Текст книги "Будешь моей, новенькая! (СИ)"
Автор книги: Ники Сью
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)
Глава 38
Глава 38
– Значит… ты любил ее? – спрашиваю я, пытаясь переварить услышанную историю. На самом деле, это очень грустно, что родители вмешиваются в судьбы детей. Заставляют страдать тех, кто ни в чем и не виноват.
– Слушай, я не особо романтик и… не знаю, что значит, это супер крутое слово “любовь”, – отвечает Рома. Мы идем с ним по тропинке, я кручу в руках игрушку, которую он мне выиграл, и ощущаю, что сегодня мы стали ближе. И с этим шагом мне уже ничего не получится сделать. Печалит ли меня это? Кажется, совсем нет.
– Ну… любовь – это когда… тебе грустно, когда грустно ей? – задумчиво предполагаю.
– Это ты из фантиков Love is прочла? – усмешка слетает с губ Безрукова.
– Что? Нет, конечно! Это же… ну… это очевидно просто мне кажется.
– Тогда полмира друг друга любят.
– Полмира не грустят из-за друг друга.
Рома снова замолкает, словно погружается в свои мысли. Вообще-то после его истории мне сложно поверить, что этот парень может реально испытывать что-то серьезное к кому-то еще. Кажется, будто между ними с Викой все не так просто. Будто их любовь не получила финальной точки. Да, мне, конечно, приятно его внимание, но… я вряд ли смогу ему заметить ту, от которой осталась пустота в груди.
– Грустная история, прости... мне не нужно было… – зачем-то добавляю. Наверное, в самом деле, лезть в душу к человеку – это лишнее. Особенно когда не подозреваешь, насколько там все сложно.
– Да ладно, было и было, – отмахивается он, и я снова думаю, что Рома лишь носит маску весельчака. Что ему проще скрыть свои настоящие чувства, чем показывать их кому-то.
– Это все-таки очень личное…
– Зато ты теперь знаешь, что я чист, как белый лист. – Смеется он, а затем и вовсе мне подмигивает. Градус серьезности в моменте улетучивается, переходя на игривость и веселье. – И можешь смело в меня влюбиться.
– Что? – я теряюсь от резкой перемены темы. И тут же машу руками. – Нет.
– Что значит “нет”? – тормозит Рома, окинув меня строгим, недовольным взглядом.
– Ну нет – это когда три буквы дают отрицательный ответ, – от его столь пристального взгляда я почему-то смущаюсь. Так нагло, как ведет себя Безруков, со мной никто и никогда себя не вел. Он берет то, что хочет, и не спрашивает. Для него я – лишь очередное желание. Не любовь всей жизни, какой была Вика. И… наверное, так даже лучше. Если в двух равных по статусу семьях родители вмешались, то что говорить обо мне… Я и близко не стою к той ступени, на которой стоит Рома.
– Волкова, я тут, значит, тебе душу открываю, вон, мишку выигрываю, а ты все некаешь. – Он делает шаг ко мне и вдруг подхватывает пальцами мой подбородок, заставляя неотрывно смотреть в его глаза. Сердце пропускает глухой удар, на который я искренне стараюсь не реагировать. – Слушай, – шепчет он, блуждая взглядом по моему лицу. – Это уже дело принципа.
– Дело принципа? Ром, ты путаешь черное с белым. В любви не бывает принципов.
– Может быть, но мы ведь и не про любовь говорим. Или… – Он наклоняется, хотя куда уж ближе, и последней фразой буквально опыляет меня, заставляя плавится клетки. Губы аж горят от мужского горячего дыхания. Это слишком интимно, словно несложившийся поцелуй. —Ты будешь встречаться только с тем, кто предложить тебе руку и сердце, и коня на ходу остановит?
– Может быть… – лепечу что-то невнятное я и почти вырываюсь, как он резко кладет руку мне на талию и рывком возвращает к себе.
– Тогда придется пошаманить. Потому что меня твой вариант не устраивает.
– Ты всегда такой… напористый? – выдыхаю я, пытаясь сохранить хотя бы видимость спокойствия. По спине пробегает ранее неизвестная мне волна дрожи, и будь она неладна… Никаких неприятных ощущений у меня не возникает. Наоборот. Внутри что-то сладко сжимается.
– Иногда, – дан мне ответ. В этот раз я вырываюсь уже более ловко и уверенно. Хотя сердце бегает волчком, и пульс бьет так, что едва не разрывает мои перепонки. Клянусь, у меня и колени подкашиваются, чего в целом ранее не наблюдалось. Соберись, Волкова! Это всего лишь Рома Безруков, это не тот парень, который имеет право оставить в твоей душе ураган.
Кое-как отступаю, кусая губы. Провожу рукой по волосам, чтобы дать себе фору в несколько секунд и собраться с мыслями. Как так получилось, что из драматичной истории мы перешли на вот такие обороты…
– Почему ты продолжаешь упорно сопротивляться? Я же тебе тоже нравлюсь, – бьет наотмашь словами. И щеки мои покрываются еще большим пунцовым оттенком.
– Ты мне не нравишься.
– Нравлюсь, это же очевидно.
– Господи, Безруков! Земля вызывает Марс. Ты… серьезно? – вырывается у меня с нервным смешком.
Рома смотрит на меня так, будто я только что сказала самую смешную глупость в его жизни. Потом медленно, с этой своей фирменной наглой ухмылкой приближается. Ох, прощай расстояние, что я так упорно отвоевывала.
– Сама посуди, ты вон губы уже искусала, взгляд бегает, краснеешь. Мне-то можешь врать сколько хочешь, но себе-то зачем?
Я фыркаю, пытаясь скрыть смущение за иронией.
– Ого, какие мы супер внимательные! Прямо Шерлок Холмс на минималках. И что будет дальше? Через пять минут я паду ниц к твоим ногам?
Он коротко смеется, не зло, а так вполне по-доброму, искренне. Словно мы… друзья или почти любовники. Черт, кажется, это мне пора остановиться, а я все пытаюсь остановить Рому.
– Не пять минут. Но я терпеливый, – говорит он и вдруг легко, но при этом достаточно властно, берет меня за руку, переплетая наши пальцы. Я дергаюсь, потому что сто лет мне не упали эти нежности. Кто он такой, чтобы держать мою руку? Однако Рома лишь сильнее сжимает мою ладонь. – Пошли, я провожу тебя домой, или можем еще погулять.
Бросаю на него полный негодования взгляд.
– Я и сама прекрасно могу дойти до дома.
– Можешь, но со мной же веселее? – и снова подмигивает мне, демонстрируя эти милые, будь они неладны, ямочки на щеках.
Вместо ответа я все же выдергиваю руку, и когда он снова пытается до меня дотронуться, я прячу ее в карман. Рома на это лишь качает головой, мол “ну-ну”, и продолжает идти рядом. До дома он меня все равно провожает, тут никакие аргументы не работают. И пока мы идем, продолжает беззаботно болтать.
И может, наш вечер увенчался бы вполне себе худо-бедным успехом, если бы на районе, я не встретила отца, едва стоящего на ногах. Наш домком что-то упорно ему доказывал, пока он размахивал пакетом перед ее лицом, шатаясь из стороны в сторону. Его одежда перепачкана, в глазах – привычная пустота.
– Это разве не… – догадывается Рома, и его веселость вмиг пропадает. А мне настолько стыдно, что я тут же срываюсь с места. Кажется, невозможно привыкнуть к тому, что кто-то увидит твоего родителя в не кондиции. Жалость в чужих глазах. Брезгливость. Слова, читаемые по лицу: она – дочка алкоголика… Мусор, который не берут, а пинают. Я знаю все это, оно живет где-то под кожей. И рядом с Ромой мне почему-то особенно не хочется вспоминать свою подноготную.
– Кира, – кричит мне вслед.
Торможу, оглянувшись. И говорю негромко, но уверена, он слышит.
– Уходи, просто уходи…
Глава 39
Глава 39
– Хватит, отдай! – кричу я, забирая очередную бутылку у отца. Сегодня он просто превосходит сам себя. Будто находится в какой-то не в кондиции, хотя сложно так называть человека, который и так далек от нормального. Он пьян. Настолько, что едва стоит на ногах, но продолжает упорно тянутся к бутылке. Мы уже полчаса ругаемся на кухне. Обычно он более покорный, отмахивается и уходит спать, а здесь прямо разошелся.
– У меня душа горит, прекрати, Кирочка, – мямлит он, прожигая меня этим пустым, равнодушным взглядом.
– У меня тоже горит, давай устроим общий пожар, ага? – не унимаюсь я, пытаясь вылить содержимое в раковину. Меня всю трясет уже. И снова вопросы по кругу звучат в голове: почему мне досталась такая жизнь? Когда это закончится? Почему мама умерла? Я так устала бороться с отцом в одиночку, устала быть сильной. И у кого же из нас реально горит душа? У кого там вместо нее пепелище?
– Отдай, – воет он и случайно толкает меня, забрав наконец-то бутылку.
У меня дрожат губы, к глазам подступают слезы обиды и бесконечной несправедливости. Попойки не заканчиваются, они, будто с каждым днем становится хуже, словно кто-то сильнее затягивает удавку на шее отца. А он и рад…
– Ты уничтожаешь себя, – шепчу я. Когда-то папа улыбался и расправлял руки при виде меня. Обнимал и говорил ласковые слова. Когда-то он запускал со мной воздушного змея и обещал, что всегда будет рядом. Что накажет всех моих обидчиков. Куда же он делся? Почему на его месте человек в этих потрепанных спортивных штанах, с лицом, цвет которого давно стал походить на землистый, и вечным неприятным запахом изо рта…
– Я сам решу, что делать, – хмыкает он и заливает в себя эту дрянь.
Я смотрю на отца и понимаю: все. Больше не могу. Ни кричать, ни отнимать, ни уговаривать. Это бесполезно. Я всегда знала, но сегодня… будто последний датчик сломался. Будто я сама сломалась.
– Делай, что хочешь, – тихо говорю и машу рукой, будто отмахиваюсь от всего сразу: от него, от этой кухни, от запаха перегара и от собственной усталости. – Мне все равно.
Он даже не поворачивает головы. Так и занимается своим делом, словно ничего не произошло. Хотя может, для него так оно и есть.
Иду по коридору в свою комнату, закрываю дверь за собой и сажусь за стол. Руки трясутся, сердце громко ухает, слезы так и норовят сорваться. И чтобы не провоцировать себя лишний раз, я хватаю ручку, открываю тетрадь и начинаю переписывать задачу по алгебре. Не потому что надо, а просто чтобы что-то делать. Чтобы не думать. Отключиться от всего.
Цифры, формулы, решение. Все происходит так механически, будто я не человек, а робот. Но, удивительное дело, мне помогает. Я полностью сконцентрирована на задании и не позволяю себе размякнуть окончательно. Тем временем за окном постепенно темнеет. Наверное, часов семь или восемь. Небо становится синим, в окнах напротив зажигаются огоньки. Где-то внизу лает собака.
Я пишу уже третью строчку, когда слышу шум.
Сначала просто грохот, будто что-то на кухне упало. Даже странно, потому что отец после своих “загулов” обычно вырубается. Минут через пять, стены у нас тонкие, до меня доносится нечеткое бормотание. С каждым мигом оно делается все громче, словно имеет одушевленную форму и движется прямо ко мне.
Я откладываю ручку, поворачиваюсь, чтобы встать, как дверь в мою комнату с грохотом распахивается – на пороге вырастает папа.
– Нашел тебя! – кричит он каким-то не своим, жутким голосом. Клянусь, я таким его никогда не видела. Глаза у него дикие, взгляд расфокусирован, зрачки почти не видны. Он дышит тяжело, с хрипом. И смотрит на меня так, будто я не я. Будто я – кто-то другой. Враг. Призрак. Что-то, от чего нужно избавиться.
– Папа, ты чего? – испугавшись, шепчу. Уж кого, а отца я никогда не боялась. Он и мухи не обидит, что говорить о людях. А теперь… теперь мне страшно. Настолько, что я не могу сообразить, что вообще происходит и как мне себя вести.
– Демон! Проклятый демон! Ты забрал мою жену! Я тебя убью, тварь! – взрывается он.
Я не успеваю даже встать. Как-то среагировать. Мне в какой-то момент кажется, что это все сон. Дикий кошмар, от которого я просто не могу проснуться.
Отец срывается с места и бросается ко мне, я едва успеваю закрыться руками, как его кулак со всей силы прилетает мне по скуле. В ушах мгновенно закладывает, от неожиданности я прикусываю губу и падаю обратно на стул, не в силах удержаться на ногах.
– Убью! Убью тебя, демон! – орет отец. – Ты забрал ее! Ты забрал мою жену! Демон! Демон!
Господи… Да что с ним такое? Он что, с ума сошел? Мама… мамочка! Что происходит? Я будто попала в ад, в самый настоящий, где нет родителей, где тебя должны окончательно добить. И отец, который закипает, словно монстр, и хватает меня за волосы, это полное тому подтверждение.
Он стаскивает меня на пол. И откуда только силы взялись? Боль моментально пронзает колени, кажется, я на что-то напоролась, наверное, ручка.
– Папа… папа, прекрати! – умоляю я, а он лишь сильнее наматывает мои волосы на кулак и куда-то тащит, будто мешок. Затем резко останавливается, поворачивается ко мне и снова заносит руку. Сперва открытой ладонью. Затем и кулаком. Щеки мои горят от ударов, из носа хлещет кровь, которая стекает в рот. Мне делается тяжело дышать, я вся дрожу от страха и нестерпимой боли.
– Папа! Папа, это я! – сквозь слезы слетают мои вопли. – Остановись, мне больно… папа…
– Убью демона! Убью!
– Папа… я… прошу… папа… хватит…
Но он не слышит. В его глазах – только ужас и ненависть. Он видит не дочь. Он видит что-то свое, что не дает ему двигаться дальше. Душит. Уничтожает. Что-то, что украло у него жену.
Его кулак попадает мне в висок, и у меня перед глазами все начинает плыть. Я заваливаюсь на бок, скольжу по полу, царапая локоть. А отец снова набрасывается – теперь бьет меня в живот, в ребра. Каждый удар как последний. Как злая шутка судьбы, которая потешается над тем, что я искренне боролась за свободу, счастье и желание жить дальше.
Умом я понимаю, что это не отец… Это последствия. Но сердцем понять этого не могу.
– Прекрати… пожалуйста… – шепчу я. Голоса почти нет. Только всхлипы и кровь. Так много крови и образ мамы перед глазами. Расплывчатый, едва уловимый. Ее улыбка. Ее теплые нежные руки, которые меня обнимали и делали косички в школу. Он исчезает так быстро, словно кто-то желает выдворить последние остатки жизни из моего тела.
– Убью… – доносится до меня глухой рев, и силы окончательно покидают…
Глава 40 – Рома
Глава 40 – Рома
– То есть ты притащил меня в семь часов вечера, чтобы что? – открыто, угорает Тимур, попивая из банки газировку. – Мы следили за окнами твоей Джульетты?
– Слушай, ну я не мог взять и свалить. У нее отец едва на ногах стоял.
– Ну… – Тим окидывает взглядом двор, в котором мы сидим. Я только для вида пошел обратно тогда, а сам тайком проследил за Кирой и обнаружил, в какой подъезд она зашла, даже тихонько на этаж поднялся, чудом оставшись незамеченным. – А теперь-то мы чего сидим?
– Может, позвонить ей?
– Может, позвонить ей, – копирует меня Тимур, кривляясь. – Ты на гребаного сталкера смахиваешь. Может, еще бельишко ее нюхать начнешь?
– Я что тебе конченый извращенец?
– Ну на адекватного извращугу ты точно не тянешь, – посмеивается он.
– Я тебя позвал, чтобы мне не скучно было, а не чтобы чушь слушать.
– Здрасти, услуги клоуна по вызову платные. С вас сотня баксов, товарищ, – Тим протягивает ладонь, продолжая угорать.
– Точно, – киваю сам себе, ощутив, как под ложечкой странно вибрирует напряжение.
– Да? Ты мне реально бабок дашь?
– Позвоню ей.
– Да, мать честная, остановите уже эту землю, – бьет он себя ладонью по лицу. – В следующий раз бери с собой Илюху. Что я один-то должен слушать эту ванильную муть?
А я уже подношу телефон к уху и слушаю бесконечные гудки. Ну вот чего она не отвечает?
– Илюха на стрельбе, к соревнованиям готовится.
– Тоже мне самурай года, – фыркает Тим.
– Не берет, – раздраженно потираю переносицу. А сам взглядом мониторю старую панельку, пытаясь сообразить, какое конкретно окно принадлежит Кире. Я не доверяю пьяным людям, они себя не могут контролировать, а она девушка. Достаточно хрупкая. А если отец ее бьет… Черт, эта мысль, как хлесткая пощечина, оставляет на лице обжигающий отпечаток.
– Самарин тоже, – вздыхает Тим, и я только теперь замечаю, что он звонил, видимо, Илье, хотел поныть.
– А если я к ней домой пойду? – спрашиваю у друга.
– Конечно, сходи, – бьет он меня по плечу. – Так и скажешь ее пахану, что тебе нужна его дочь. Он явно будет рад тебя видеть, может, предложит пропустить стаканчик другой.
– В твоей дурной башке хоть одна серьезная мысль есть? – тычу пальцем ему в голову.
– Да, я думаю о том, что за перец к Тае подкатывал на днях.
– И это я одержимый сталкер?
– Ну а я никогда не скрывал своих ненормальных намерений, – Сотников даже не отмазывается. Настолько у него крыша едет на Тае, что он готов не просто из штанов выпрыгнуть, но и всех парней вокруг нее уложить. Тимур у нас по характеру – достигатор. И если он чего-то не достигает, то пойдет по головам. Для него не существует понятия “нет”. А Тая упорно ломает его понятия вот уже который год.
Мобильник вибрирует, и я уже хочу обрадоваться, в надежде, что это Кира, но нет – Илья.
– Да, – говорю, приняв вызов.
– Что у вас случилось? – спрашивает раздраженно Самарин.
– С фига ли этот придурок удалил меня из нашего чата? – возмущается Тим, крича мне это прямо в трубку.
– Отключи у Тима инет, он засрал чат гребанными стикерами.
– Верни меня в чат, Самарин. А то я надеру твою кристальную задницу, – требует Тим. И все это так не в тему, эти их вечные перепалки и шутки, тогда как Кира там одна с пьяным отцом. Нет, умом я понимаю, что она не первый день с ним. И возможно, что у нее все нормально, и это лишь у меня фантазия немного разыгралась. Однако что делать с этой разыгравшейся фантазией? Как избавиться от странного чувства, которое сжигает внутри, словно языки пламени?
Проходит еще час, на улице окончательно холодеет и темнеет. Приезжает Самарин, и теперь мы втроем сидим под окнами Волковой, потому что я никак не могу уйти. Ноги банально не позволяют сделать и шага в другую сторону. Я бы мог и один сидеть, но друзья хоть немного разбавляют эту гнетущую атмосферу бесконечного не отвеченного звонка. Я позвонил уже, наверное, раз двадцать. И написал не меньше сообщений. Мне главное услышать ее голос, что все в порядке, а там и дело с концом.
Я понимаю, что мною движут не высокопарные розовые чувства, это переживание о человеке, попавшем в беду. Я то и дело прокручиваю в голове, что Кира работает в кофейне, что ходит в далеко не новой одежде, ее разбитый телефон, который она не может заменить, тот мужик, что гнался за ней… Теперь и отец, едва стоящий на ногах. Она живет в безумно ужасных условиях и продолжает бороться, тогда как я… я просто плыву по течению.
Честно сказать, мне перед ней и ее стойкостью даже стыдно. Она продолжает рваться вперед, тогда, как я закрываю глаза на навязанный брак, на универ, который мне выбрала мать, на будущее, в котором не вижу смысла. Смотря на Киру, мне хочется тоже поверить в себя. Что я не игрушка в руках родителей. Что я тоже могу встать, пойти самостоятельно.
Я всегда думал, что свобода – это когда у тебя есть выбор. А теперь вижу: свобода – это когда у тебя уже нет выбора, кроме как хотеть. Хотеть так сильно, чтобы мир начал сдавать позиции. Чтобы обстоятельства трещали по швам. Чтобы ты сам, наконец, почувствовал, что ты – не жертва, не пассажир, не сын, которого надо устроить. А человек, который может все сам перевернуть, если решит.
Может, и мне стоит перестать быть просто пассажиром в этом автобусе? Может, и мне, как Кире, начать хвататься за те шансы, которые подкидывает судьба? В конце концов, жить по указке… это то еще дерьмо. А я не хочу так. Уверен, что и Кира не хочет.
– Ромео, – толкает меня в плечо Илюха. Я поворачиваю голову и замечаю во взглядах друзей тревогу. Дьявол, кажется, они за меня переживают больше, чем я за Волкову.
– Можете уходить, если хотите…
– Ты говорил, что знаешь номер ее квартиры? – уточняет Самарин.
– Ну да… а что?
– У меня идея. Как насчет доставки пиццы? – предлагает Илюха, я, правда, не сразу понимаю, в чем смысл. – Поднимемся к ним, скажем, мол, вы пиццу заказывали? Заодно и разведаем обстановку.
– Ее старик меня уже дважды видел. Вариант с пиццей вряд ли прокатит.
– Да, но Тима он не видел.
– Ты хочешь, чтобы я еще и доставщиком подрабатывал? – бурчит Сотников. Вечно он такой, но на деле никогда не отвернется.
– Я хочу, чтобы ты заткнулся и сделал доброе дело.
– Ты адресом ошибся, братишка. Я по батюшке дьяволу, с добрыми делами не дружу.
– Заказываем, – решаюсь.
– Безруков, – щелкает пальцами перед моим лицом Тимур. – Ты меня вообще слышал?
– А если она попала в беду, Тим?
Сотников закатывает глаза, но в итоге все же соглашается. Так что теперь дело за малым: заказать пиццу. Смешной, конечно, способ, но сейчас он кажется единственным нормальным.
Пока везут заказ, мы спускаемся к машине Ильи и достаем из багажника красную жилетку. Уж откуда она у него, бог знает, но для роли курьера идеально подходит.
И вот уже через сорок минут дружной тройкой ныряем в подъезд. Поднимаемся по лестнице тихо, почти не разговаривая. Перед этажом Киры Илюха останавливает меня:
– Подождем тут. Чтобы не палиться. Сотников, а ты давай, иди. Только не груби, по-братски. Нам главное выяснить, как Кира. Если увидишь у нее там какие-то раны, кричи.
– Есть, господин батюшка, – ерничает Тим и, поправив жилетку, поднимается дальше. Я прижимаюсь спиной к холодной стене и чувствую, как сердце колотится где-то в горле. Это глупо. Это странно. С виду может показаться даже, что детский сад. Но я больше не могу просто сидеть внизу и звонить в пустоту. Вдруг реально беда какая…
Проходит несколько минут. Долгих. Каждая секунда тянется, как прыжок в вечность. Я слышу, как где-то на этаже скрипит дверь. Потом – тишина. И вдруг сверху, довольно громко и с явным удивлением, раздается голос Тима:
– Эээ… парни! Тут открыто!
Мы с Илюхой резко выпрямляемся.
– Что значит «открыто»? – уже поднимаюсь следом я.
– Дверь! – отчетливо говорит Тим сверху, в его голосе теперь нет ни капли шутки. – Она не заперта. Вообще. Я толкнул – и она… открылась.
Мы быстро преодолеваем расстояние и оказываемся напротив дверей квартиры Волковой. Переглядываемся и единогласно решаем входить. Если что, придумаем на ходу отмазку. Лучше сделать и пожалеть, чем потом кусать локти.
В квартире довольно тяжелый и едкий запах перегара, прямо тошнотворный, скажем, я аж морщусь. И тишина… гробовая. Ни телек не работает, ни разговоров… Будто здесь вообще никого нет, и дверь забыли закрыть перед уходом.
– Парни, – шепчет Илюха, заставив нас заглянуть в кухню.
– Бл… Это ж надо так, – выругавшись, шепчет Тим.
– Ее отец… – говорю я, разглядывая мужика. Он валяется на полу: руки раскинуты, одна нога подогнута под себя. Майка задралась, живот белый и дряблый. Выглядит так, будто помер. Не особо приятное зрелище. Илюха подходит к нему, садится на корточки и подносит пальцы к носу.
– Живой, – сообщает он спокойно. – Перебрал сильно. Сейчас точно не проснется.
– Ну и дерьмо, – бурчит Тим.
Я же смотрю на этого человека и чувствую, как тело сжимается в тугой комок. Это он. Тот, кто должен был защищать Киру, а на деле валяется себе, как бесполезное существо… Выбросить бы, а не ставить галочку рядом с родословной. То же мне, родитель года.
– Кира! – зову ее, забив уже на все. И откуда-то чувство тревоги вспыхивает, вернее оно и так было, а теперь еще больше под ребром скребет. Не знаю, как описать свое состояние, я будто на пределе. Клянусь, если с ее головы хоть волос упал, я лично придушу этого мерзавца-отца.
Заглядываю в комнату – пусто. В ванной тоже никого. Остается только одна дверь – чуть приоткрытая, в конце коридора. Почему-то при виде нее ладони становятся влажными. Что-то будто сигналит на максимальной громкости, что мы опоздали. Что я зря сидел внизу и звонил, вместо того чтобы сразу подняться.
Вхожу внутрь.
И так и замираю на пороге.
– Твою ж… – шепчет рядом Илья.
У меня все – аж перекрывает. Будто на шею надели удавку и резко затянули ее. Я смотрю и не верю глазам своим. Не могу тупо вразумить, как так… Как это возможно… А там… Кира лежит на полу возле кровати. На боку. Волосы растрепаны, лицо… черт. Лицо у нее в крови. Губа рассечена, под глазом уже начинает расплываться огромный синяк.
– Кира… – вырывается у меня хрипло. – Кира!
