, что рядом с ними всегда буду в безопасности. А теперь…

– Как ты? – голос Ромы прорывается в мое мрачное сознание, и пропускает в душу частичку тепла. Он отдаляется, обхватывает ладонями мое лицо и блуждает взглядом по моим глазам.

– Почти неплохо, – вру ему, и себе тоже. Когда мамы не стало, мне было тяжело принять ее потерю, и каждую боль я закрывала в ящик. Закрывала и выбрасывала замок. Прятала. Делала вид, что не замечаю ничего. Что могу идти дальше. Что осколки на дороге не впиваются в ноги, и не оставляют кровавые следы. Я привыкла врать, что все вполне неплохо. Привыкла носить эту маска девочки, у которой почти нет проблем, и она со всем справится. Только, смотря на Рому, мне почему-то кажется, что моя маска с ним не работает. И это… меня пугает. Ведь он с каждым шагом подбирается настолько близко, что еще немного, и я захочу взять его за руку. Захочу, чтобы он остался рядом.

– Слушай, я не… – он отводит взгляд, будто подбирает слова, чтобы не причинить мне лишнюю боль. – Я не самый крутой психолог, да я вообще в этом не шарю. Но Волкова, тебе не обязательно притворяться со мной. Я… умею хранить секреты.

– Правда? – улыбка у меня выходит потухшей, вымученной.

– Честное пионерское.

– Такой себе из тебя пионер, Ром.

– Ну… какое мне еще дать клятвенное обещание, что я сохраню твой любой секрет и твою любую слабость? – спрашивает он, делая этот безумно огромный шаг ко мне. Убирая напрочь пропасть, что упорно стоит между нами. И я… мне в этот момент настолько одиноко, и тоскливо, будто я осталась совсем одна в страшном мире, что совершаю шаг к нему навстречу. Самый глупый, пожалуй, и самый отчаянный.

– Как насчет обещания на мизинцах?

– Даже такое бывает?

– Ты против?

– Что мне делать? – губ Ромы касается улыбка, и если бы меня попросили дать ей название, я бы назвала ее уютом. Словно на плечи накинули плед и позволили отогреть разбитое сердце.

Вместо ответа я протягиваю мизинец, обхватываю им палец Ромы, и указательным скрепляю. Это, конечно, ничего особо не значит, но мне так проще. Если уж и открывать человеку душу, то хотя бы имея под ногами хоть какую-то почву, пусть и не совсем реальную.

– Обещаю, – шепчет Рома, и я изо всех сил стараюсь ему поверить.

– Мне… больно, – признаюсь я, испустив шумный, тяжелый вздох. – Как я здесь оказалась, Ром? Где… мой отец? Что с ним?

– Тебя реально волнует, что с ним? Ты должна о себе думать.

Рома отводит взгляд. Челюсть у него ходит ходуном. Я вижу, как он недовольно сглатывает. Как будто ему в целом неприятна тема моего отца.

– У меня больше нет родни, Ром. Какой бы он ни был, он мой отец и…

– Кира! – повышает он неожиданно голос. – Отец не бьет свою дочь. Я нашел тебя без сознания. А если бы я опоздал? А если бы он забил тебя до… черт, – обрывает сам себя и поднимается резко со стула. Отходит к окну, засовывает руки в карманы брюк и долго смотрит вдаль, собираясь с мыслями. Я не виню Рому, он прав «от» и «до», потому что любящий человек не поднимает руку. Любящий человек, не становится монстром, от которого начинаешь прятаться в углу или под кроватью. В ином случае, это не любовь. Это интоксикация. Но родителей не выбирают, и я не просила бога дать мне отца, который после смерти матери превратиться в ничтожество…

– Теперь ты знаешь, какая я грязная, что я на самом дне. Отличный повод уйти, Безруков, – губы мои дрожат, и мне приходится несколько раз сморгнуть, чтобы не разреветься.

Рома поворачивается всем корпусом, впиваясь в меня взглядом. Тяжелым,, от которого внутри все стягивает в тугой узел. В два шага возвращается обратно к койке. Не спеша. Но при этом довольно решительно. Садится на край стула, ближе, чем раньше и тянется к моей руке.

– Во-первых, уважаемая, что за синонимы? Грязная? – он даже фыркает и мне становится смешно, хотя ситуация совсем не располагает к веселью. – Ты красивая, слышишь? Как ангел.

– Ага, с синяком под глазом. У меня же он есть?

– Хочешь, я куплю тональник и замажу тебе все твои синяки? – предлагает он, не сводя с меня глаз, в которых тепла больше, чем у моего отца к собственному ребенку.

– Дело же не в косметике, дело в семье, в обществе…

– Да и плевать на семью, Кира. Главное, что когда я держу тебя за руку, мне вот тут, – он бьет кулаком себя по груди. – Классно.

– Тебе родители не разрешат, Ром. Ну, кто в здравом уме захочет, чтобы его ребенок общался с… мусором?

Слово «мусор» повисает между нами словно грозовая туча. Я сама его произнесла, и теперь оно жжет язык. Я почему-то все жду, что Рома встанет, уйдет и никогда больше не посмотрит в мою сторону. Но в реальности, он лишь сильнее сжимает мою руку.

– Кто вбил тебе в голову это дерьмо?

– Реальность.

Рома наклоняется ко мне, секунда, другая и вот его лицо так близко, что наше дыхание закручивается вихрем, переплетаясь друг с другом. Свободной рукой он осторожно, едва касаясь, очень нежно, дотрагивается до моей скулы. Затем его палец скользит по линии губ, опускаясь к подбородку, который он аккуратно перехватывает. Чтобы я не отвернулась, а в моменте смотрела только на него.

– Я расскажу тебе грустную сказку богатых семей, которые в твоем понимании вероятно не мусор, но помойки там больше, чем в любом гадюшнике, – начинает он и замолкает. – Мои предки допустим уже решили, что мне нужно женится. Они там прикинь, мне жену выбирают. По фоткам. А знаешь зачем? Чтобы бабла побольше сорвать. Иначе все – баста. И я… я раньше забивал на это, а теперь понимаю, что не хочу. Не буду я жить по их правилам. И если ты думаешь, что из-за моей симпатии к тебе у меня могут быть проблемы, ты очень заблуждаешься. Проблемы у меня из-за моего неожиданного бунтарства и семьи. Потому что только я имею право решать, с кем, в конце концов, мне ложиться в койку. Кого целовать и обещать умереть в один день.

– Ром… – зову его, ощутив сладость от того, как приятно складываются буквы в это имя.

– Ты – девушка, Кира. Очень красивая. Очень желанная. Мной желанная. Я не знаю, куда это нас заведет, но… я с тобой, потому что ты мне нравишься. А не, потому что я офигел какой у тебя отец или из жалости. Нет, Волкова. Это все ты. Понимаешь? Ты!

В груди теплеет, и я не сдерживаясь, улыбаюсь. Впервые так душевно. От всего сердце. Будто на небе наконец-то появилась радуга. Моя радуга… И мне захотелось снова жить.

Глава 43 – Вика

Глава 43 – Вика

Вика несколько раз оглянулась, блуждая взглядом по пустому залу кофейни. Она специально выбрала место на отшибе города, боясь, что мать прознает и тогда начнет ей по новой промывать мозг. Вика очень уважала позицию мамы, и первое время с ней искренне считалась. Но чем дальше, тем больше ей казалось, что сама Вика страдает не из-за чего. Ее любовь к Роме не закончилась. День ото дня Вика с завистью смотрела на парочки, которых видела в городе. Как они держались за руки и смеялись. Ей хотелось тоже вот так гулять с любимым парнем, заглядываться на него и слушать его смех. Хотелось ждать его звонка вечерами и смущенно кусать губы, читая глупые, местами пошлые сообщения с разными намеками. Она бы закрывала лицо подушкой и дрыгала ногами, словно совершенно обычная девушка.

Вике очень не хватало этого…

Ей не хватало Ромы. Ее Ромы.

В конце концов, у нее появилась надежда, что со временем мать оттает, а нет, так Вика уедет учиться в другой город, туда же, куда и Рома, и там-то им не придется скрываться. Она почему-то до сих пор была убеждена, что у него к ней ничего не остыло. Да и разве может такая любовь, как у них, раствориться в воздухе, словно ее и не существовало. Нет, точно нет.

Поэтому она сегодня сделала тот самый отчаянный шаг, на который не решалась ранее. С другими пассиями Ромы было проще. Немного припугнуть, и они сами убегали. С Волковой же не получалось. Она словно не боялась ничего и продолжала ошиваться рядом. А уж когда он лично приехал к Вике с угрозами, тогда она окончательно растерялась и поняла, нужно что-то сделать. Что-то такое серьезное, пока не стало поздно… Пока она не потеряла своего любимого Рому навсегда.

Обхватив руками кружку с кофе, Вика смотрела, как за окном начался дождь. Осень в этом году выдалась ранняя и дождливая. Словно душа самой Вики вышла наружу и показывала всем, как ей больно.

Стул напротив отодвинулся, издав звук, и Вика повернула голову. Напротив нее села красивая блондинка. Волосы ее были собраны в высокую прическу, глаза накрашены не ярко, но достаточно привлекательно. Всегда одета строго, в юбки или брючные костюмы. Сегодня не стало исключением: черная юбка-карандаш, белая блузка и пиджак. Она выглядела как обычно грациозно и при этом достаточно стервозно, так казалось Вике.

– Добрый день, Наталья Евгеньевна, – начала Вика первой, выдав дружелюбную улыбку.

– Твоя мать знает об этой встрече? – госпожа Безрукова не поприветствовала Вику и сразу перешла к делу.

– Нет, вы же сами понимаете, она бы не одобрила.

– Тогда… что ты хочешь мне поведать, Вика? Место отдаленное, безлюдное. Ты бы не стала звать меня без дела, верно? – догадалась мать Ромы. Вика всегда восхищалась тем, насколько догадливой та была. Ее собственная мама не отличалась сообразительностью.

– Вот, – Вика протянула конверт, в который положила фотографию и информацию, собранную нелегальным способом.

– Что это?

– Наталья Евгеньевна, я знаю, что ваша семья занимает достаточно высокое место в обществе. И уж вы точно заинтересованы в том, что Рома… – Вика помедлила. Она не хотела говорить ничего подобного, ведь видела только себя рядом с Безруковым. Однако понимала, что подцепить на нить эту женщину иначе не получится. Без личной выгоды она не станет действовать в ее интересах. – Чтобы выбрал достойную кандидатуру в спутницы.

– К чему ты клонишь, Вика?

– Откройте, – попросила она, стараясь говорить сдержаннее, скрыть волнение за маской равнодушия. Наталья Евгеньевна открыла конверт, вытащила фото, мазнула по нему скучающим взглядом и отложила.

– Что мне должно сказать содержание этого конверта?

– Девушка на фото встречается с вашим сыном, – проговорила быстро Вика, ощутив, как под ребром болезненно заныло. Воспоминания о том, как Рома целовал ее, обнимал и обещал подарить вечность, ударили, словно хлыст по спине. Вика чудом сдержалась, чтобы не разреветься от безысходности, в которой варилась вот уже который год.

– Он – мальчишка. Погуляет, да забудет. Если это все, то…

– Не забудет, я видела его прошлые похождения. Тут все иначе, – оборвала ее Вика.

– С чего ты взяла? И зачем ты мне это сообщаешь? – догадывалась о чем-то Наталья Евгеньевна.

– Мы были с ним близки, и для меня он до сих пор не посторонний человек. Не хочу… – с нескрываемой грустью в голосе проронила Вика. – Чтобы он связал свою жизнь с кем-то таким.

– Таким? Что не так с этой девушкой?

– Она учится у нас на гранте: отец пьет, матери нет, денег тоже.

Наталья Евгеньевна медленно сжала изящные пальцы в кулак. На ее лице отразилась брезгливость. Вика понимала чувства госпожи Безруковой, ей и самой было странно видеть Рому с кем-то таким, вроде Киры. И что он в ней нашел?

– Перебесится, – наконец, ответила Наталья Евгеньевна. И только после Вика вытащила свой последний козырь, который припрятала на всякий пожарный.

– Моя знакомая проходит практику в одной частной больнице. Рома вчера ночью туда привез эту девушку. По словам знакомой, ее избили. Рома оплатил счет, лекарство, вип-палату. Вы все еще думаете, что перебесится?

Наталья Евгеньевна не ответила сразу. Она долго смотрела на фотографию, будто пыталась разглядеть в ней что-то большее, чем просто избитую девушку на гранте. Потом медленно, почти церемонно убрала снимок обратно в конверт и только после этого подняла на Вику взгляд. В нем уже не было скуки. Только холодный, отточенный, как лезвие, интерес.

– Откуда ты это знаешь? – спросила она, в ее голосе появились скрытые чувства. Козырь сработал.

– Моя подруга работает там. Она знает Рому и, когда увидела его с друзьями, тут же позвонила. Он оплатил ей вип-палату, – повторила Вика, словно желая как-то скорее убедить мать Ромы начать действовать. Ведь кроме нее никто бы не смог надавить на Безрукова так, как нужно. Жестко. Бескомпромиссно. Заставить отступить. – Моя знакомая сказала, что он даже остался ночевать в ее палате. Простите, но… не думаю, что она – проходная юбка.

На мгновение в лице женщины мелькнуло что-то очень похожее на ярость, но она тут же спрятала ее за привычной маской ледяного спокойствия.

– Он всегда был слишком… благородным, – процедила она. – Спасать, жалеть, тянуть на себе чужие проблемы. Но раз он уже тратит так бездарно наши деньги, ты права… – кивнула она. – Стоит подумать об этом.

– Я думаю, что она просто хочет использовать его, – добила Вика аргументами. – Вы же понимаете, как такие девчонки выбираются из нищеты? Залетела, и все… уже в шоколаде.

Наталья Евгеньевна замерла и даже казалось побледнела. Слово «залетела» повисло в воздухе между ними, как предзнаменование беды. Вика знала, что любая мать отреагирует подобным образом. Никто в здравом уме не захочет породниться с городским мусором. Что их ждет? Сколько проблем потом повесят на семью Ромы?

Госпожа Безрукова медленно поднялась, видимо, про себя уже все решив.

– Мой сын никогда, слышишь меня, никогда не будет иметь ребенка от нищей, избитой девочки с гранта. Ни при каких обстоятельствах. Я не позволю, чтобы какая-то пиявка прицепилась к нашей семье через постель и жалость. Рома еще слишком молод и глуп, чтобы понимать, во что он ввязывается. А я – нет. Спасибо за информацию, Вика. Я разберусь.

– Спасибо, – коротко проговорила, ликуя про себя, Вика. Наконец-то в этой борьбе она больше не одна.

– Тебе не за что благодарить, это мой сын, и я несу ответственность за его выбор.

– Только… не говорите ему, пожалуйста, что это я…

– Конечно, об этом можешь не переживать. А теперь, всего доброго.

Наталья Евгеньевна вышла из кофейни первой. Не оглянулась. Даже не взяла зонтик – просто шагнула под дождь, будто он не имел права ее мочить. Вика же выдохнула, радуясь тому, что у нее появился реальный шанс вернуть Рому. В конце концов, Безруков никогда не был бунтарем, скорее всего, он покорно подчиниться матери, как и делал до этого…