Текст книги "Будешь моей, новенькая! (СИ)"
Автор книги: Ники Сью
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)
Глава 14
Глава 14
После работы меня встречают ребята: Олег и Зоя. Раньше такого никогда не было, так что я удивляюсь им, но приятно удивляюсь. Зоя – высокая, худенькая, с вечно кудрявыми рыжими волосами – тянется меня обнять. Мы стоим так пару минут, словно прошла вечность с последней нашей встречи. От нее вкусно пахнет ванилью, ее мама кондитер, так что дома у них всегда есть вкусняшки. А от меня, полагаю, пахнет кофе. Этот запах въедается практически в кожу за то время, что я пребываю на работе.
– Ты исхудала, – замечает подруга. – И перестала отвечать в общем чатике.
– Простите, – каюсь я, хотя мне совсем не до чатиков. Тут с отцом бы разобраться, да с классом.
– Наши уже несколько раз обсуждали тебя, – делится Дубина. – Егорку пересадили с Васькой, а Олег поругался с Денисовым.
– Ты? С Денисовым? – присвистываю я. Бывший одноклассник нет-нет задирал нас, но мы старались не отсвечивать, так что такое даже странно. Не в стиле Олега.
– Он достал, – бурчит друг.
– Ага, достал еще как, – Зойка хватает за подбородок Олега и показывает мне его разбитую губу.
– Отвянь, – тот толкает ее и хмурится. – Шрамы украшает мужиков.
– Да уж, приукрасился. Прямо елка.
– Так ему и надо, – поддерживаю я Олега. – Пусть знает наших.
– Вот! Видишь, Кира всегда на моей стороне, – Бодров приобнимает меня и оставляет короткий поцелуй в висок. Я округляю глаза, каждый раз реагируя на эти странные нежности. Не сказать, что это неприятно, просто… Странно как-то. Лучше бы обойтись без такого, простого рукопожатия достаточно. Хватит мне одного наглеца в лице Безрукова. И вообще, у всего ведь границы есть, мои почему-то никто не соблюдает.
– За это ты жениться на ней обязан, – подшучивает Зоя. И я невольно замечаю, как на щеках Бодрова прослеживается легкий румянец. Нашел из-за чего смущаться. Глупая шутка же. С другой стороны, никто из нас никогда не был в отношениях. Наверное, поэтому мы и шутим на эту тему и смущаемся. Все нормально. Для таких как мы, по крайней мере.
– Пошли на самокаты, – предлагаю я. – А то темно и поздно. Вы удумали, конечно, встречать меня.
– Соскучились, – подмигивает Зоя, и мы выдвигаемся к ближайшей парковке каршеринговых самокатов. Они как раз через дорогу валяются. А уже там, на месте Олег открывает приложение, сканирует два ближайших – один для себя, один для меня.
– Я бы сама, – отнекиваюсь.
– Да ладно, мне не жалко. Тут фигня выходит.
Я не спорю, нет ни сил, ни настроения. Мы становимся на самокаты, и одновременно выезжаем на пустую трассу. Зоя как обычно пытается исполнять финты: балансируя на одной ноге, вторую поднимает, делая вид, что она балерина. Едет быстрее всех, мы только поспеваем за ней.
– Не отстаем, – кричит она.
Мы не выравниваемся, просто едем, позволяя сентябрьскому ветру щекотать щеки. В воздухе пахнет пылью, которая поднимается от земли, из-за шумных нас. Самокаты тихо жужжат, колёса мягко шуршат по асфальту, темные переулки остаются позади. И мне совсем не страшно, хотя обычно я возвращаюсь домой с опаской. А тут, когда рядом друзья – спокойно.
– Смотрите, я – королева скорости! – Зоя отпускает одну руку, пытаясь на скорости маневрировать.
– Посмотрим, кто кого, – догоняет её Олег, и вот они уже ровняются, на спуске это сделать особенно легко. Я же плетусь позади, экстрима во мне в разы меньше, чем в друзьях, и просто слушаю. Их голоса, смех, тихое гудение моторов – всё это как будто возвращает меня в прошлую осень, когда мы вот так же гоняли по району, а когда шел дождь, ели мороженое под козырьками подъездов. Вроде это было недавно, но я вдруг ощущаю невероятную тоску, словно прошлое навсегда остается именно там, где должно. А настоящее… в нем одиноко, грустно и страшно.
– Кир, ты чего отстаешь? – оборачивается Зоя.
– Я просто ямки объезжаю.
– Черт, ямы! Я забыл, что у нас на районе их пруд пруди, – бурчит Олег и объезжает одну из таких засад, чудом не врезавшись в фонарный столб. Зоя смеется с него, я тоже подхватываю эту волну смеха. На секунду становится почти легко. Почти как раньше. На самом деле, я скучаю по школе, друзьям и этим ощущениям. Где-то внутри стараюсь не отрицать, что жалею, о смене учебного заведения. Клянусь, если бы не отец с его вечными “гулянками”, я бы не стала переводиться. А так… у меня даже шанса не было на поступление, не с нашими учителями. А мне кровь из носу нужен диплом, иначе застряну в этой дыре и никогда не смогу вырваться.
До моего двора мы доезжаем минут за десять. Хорошо, что рядом магазинчик, и там же можно бросить самокаты. Их тут многие оставляют. И мы не исключение. Спрыгиваем на асфальт и вместе идем к моему двору. Уже около подъезда я благодарю ребят, не сдержав улыбки.
– Спасибо, что встретили. Приходите почаще.
– Скоро контрольные, – вздыхает Зоя. – Мать сказала, если я опять получу двойку, она выпорет меня и отдаст в монашки.
– Она всегда так тебе говорит, – толкает ее локтем в бок Олег. – Не переживай, церковь таких как ты не принимает.
– Я ей также говорю, а она уверена, что они только меня и ждут. Поэтому, товарищи, я пока пас. Буду зубрить.
– Я тоже попробую, надо же выпуститься как-то, – поддерживает Олег.
– Тогда… удачи! – показываю им кулачки.
– Кстати, через две недели наш класс собрался в пиццерию на мосту. Присоединяйся, Кир, – предлагает вдруг Зоя.
– Ну… посмотрим. Ладно, мне пора.
– Да, давайте уже по домам, – командует Олежа. Мы прощаемся, снова обнимаемся и расходимся. Весёлые голоса друзей ещё звучат где‑то в голове, но с каждым шагом их заглушает привычная тяжесть. Я остаюсь одна – и мир вокруг будто теряет краски. Тот самый «дерьмовый мир», в котором мне приходится жить.
Прежде чем войти в подъезд, поглядываю на окна. Свет горит – и в зале, и на кухне. Это значит только одно – у папы гости. Иногда он приводит всяких товарищей, чтобы заливать горе было веселее. Чтобы не так его глушило чувство вины или что он там испытывает. Порой я задаюсь вопросом, насколько меня хватит? Смогу ли я продержаться еще несколько дней или сломаюсь в моменте? Но на эти вопросы ответов нет, ведь я сильная, а он – мой единственный родитель.
Поднимаюсь на наш этаж, дверь приоткрыта. Голоса доносятся. Громкие. Грубые. Мужские. Вообще-то отец постоянно клятвенно обещает, что больше никого и никогда не приведет к нам. Однако… раз в неделю все стабильно повторяется.
Дверь открываю тихонько, обувь не снимаю, маленький старый коврик на входе уже засран. Несколько пар обувь оставили после себя шмотки грязи, гости, не стесняясь, приходят к нам с такими “подарками”.
Заглянув тайком в кухню, замечаю трех мужиков, я их раньше не видела. А ведь только вчера папа отрубился в беседке, мог бы хотя бы передышку мне дать. Возможность выдохнуть. Но нет же! Ему прямо горит, надо срочно повторить или хуже сделать. Господи… Ощущение, словно мама умерла, а следом за ней и папа. Я все чаще ловлю себя на том, что одинокая, никому не нужная. Засохший цветок на подоконнике, который теперь никто не поливает.
Взглядом подмечаю, что мужики выпивают стакан за стаканом, родитель же мой спит в тарелке. Он вырубается быстрее многих, и это самое страшное. Ведь спит он глубоко, и в процессе его сна может произойти, что угодно. Этого я больше всего боюсь.
Поэтому тихонько, чтобы меня не заметили, ступаю на носочках к своей спальне. Сердце колотится где-то в горле, и чтобы успокоиться, я стараюсь не смотреть в сторону кухни и не прислушиваться к разговорам. Прохожу коридор, поворачиваю к своей комнате. Дверь скрипит, когда я открываю её, но, кажется, никто не замечает. Захожу, закрываю за собой и сразу же задвигаю щеколду. Ту самую, которую поставила давно, когда папины «друзья» начали задерживаться допоздна. Щеколда старая, ржавая, но держит крепко. По крайней мере, пока.
Только теперь я позволяю себе выдохнуть. Снять кеды, отложить их в уголок и плюхнуться на кровать. Матрас жалобно скрипит подо мной. Я зарываюсь лицом в подушку. Вдыхаю запах и морщусь, она уже успела пропитаться вонью. Пора снова стирать. И хоть я делаю это часто, запахи настолько едкие, что проникают в ткань буквально каждый чертов час. Клянусь, они тут поселились и обитают даже в стенах. Я ненавижу все это, до тошноты. Настолько, что хочется просто исчезнуть. Раствориться в этой подушке и не вылезать из кровати вечность или хотя бы до утра.
Но не получается, звук вибрирующего телефона заставляет меня резко вздрогнуть. И главное, взглянуть на дверь. Мне все кажется, что на кухне его тоже услышали и вот-вот нагрянут. Иногда мне везет, и отцовы товарищи, напившись вдоволь, уходят часам к двум ночи. А иногда нет – и они пытаются ломиться в мою комнату, заставляя бедную щеколду дребезжать от страха, и меня вместе с ней.
Однако по ту сторону шагов нет, я выдыхаю и только после тянусь к телефону. Номер у меня не подписан, а вот переписка сохранилась. Злюсь. Сжимаю челюсти, а с ними и кулачки. И что опять нужно этому павлину? Разозлившись, я забиваю Безрукова как “Держись подальше”, и перечитываю его сообщение.
“Не хочешь пожалеть меня, кажется, я заболел”.
И следом фотография градусника с цифрами тридцать девять. Я не отвечаю, просто сворачиваю, но у Безрукова, который типа болеет, другие планы. Он неожиданно посылает мне входящий вызов, и я с ужасом понимаю, звук точно услышали непрошенные гости…
Глава 15
Глава 15
Прислушиваюсь, а у самой руки дрожат. Проклятый телефон продолжает настойчиво вибрировать, будто бы специально. И в эту минуту я максимально ненавижу Рому. Мало он отравляет мне жизнь в школе, одним своим ненужным вниманием, теперь и до дома добрался! Эти товарищи может и не узнали бы, что кто-то есть в квартире, и спала бы я себе спокойно, не зная бед. Ну вот что он за человек? Почему именно ко мне прицепился?
Сбрасываю вызов, жду. Вроде затихает все. И я выдыхаю, стараюсь успокоить взволнованное сердце. Но тут телефон по новой начинает вибрировать, и я не выдержав, принимаю входящий. Хотя не стоило бы, конечно, лучше бы отрубила трубку и затаилась.
– Хватит мне звонить! – шепчу так раздраженно, насколько могу, а сама на дверь поглядываю. И только теперь я отчетливо замечаю тень. Дело в том, что дверь у нас однажды выломали, не всякие маргинальные личности, а сам папа, потому что заклинил замок. Денег поставить хорошую не было, и мы взяли у какого-то знакомого, поддержанную. По размеру в ширину она встала нормально, а вот в высоту, не подошла. Поэтому между деревом и полом есть небольшая щелка, и мне отчетливо через нее сейчас видна тень от обуви.
– Могла бы быть и помягче, все-таки с болеющим человеком говоришь, – постанывает в трубку Безруков. И я искренне верю, что он там, в состоянии не кондиции, но посочувствовать не успеваю, кто бы мне посочувствовал. Кто бы пожалел.
– Не звони мне, ясно? – повторяю, и отвожу телефон от уха, как Рома добавляет:
– Почему? Я может, соскучился…
Хочу сказать ему, что не верю ни единому слову, как в дверь начинают ломиться. По ту сторону раздаётся мужской хриплый голос.
– Открывай, кто там? Эй!
На автомате подпрыгиваю, прижав мобильник к груди. Смотрю испуганно, ищу варианты, чем защититься. И не слышу ничего, кроме мужиков, и того, что Рома в трубку зовет меня. Мне не до него, я даже банально забываю сбросить вызов. Так и стою оцепеневшая от страха, который в таких ситуациях всегда окутывает липкими лианами горло.
– Уходите! – кричу я, стараясь звучать громче. – Иначе полицию вызову!
– Ну-ка, мужики, навались! – командует кто-то, и вот они уже набрасываются как изголодавшиеся звери на дверь. Один удар. Второй. Перепонки оглушает собственный пульс, и дрожь, которую я никак не могу унять. Мне хочется позвать папу, и как в детстве верить, что он заступиться за меня. Защитит. Никому не позволит обидеть. Но я проходила уже подобное. Отец спит, словно медведь в спячке. И рассчитывать на него мне не приходится. В прошлый раз, я сбежала в подвал, чудом скрывшись от непонятных. Конечно, потом высказала все папе и они к нам больше не приходили. Вот только… другие-то приходят, не часто, раз в месяц может. И у них не обязательно должны быть исключительно хорошие манеры, и благие намерения.
– Да кто там прячется?
– Может, красотка какая?
– Или воришка
И снова попытки. Усердные. Долгие. А я могу только смотреть на бедную щеколду, что вот-вот сдастся под напором, и молиться богу. Больше мне ничего и не остается. Хотя нет… у меня еще есть бита. Я как-то прикупила ее и спрятала под кровать. Дернувшись к ней, запихиваю мобильник в карман олимпийки, хватаю биту и встаю в позу. Я готова биться до последнего, ведь кроме меня, за меня никто не будет заступаться.
Минута. Вторая. Противные вопли и пошлые гадости доносятся из коридора. Наконец, дверь не выдерживает.
Сначала раздаётся громкий, сухой треск. Потом – глухой удар, от которого вся комната вздрагивает. Щеколда вылетает с визгом и катится по полу. Мне снова хочется закричать, разреветься и спрятаться куда угодно. Мне всего восемнадцать, но как много раз я проходила этот ад. Как много раз боялась, что все закончится фатально. И как часто я задавалась вопросом, почему это происходит именно со мной, чем я заслужила это? Вот только на мои вопросы ни у кого нет ответов.
Незваные гости вваливаются внутрь – трое сразу, взрослые, пьяные, злые. Запах перегара и пота бьёт в лицо, словно хлесткая пощечина, оставляя боль на коже. Я морщусь, и крепче сжимаю биту. Выставляю ее перед собой, пытаясь изобразить дерзкую девчонку, которая никого не боится.
– Убирайтесь! – говорю жестко. – Отец привел вас сюда к нему в гости, не ко мне!
Может, я и глупо поступаю, и не стоит их провоцировать, да только, другой вариант мы уже проходили. Тогда я просила по-хорошему, а один наплевал на все, и полез ко мне грязными руками. С тех пор я больше не веду переговоры.
Коренастый худощавый мужик в грязной рубашке, пуговицы которой на половину расстегнуты, громко присвистывает. Вообще-то он не очень-то старый. На вид не больше тридцати, а уже вот до какой жизни докатился. Остальные на его фоне выглядят старше моего папы, под пятьдесят.
– Ого, какая бойкая! Папаша-то не врал, сказал – дочка у него с характером.
Другой, с седой бородой, более взрослый, сверкает гнилой улыбкой. Гнилая она, потому что зубы желтые и противные.
– Да не боись ты нас, девка. Мы не обидим. Что мы будем трогать дочку своего товарища?
Третий, коренастый со шрамом на лице молчит. Только смотрит. Тяжело, мутно. Его взгляд ползёт по мне сверху вниз, и от этого внутри всё сжимается в тугой, холодный ком. Я чувствую, что пот выступает на ладонях и бита начинает скользить.
Мне нужно придумать, как выбраться из дома. Здесь они мне покою не дадут точно, хотя бы переждать где-то, пока не свалят. Я почему-то уверена, ночевать не останутся. Можно было бы в подъезде подождать, да только, вряд ли маргинальные личности дадут мне такую блажь.
– Да ладно тебе, малышка, – худощавый пошатывается, поднимая руки в примирительном жесте. – Мы ж по-хорошему пришли. У нас там жрачка есть, что ты тут отсиживаешься, как не родная? Там батька твой за столом, пойдем. Посидим.
Он делает ещё шаг. Я замахиваюсь битой – резко, но не сильно, просто чтобы показать: ближе не надо.
– Ещё один шаг – и я тебе по башке заряжу! Клянусь! – рычу твёрдо, хотя у самой пальцы дрожат, и колени подгибаются. На самом деле, я совсем не храбрая, и не бесстрашная. Я всего боюсь, как любая девчонка. И мечтаю спрятаться за мужским плечом, услышать, чтобы кто-то сказал “я рядом, ничего не бойся”. Но в реальности защищает меня только ум, бита и напускная уверенность.
Худой облизывает губы, что-то мне подсказывает, что ему я понравилась в далеко не хороших намерениях. Вот же урод…
– Заткнитесь, мужики, – обрывает, тот что со шрамом. – А ты, пошли за стол.
Он говорит твердо, более трезво. И что-то мне подсказывает, ему перечить себе дороже. Я мельком оглядываю комнату, вариантов к отступлению здесь мало. Чтобы сбежать, мне нужно выйти отсюда, поэтому я решаюсь на еще более рисковый шаг.
– Ладно, – опускаю биту, переступая через ворох страха, что кружит в венах. – А вы обещаете, что не тронете меня?
– Обещаем, – кивает мужик, но я не верю ему. Кто в здравом уме поверит таким? Их бы отправить в больничку, полечить, и запретить пить всякую гадость, чтобы не ломали себе судьбы. Верить таким последнее дело.
– Пусть девчонка проходит, – командует он и те двое расступаются. Я кладу биту, делать нечего, нужно создать видимость покорности. Это единственный шанс выскочить в коридор, а там и на улицу.
Прохожу мимо, а у самой мурашки по всему телу, стараясь не касаться плечами никого из этих, хотя пространство узкое, а они специально не расступаются до конца. Сволочи! Уроды! Да чтоб им сгореть в этом состоянии! Не знаю, каким чудом мне вообще удается идти, мышцы так напряжены, что тело будто деревянное. Меня подташнивает от противного запаха, но я заставляю себя дышать ровно. Главное – не показать, как сильно трясутся колени. Главное – быть сильной.
Худой скалится мне в лицо, когда я прохожу мимо. Его дыхание горячее, вонючее, попадает прямо на щёку. И я не выдержав, морщусь.
– Вот умница, – бормочет он и тянет руку, будто хочет погладить меня по спине. Я резко дёргаю плечом, уходя от касания, так что его пальцы лишь скользят по толстовке.
– Не трогай, – цежу сквозь зубы.
– Да, да, – кивает он, обманчиво.
Кое-как мы доходим до кухни, и когда, кажется, что вариант сбежать, близок, мужик с седой бородой, отрезает мне пути к отступлению. Он опережает, и кивком показывает, чтобы я сворачивала куда надо. Если он догадался, мне хана. И на крик никто не придет, и отец не проснется…
– Входи, чего застыла? – звучит настойчиво, я уже и не разберу, кто это говорит. Мне плевать, на самом деле. Мне надо как-то выбежать, а это теперь сделать сложнее.
Еще и худой за моей спиной хихикает, а потом и вовсе нагло толкает вперёд, коснувшись ладонью между лопаток. Не сильно, но достаточно, чтобы я сделала шаг к столу.
– Давай-давай, не стесняйся. Мы ж не кусаемся… почти.
Делать нечего, приходится войти, взять стул, благо тут мне дают выбор, остаться в проходе. У меня получится выскочить, если резко подорваться и рвануть, будет малюсенький шанс на побег. Я свожу ноги под столом, и сжимаю руки в кулаки, чтобы унять дрожь, которая покрывает тело. Будет момент, утешаю себя, обязательно будет, и я спасусь.
Взгляд касается отца, а он даже не шевелиться. Спит себе мирно, прерывисто посапывая. Мне хочется закричать на него, ударить по плечу, разбудить, сказать, как я обижена на него, и что он вовсе не родитель, и вместо сердца у него бутылка, но знаю – бесполезно. Он сейчас в другом мире, где у него нет дочери, которой страшно, и которую могут обидеть.
Тот, что со шрамом садится в дальнем углу, худощавый рядом со мной, бородатый остается стоять. Они все внимательно на меня поглядывают, едва слюни не пускают. Я невольно скрещиваю руки на груди, хотя толстовка и так свободная. Я далеко не красавица, но сейчас мне хочется избавиться и от этой внешности, превратиться в серую тень, на которую никто не позарится.
– Сколько тебе лет, малая? – спрашивает бородатый спокойно, будто мы на чаепитии.
– Шестнадцать, – нагло вру, решив, вдруг у них есть совесть или хотя бы страх перед законом.
Бородатый хмыкает, прищуривается, будто оценивает полученную информацию.
– Шестнадцать, говоришь? – тянет он медленно, с лёгкой усмешкой. – А выглядишь старше. Лет на восемнадцать.
Худой рядом со мной хихикает, его колено явно специально прижимается к моему под столом. Я резко отдёргиваю ногу, но он только шире улыбается, показывая желтые зубы.
– Шестнадцать – самый сок, – бормочет, наклоняясь ближе. Его дыхание снова обдаёт щёку. – Ещё не испорченная… нежная. Правда, папаша твой говорил, что тебе уже восемнадцать. Врёшь?
Я молчу. Стараюсь держать маску равнодушия, а у самой к глазам подступают слезы отчаяния. Мышцы парализуют от страха, который, кажется, заполняет лёгкие, мешает дышать нормально. Еще и эта дрожь противная, будь неладно, переходит от коленей к животу, а потом поднимается выше – к горлу.
Я не сильная. Я совсем не сильная… Я одна… Я еще девчонка.
Приходится несколько раз моргнуть и перевести взгляд на папу. Мысленно я прошу его очнуться. Открыть глаза. Разогнать всех из нашего дома. Взять меня за руку и закрыть своей спиной. Но моих мыслей мало, нужно действовать. И я улавливаю момент, когда мужики между собой начинают о чем-то переговариваться: тихонько касаюсь, руки отца, дергаю его, зову. А он не отвечает, только носом шевелит. Предсказуемо.
– Да оставь мужика, – обрывает меня бородатый. – Пусть спит.
– Угу, – покорно соглашаюсь я, перестав пробовать. Слёзы жгут, но я не даю им пролиться. Не здесь. Вместо этого внутри поднимается злость – горячая, острая, смешанная со страхом. Злость на отца. Злость на себя, что не смогла убежать. Злость на весь этот мир.
Проходит ещё минута. Может, две, а может и десять. Я уже не веду счет времени. Мужики говорят о разном, но в основном они обсуждают меня. Не стесняются делать пошлые комплименты. А худой и вовсе тянется ко мне, касается моей руки. Я не одергиваю, сижу, как будто из меня выбили душу, оставив лишь бетонное покрытие. Мне настолько плохо, страшно и мерзко, что мозг отключается, позволяя, таким образом, спасти сердце от распадка на частицы.
Может, так бы оно и продолжилось, если бы в кармане не начал вибрировать телефон. Он настойчиво это делает, и возвращает мне силы, волю, последний шанс. Мужики отвлекаются, не сразу сообразив, где и что издает звук. И в этот момент, я подрываюсь со стула, выбегаю из кухни. На ходу подхватываю тапочку и вылетаю в подъезд.
– Стой! Дрянь! – кричит мне в след, оглянувшись, вижу худощавого.
Конечно, я не планирую останавливаться, пусть хоть что там кричит. Пусть хоть бутылки в меня кидает, не будет по его!
Ступенька за ступенькой, и вот позади пролет. Уже неплохо. Холодный бетон, конечно, обдает ступни, но мне плевать. Лишь бы вниз. Лишь бы подальше. Я лечу по ступенькам, перепрыгивая через две-три. Ноги скользят, один раз даже падаю, и колено больно ударяется, но я не вскрикиваю – только зубы стискиваю сильнее. Дыхание рвётся, в горле сухо и горько. Слёзы уже текут по щекам, горячие, злые, но я не вытираю их. Некогда.
Выскакиваю из подъезда. Ночной воздух бьёт в лицо, холодный и влажный. Двор встречает меня темнотой и знакомым запахом мусора и сырости. Я бегу, не разбирая дороги. В моменте снова оглядываюсь и замечаю, что худощавый спотыкается обо что-то, все-таки он далеко не трезвый. Мужик падает на колени, материться, но кое-как поднимается.
– Стой, девка! Я тебя достану!
– Отстань от меня! Отстань! – кричу я и припускаю быстрее.
Выбегаю из двора. Ничего не вижу, даже боль в ступнях не ощущаю, хотя они горят, и в боку колит невыносимо. Но и это меня не останавливает, главное, как-то отвязаться от мужика. Что у него там переклинило…. Не понимаю. Остальные ведь остались, а этот будто одержим бесами.
Я так часто оглядываюсь, что не замечаю, что оказываюсь на дороге. Машины здесь ездят редко, однако мне везет… Откуда-то появляется автомобиль, он выныривает из темноты и ослепляет меня фарами. Я торможу, поворачиваюсь, часто дыша, и невольно поднимаю руку. Не могу никак сфокусироваться, да и времени на это нет. Худощавый настигает меня сзади.
– Попалась, тварь…
Его голос разлетается эхом. Он тянется схватить меня, но вдруг чья-то сильная ладонь его опережает. Мужские пальцы обхватывают мое запястье, и дергают в сторону: теперь передо мной нет пьяного безумца, зато есть широкая и до боли знакомая мужская спина.
