Текст книги "Будешь моей, новенькая! (СИ)"
Автор книги: Ники Сью
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 26 страниц)
Глава 4
Глава 4
Остаток дня пролетает в странном ритме.
На математике меня вызывают к доске решать производную – выполняю без ошибок, хотя волнуюсь так, что рука чуть дрожит. Учитель хмыкает одобрительно, класс молчит. Никто не свистит, не кидает бумажки, как в мой прошлой школе бывало, если у доски косячишь. Просто смотрят. Много и долго смотрят.
На английском мы разбираем статью. Я отвечаю на вопросы свободно – спасибо Олегу, который вечно заставлял меня смотреть сериалы без перевода. Даже получаю «отлично».
Неожиданностью становится физра. Не потому, что я про нее не знала, а потому что обещали в первый день выдать весь комплект формы, а в итоге сказали, что ее привезут только завтра. Я конечно, на всякий случая взяла штаны и футболку, но честно, не думала, что придется их одевать. Майка выцвела, спортивки тоже. Чистенькие, конечно, без дырок, я все заштопала. Однако я в этом своем наряде среди всего класса выгляжу, мягко скажем… несуразно.
Физрук, словно тренер олимпийской сборной, заставляет нас бегать круг за кругом по залу. Я держу средний темп, не высовываюсь, но и не отстаю. Не привыкла столько бегать, но что поделать.
Кто-то из парней, кажется, Аркаша, которого зовут из‑за широких плеч и созвучной фамилии, “Стеной”, в какой-то момент оборачивается и выдает со смешком:
– Окраина, давай, не сдохни!
Вот же придурок. Не оборачиваясь, показываю ему средний палец. Тот фыркает, и мне кажется, даже не знаю, может просто совпадает так, но будто Стенов переводит взгляд на Вику. Она, правда, на него никак не реагирует, бежит себе спокойно, и ни одной капельки пота на ее лбу не проскакивает.
Какая она… идеальная до мелочей.
– Не обращай внимание, – подхватывает Ланская, словно смекнув, что я думаю о ней. – Он просто придурок.
– Ага, – киваю я, и возвращаюсь к бегу.
Последним уроком у нас стоит история. На ней я, уже выжатая и уставшая, сижу тихо, конспектирую, стараюсь не привлекать лишнего внимания. Мне его сегодня с головой хватило. Но всё равно ловлю взгляды. Будто класс никак не может свыкнуться с тем, что теперь я – часть их. Вернее, такая как я. Девочка из трущоб. В потертых кроссовках.
Когда звенит звонок, собираюсь быстро. У меня сегодня еще подработка вечером в кофейне. Надо успеть сделать домашку, приготовить худо-бедно обед, да и вещи постирать. Поэтому задерживаться времени нет.
Выскакиваю на улицу под козырек здания. Все либо с зонтиками, либо их ждут вон – личные водители. Дождь как назло начался, притом такой – хороший. А у меня с собой ничего, даже банально дождевика. Но это не так страшно, как то, что в такую погоду маршрутки идут обычно битком почему-то. Вот же…
– Увидимся, – машет мне Ланская, когда к ней подходит мужчина в черном костюме и с зонтиком в руках. Он ведет ее через весь двор, как королеву, намокнув при этом сам.
Забавная штука удача. Кому-то просто повезло родиться в такой семье, а кому-то приходится с тринадцати лет мыть полы в подъезде, чтобы были деньги на булку хлеба.
Отмахнувшись от этой мысли, я прикрываю голову рюкзаком, чтобы хоть как-то укрыться от дождя, и бегу к остановке. Толку от моей защитной “крыши” мало, вода моментально пропитывает блузку и юбку, попадает и на лицо, волосы. Кроссовки хлюпают. Морозный холодок щекочет спину. Ничего не обычного, не в первый раз, утешаю себя.
Добегаю до остановки, ныряю под козырёк, переводя дыхание. Волосы прилипли ко лбу, блузка до нитки промокла. Черт… когда это невезение закончится? Провожу тыльной стороной ладони по щекам, вытирая влагу, и заодно выглядывая автобус. Ну давай, родненький, приезжай скорее. Болеть мне нельзя.
И тут прямо напротив меня вдруг тормозит черная иномарка. Я в значках не разбираюсь, но по ней видно, что машина стоит как квартира, а то и дороже, в нашем районе. Тонированное черное пассажирское стекло опускается. А там, подперев рукой подбородок, сидит Рома.
Сухой, в рубашке, где пара верхний пуговиц расстегнута, с загадочной улыбкой. Офигеть, у него даже волосы не намокли.
– Новенькая, садись, – произносит он таким тоном, словно я не имею правда отказаться. – Подвезу.
– Садись, – повторяет Рома, пока я в шоке смотрю на него. Кажется, мне будет сложно привыкнуть к тому, что теперь рядом такие богатые люди. И для них в порядке вещей ездить на личном авто, и вести себя так, словно мир тебе задолжал.
Будь я попроще, той, кто охотится за выгодой, наверное, бы села. И поехала с ним. И приняла любой знак внимания. И радовалась бы всему, как ненормальная. Но я… не такая. А еще я жутко мнительная, осторожная, и недоверчивая. Увы, жизнь научила, что ничего не бывает просто так. И парень не будет подвозить тебя по доброте душевной, потому что идет дождь.
– Спасибо, откажусь, – наконец, прихожу в себя и выдаю худо-бедно вразумительный ответ.
– Чего так? Думаешь, кусаюсь? – звучит со смешком.
– Мама говорила, что в машину к незнакомым дядям садится нехорошо.
– Так я вроде знакомый и совсем не дядя.
– Это как посмотреть. – Жму плечами, по которым бежит холодок.
– Мне больше восемнадцати никто не давал.
– Тогда я буду первой, – бурчу я, и, уловив взглядом автобус впереди, радостно выдыхаю.
А затем и рукой машу, чтобы тот заметил меня и скорее остановился. Потому что принять предложение Ромы я бы не рискнула никогда. Не только из-за того, что оно слишком неожиданное для меня. А еще и… Ну для чего? Чтобы Безруков увидел нашу обшарпанную пятиэтажку? Компанию алкашей на детской площадке? Или тех придурков, которых год назад выгнали из школы, и теперь они шатаются по району, выискивая, у кого бы стрельнуть денег. Нет уж, спасибо, такая себе перспектива. Мало мне дурацкой клички "Окраина", не хочется добавлять ещё жалостливые взгляды или чего хуже.
– Только не говори, что эта развалюха тебе нравится больше, чем моя тачка? – открыто удивляется Рома.
– Я, знаешь ли, поклонница антиквариата, – отвечаю, и отхожу ближе к началу остановки.
– Эй, ты серьезно не поедешь? – прилетает мне в спину озадаченно. Точно, такие как он, наверное, не привыкли получать отказы.
– Езжай с богом. Или с бесом, короче, сам выбирай. Главное тут не стой, это для общественного транспорта.
И прежде, чем уйти, салютирую “пока” парню, и только после ныряю в душный салон автобуса, протискиваясь мимо стоящих двух мужчин, и бабушки с тачкой. Кому-то по невнимательности наступаю на ногу, прошу прощения, и пробираюсь дальше. Там в конце как раз место у окна, туда и сажусь.
Расстегиваю рюкзак, вытаскиваю оттуда кошелек и насчитываю нужную сумму за проезд. Денег осталось немного, если сегодня не дадут зарплату, придется пару дней вставать раньше и ходить в школу пешком. Эх…
Прислоняю голову к стеклу и только теперь замечаю, что машина Безрукова едет прямо напротив автобуса. Даже несколько раз моргаю, и щипаю себя за щеку. Нет, не привиделось…
Окно у него приоткрыто, и я могу лицезреть его лицо, нагло пялящееся в мою сторону. Он что собрался меня преследовать? До самой моей остановки? С ума сошел, что ли? Что за дурной парень?
В груди пробегает холодок… Сказать по правде, я не хочу, чтобы Рома знал мой адрес. Я вообще не хочу, чтобы кто-то в школе о нем знал. У меня не самый удачный район, особенно для такой элиты молодежи. А лишние издевательства мне не к чему.
Отворачиваюсь, демонстративно глядя в противоположную сторону – на мокрые спины пассажиров и запотевшее стекло. Но чувствую, что затылок продолжает гореть. Мне не нужно даже поворачиваться, чтобы понять – Безруков все еще едет параллельно, не отстаёт, не обгоняет. Как будто играет в какую-то свою игру, где я – главный приз или, наоборот, мишень.
Автобус дёргается, останавливается на светофоре. Машина Ромы тоже замирает в соседнем ряду. Я краем глаза наблюдаю, как он опирается локтем на дверцу, прожигая меня взглядом. Улыбается – не нагло, а как-то… спокойно-уверенно. Будто уже выиграл, а я ещё даже не поняла правил.
Загорается зелёный. Автобус трогается. Машина тоже. Да, черт возьми…
С каждой минутой я напрягаюсь все больше. Сворачивай. Ну давай же. Хватит за мной ехать и пялиться. Я не какая-то супер модель, иди, ищи себе другую игрушку.
И будто услышав меня, на следующем перекрёстке Безруков вдруг резко перестраивается вперёд и уходит направо – в сторону, противоположную моему району. Я выдыхаю. Всё. Уехал.
Правда, облегчение оказывается временным.
Выхожу из автобуса, вставив наушники в уши, и прямиком направляюсь домой.
Двор встречает меня привычным, унылым пейзажем, который я знаю наизусть с тех пор, как научилась ходить. Старые пятиэтажки выкрашенные когда-то в бледно-жёлтый цвет, теперь облупились до серого, местами проступают пятна плесени и чёрные потёки от протекающих крыш. Асфальт во дворе потрескался так, будто по нему проехался трактор, а потом ещё и забыли заделать.
На детской площадке никого. Только ветер гоняет качели, отчего те издают противные звуки скрипа. Подхожу к первому подъезду, а там, на стенах – свежие граффити баллончиком: матерные надписи. А под козырьком моего подъезда стоит он – Осип.
Мамочки… Ему-то что надо тут?
Лицо у него обветренное, кожа грубая, под глазами постоянные тени, будто он не спит ночами. А может, реально не спит, одному богу известно, чем промышляет его компания. Волосы у Потапенко коротко стрижены почти под ноль, на висках видны старые шрамы – один длинный, от виска к уху, другой поменьше, над бровью.
Он тот самый, из компашки парней, которых выгнали из школы. Конкретно меня Осип не трогал никогда, они в целом, к девчонкам не лезут. Только пацанов прессуют, и то не всех. Но мне при виде него всегда как-то… боязно.
– Чего тебе? – я делаю шаг в сторону, но Потапенко мне перегораживает дорогу. Держит руки в карманах старых потертых спортивок, во рту перекатывает из угла в угол зубочистку.
– Старик твой бабок задолжал.
– Что?
– Он занял у меня пару дней назад, сказал, что сегодня отдаст. Вот пришел за должком.
И давай руку протягивать.
– И ты, зная, с кем имеешь дело, дал ему денег? – вскидываю я бровь, прожигая Осипа взглядом. А сама мысленно на отца ругаюсь, вот же дурак. Ну сколько это будет продолжаться? Он буквально до копейки пропивает и после еще побираться ходит.
– Не смог отказать хорошему человеку.
– Тогда какие ко мне вопросы? Иди к хорошему человеку, – кивнув головой, показываю на дверь подъезда. Нет, я, конечно, за отца переживаю. Он, может, и скатывается по наклонной, но он все же мой последний родной человек. И я не брошу его. Это я сейчас просто перед Осипом так себя веду.
– В общем, девчонок я не прессую, сама понимаешь. Но долги отдавать надо, Кира. Завтра два косаря буду ждать.
И не дожидаясь от меня ответа, Потапенко уходит, словно ему без разницы, буду я сейчас ругаться или, наоборот, умолять. Такой он человек – безразличный к чужому горю.
Разгневанная до предела, я забегаю в подъезд, а там и домой захожу. Скидываю обувь на пороге и прямиком иду в кухню. Взгляд сразу падает на бутылку недопитую, которой утром не было. Значит, похмелился уже. Ненавижу. Да кто вообще придумал этот проклятый алкоголь?! Почему его не запретят?! Он людям жизни ломает!
– Кира, ты? – доносится до меня голос отца.
А я и не жду, хватаю бутылку и выливаю содержимое в раковину. Так меня злит, и обида кусает до слез просто. Я месяц работаю в кофейне, чтобы получить несчастные шесть-семь тысяч рублей. А отец просто берет в долг ради какой-то проклятой бутылки, и теперь я, выходит, должна отдавать за него?
– Ты что творишь, окаянная? – врывается отец в кухню, да только поздно. Я все вылила. Моя бы воля, я бы все заводы подожгла по производству этой гадости.
– Ты… Какого черта занимаешь деньги у Осипа? Ты хоть знаешь, чем он промышляет? Знаешь, что с такими людьми дело иметь опасно? И главное! – сокрушаюсь я. – Главное, на что?! На фигню эту?
– Прекращай! Был жизненно важный случай, – от отца разит перегаром, и меня начинает тошнить.
– Важный случай? А я? Как насчет меня? Моих случаев? Моего будущего? Моего питания? Меня, пап?
Отец моргает, проводит рукой по небритому лицу, будто пытается стряхнуть с себя мои слова. Я каждый раз ему включаю одну и ту же пластинку, но ему что в лоб, что по лбу. А ведь раньше… отец был другим. Он работал инженером в крупной фирме. Ходил в выглаженной рубашке, постоянно улыбался и готовил мне с утра завтрак. Он был тем, на кого я могла положиться, теперь же… от того папы остался лишь образ в голове, за который я упорно держусь.
Раньше… Ощущение, словно это был сон, которого в реальности никогда и не было.
– Ты ничего не понимаешь, дочка! – рычит он, и голос у него уже не злой, а какой-то надломленный, пьяный, с этой вечной жалостью к себе. – Мне нужно было... снять стресс. Работа, долги, всё навалилось. А ты... ты всегда такая правильная, а? Вылила, блин! Это мои деньги, моя жизнь! Что ты вообще понимаешь в этом?
– Твои деньги? – шепчу я сначала, а потом крик вырывается сам, громко, отчаянно. – Твои? А мои – нет? Я с тринадцати лет полы мою четыре раза в месяц в нашем подъезде, чтобы ты не сдох с голоду, потом стала работать посудомойкой в кофейне, пока ты тут горе запивал!
Он молчит, но меня уже не остановить!
– Если бы мама это увидела, тебя вот такого, она бы… Она бы разорвала тебя на части. Она бы кричала на тебя так же, как я сейчас кричу! А ты... ты даже не пытаешься. Потому что бутылка – она всегда поймёт. Она не требует. Не плачет. Не смотрит на тебя так, будто ты её предал.
Я подхожу ближе, хотя от отца воняет так, что желудок сводит. Беру его за руку – грубую, в мозолях. Сжимаю сильно, до боли. И снова пытаюсь достучаться. Мои попытки такие ничтожные, и их надо бы бросить, но я не могу. Я просто не умею сдаваться.
– Посмотри на меня, папа. Посмотри. Я – твоя дочь. И мне нужен отец. Мне нужен хоть один живой человек рядом.
Он молчит секунду. Две. Глаза его красные, веки опухшие. Руки дрожат – не от холода, а от ломки, я же вижу. Он всегда так: когда я выливаю, он сначала орёт, потом... потом начинает ныть.
– Кира... – бормочет он, и голос становится тише, но от этого только хуже. – Ты моя дочь. И я тебя люблю, вот те крест! Но мне… мне кошмары снятся, у меня в груди дыра, и подыхаю, понимаешь?
– Нет, – качаю головой. – Не понимаю.
Затем резко отпускаю его руку и срываюсь с места, чтобы закрыться в своей комнате. Потому что если не уйду, меня накроет. Разревусь здесь, и только себе хуже сделаю.
Но прежде чем уйти окончательно, останавливаюсь в проеме, замираю на секунду и говорю, не оборачиваясь:
– Это я, а не ты потерял маму. Это я, будучи школьницей, пытаюсь выжить, как будто сирота. Это мне некому заплести волосы на первое сентября и услышать строгое “чтобы дома была в девять”. У нас с тобой горе, может, и разное, но кто тебе сказал, что твоя боль важнее моей?
Вытираю тыльной стороной ладони слезу с щеки и ухожу к себе. Отец снова разбередил все мои раны. Снова заставил себя почувствовать никому не нужным ребенком.
Глава 5
Глава 5
– Ты сегодня рано пришла, – крутится рядом Маринка, наша бариста. Людей в зале мало, заказы она все сдала, поэтому пришла поболтать. Вообще-то мы с ней не прямо подруги, но Марина жуть как любит посплетничать. А я… Мне тупо скучно мыть посуду в одиночестве, поэтому я рада любой компании. Тем более после сегодняшней ссоры с отцом, охота отвлечься хоть чем-то.
– Да, решила не готовить, а сразу уроки делать.
– О, ты же в новую школу перешла? Ну и как там? – любопытствует она. Сама Марина закончила одиннадцать классов и дальше учиться не пошла. Семья у нее тоже не из богатых: дома трое детей, всех тянет одна мать. Отец их бросил. Возможности оплачивать обучение нет. Поэтому Маринка выбрала работу, где, кстати, неплохо платят. Ей, по крайней мере.
– Ну… пойдет.
– Красавчики есть? Вообще в таких местах можно себе зачетного парня отхватить. А потом женить и все – живи в шоколаде. Тебе обязательно надо с кем-то замутить.
– Такие, как они, с такими, как мы, не мутят, – убираю тарелки, снимаю резиновые перчатки и берусь протирать столешницу.
– Ой, да что это? Что с нами не так? Ты вон смотри какая: волосы длиннющие, худая, и грудь хорошая. Мужики таких любят.
– Не в этом дело, Марин, – смущенно отвечаю, скользнув взглядом по своей широкой черной футболке. Я так-то себя никогда красоткой не считала, и по свиданкам не бегала. От силы один раз в кино сходила, один прогулялась. Я и целовалась-то всего разок – короткий чмок в губы.
– А в чем, Волкова? Там твой билет в вип зону.
– Такие женятся только на богатых.
– Тю, – отмахивается она. – Соблазнять надо уметь. Короче, слушай советы наставника. Во-первых, – начинает с умным видом Маринка, качнув бедрами. – Рубашку нужно расстегивать на одну пуговицу больше, во-вторых, юбку надо укоротить, чтобы, когда идешь, хотелось под нее заглянуть. А в-третьих…
– А в-третьих, любить должны за что-то, а не за фигуру, – обрываю ее.
– Ой, дура. Мужики глазами любят. И чтобы до твоего “чего-то” добраться, им надо сначала слюну пустить.
– Я не кусок мяса, чтобы на меня слюни пускать. Это негигиенично, – подшучиваю.
Дверь в кофейню открывается, раздается звук колокольчиков, которые там висят. Маринка тут же возвращается к кассе, слава богу, закончив этот пустой треп про замужество, а я поворачиваюсь спиной и принимаюсь заниматься своей основной обязанностью – мытьем тарелок.
– Куда сядем? – звучат мужские голоса.
– Без разницы.
– Давай туда, – слишком знакомый голос. Настолько, что у меня чуть из рук не выпадает тарелка. Красный свет! Красный!
Перевожу взгляд в маленькое круглое зеркало, которое висит на потолке в углу. И едва не падаю на месте, узнав среди гостей компанию Безрукова, с ним во главе, естественно.
Я так и замираю с мокрой тарелкой в руках, вода капает на пол, но я даже не замечаю этого. Только смотрю на них, словно под дурманом, и нервно сглатываю.
Рома идёт первым. На нём не школьная форма, а будничная одежда: белая футболка, поверх – тёмно-синяя куртка-бомбер из тонкой матовой кожи, темные потертые джинсы. Он выглядит так, словно звезда какая-то, которая заглянула в местную забегаловку. Парни тоже одеты с иголочки.
Пока они усаживаются, я резко ныряю под стойку, чтобы меня не заметили, и на корточках подхожу к Маринке. Дергаю ее за рукав, и та на меня поглядывает круглыми глазами.
– Ты чего?
Подношу палец к губам, дав знак, чтобы подруга была потише.
– Можно мне… взять перерыв? Или пойти убирать в подсобку?
– В чем дело? – тут же включается любопытный режим у нее.
– Пожалуйста, будь человеком, – свожу руки в замок, часто моргая. Не кот из Шрека, знаю, но стараюсь быть милашкой.
– Ты никогда не пряталась, когда входил кто-то из знакомых. А там… точно кто-то из них, да?
– Там… один придурок. Не хочу его видеть.
– Придурок из той школы? – в глазах у Маринки уже искрит, и она тянется под барную стойку, там есть маленькая полочка, где у напарницы лежит косметичка. Достает помаду, зеркальце. – Они очень богатые?
– Они младше тебя.
– Плевать. Как я выгляжу?
– Марин, я все расскажу, только отпусти, а?
Маринка наклоняется ко мне, понижая голос до театрального шёпота:
– Ладно, иди в подсобку, перебирай там коробки с… блин, что у нас там лежит? А точно! Наклей этикетки на стаканчики. Но! – она тычет в меня пальцем с ярко-красным ногтем. – Как только они уйдут, ты мне всё-всё расскажешь. Имена, фамилии, модели тачек, если они у них есть. Мне нужен тот, у кого есть… ну ты поняла. Детали, Волкова, мне нужны детали.
– Спасибо, ты ангел, – шепчу я и, пригнувшись ещё ниже, ползу вдоль стойки к двери в подсобку. Дверь скрипит предательски громко, но, к счастью, в этот момент Маринка включает музыку погромче – какой-то старый хит, который она на репите уже неделю слушает.
И только я собираюсь закрыть за собой, как в проходе вдруг вырастает наш начальник дядя Саша. Мы его так называем, потому что человек он возрастной и в целом неплохой. Только больно требовательный, правильный, со своими заморочками, короче.
– Волкова! – рявкает он так, что у меня из рук выпадает упаковка картонных стаканчиков, которые я успела взять. – Ты чего тут забыла? Подсобку с залом перепутала?
– Я… стаканчики закончились, надо наклейки поклеить, – лепечу, стараясь скрыть волнение.
– Потом займешься этим! – он даже не дослушивает. – В зале столы завалены пустыми чашками, люди ждут, а Маринка одна не справится.
– Дядь Саш, можно я потом? У меня…
– Нет, нельзя! – он тычет пальцем в мою сторону. – У нас сегодня наплыв, там сперва парни зашли, сейчас еще какие-то туристы, и вон семья. Народу прибавилось, а столы грязные. Давай, марш в зал!
Он хватает меня за локоть, не больно, но крепко, и буквально выталкивает в коридор. Дверь подсобки захлопывается за моей спиной с глухим стуком. Всё. Побег сорвался. Привет, Рома Безруков, давно не виделись…
В зал я выхожу на негнущихся ногах, меня буквально лихорадить от одной мысли, что будет дальше. Нет, я не стыжусь своей работы, мне плевать на мнения окружающих. Главное – тут платят, остальное неважно. Но Безруков… после тех сплетен, которые наговорили девчонки, да и в целом он меня настораживает. Будто… что-то в нем не так. А что и сама понять не могу.
– Девушка, – щелкает пальцам мадам в черном платье и указывает на грязный стол. – Уберите.
Парни, конечно, все как по команде поворачиваются, но тут в кофейню входит тучный мужик и собой закрывает меня. Ну а дальше я, пользуясь моментом, что грязный стол за колонной стоит, протискиваюсь там и быстро его натираю.
– С вами все в порядке? – спрашивает женщина, заметив, как я усердно тру тряпкой в одном месте.
– Да, – черт, надо собраться. – Пятно заметила.
– Принесите нам заказ, будьте любезны.
– У нас самообслуживание, – резко обрубаю ее и бочком-бочком двигаюсь аккуратно к следующему столику. А сама нет-нет поглядываю на одноклассника. Он в целом головой не крутит, никого не ищет, сидит себе спокойно, с друзьями разговаривает. Может, у меня уже паранойя? С другой стороны, такие совпадения… Надо проверить. А пока рано делать выводы.
Кое-как убираю еще два стола, хорошо сегодня людей больше, чем обычно. Вообще-то кофейня у нас маленькая, прилегающая к придомовой территории. В основном к нам студенты потусить ходят, кто-то еще за интернетом, ну и всякие местные. Многих мы знаем в лицо, как вон тот мужик, которого я терпеть не могу.
Он как раз замечает меня, рукой машет, улыбается. Тот случай, когда от постоянника охота избавиться.
– Эй, красотка, ты сегодня чего такая хмурая? Когда смена заканчивается, может, прогуляемся? Подниму тебе настроение, – и следом подмигивает.
Дядька возрастной, а ведет себя как малолетка. Лет пятьдесят пять, круглое лицо, рубашка расстёгнута на две пуговицы больше, чем положено, золотая цепь на шее блестит под светом ламп. Он смотрит на меня так, будто я уже согласилась. В его влажных мечтах, полагаю, тут уже гарем перед ним пляшет.
Я заставляю губы растянуться в улыбку – ту самую, рабочую, от которой внутри всё сжимается.
– Смена кончается как обычно, – отвечаю ровно. – А вам настроение поднимать можно и с женой, или вы уже развелись?
Он хохочет, покручивая кольцо на пальце.
– Нет, у нас все серьезно. Но лучше не вспоминать о ней, чтобы и мое настроение не портилось.
Я киваю коротко, без слов и, пока ему кто-то звонит, пользуюсь моментом: отхожу к стойке. Опять же бочком, спиной к столу Безрукова, на ногах, которые еле передвигаются от нервов. Боже, и чего они не уходят? Что сидеть-то? У нас тут не видовое кофе, и воздух вон спертый.
Добираюсь до рабочего спасательного пространства на автопилоте. Маринка уже сверлит меня взглядом:
– Ты чего тут, а не в подсобке? – шепчет она, наклоняясь ближе.
Прислоняюсь к стойке спиной, чтобы видеть весь зал краем глаза.
– Да дядя Саша заставил. Слушай, Марин, ты не заметила? Они… ну… не смотрели в мою сторону?
Маринка отворачивается, наливает себе воды из-под крана и делает глоток.
– Вроде нет, они вообще такие спокойные, вежливые.
– Вежливые? – удивляюсь я.
– Ага, кто из них твой, кстати?
– Никто, – отрезаю резко.
– Да ладно, кончай играть тут мне. Кто? – улыбается она озорно. – Все трое красавчики.
– Как думаешь, он случайно зашел к нам? – рассуждаю вслух.
Маринка наклоняется ещё ближе, голос понижает почти до шёпота:
– Кир, ну ты серьёзно? Парень из элитной школы приезжает в нашу богом забытую забегаловку, про которую ни в одной соцсети не пишут, покупает самый дорогой десерт, который вон, – она кивает на их стол, – не ест даже. Оставляет на чай косарь, и ты думаешь, что он здесь залетом? Реально?
– Что… прости? – округляю я глаза. – Он оставил тысячу рублей на чай?
– Прикинь, – светится Маринка. – Он оплатил картой, а потом вытащил бумажник и положил косарь в стакан. У меня аж челюсть чуть не упала. Я таких чаевых отродясь не видела. И знаешь что, – переходит на шепот Марина. – Я краем глаза заглянула в его кошелек, там столько пятитысячных… Мечта!
– Он что, издевается? – бормочу я, разозлившись. В этой школе за один день мне не раз ткнули, что я не из их круга. Смотрели высокомерно. И теперь вот – Рома Безруков решил стать богатым клиентом, которого мы ждали два года?!
– Ты чего, Кир?
– Марин, это целая тысяча! Это не чаевые, это… это демонстрация. Ну точно! Типа «смотри, какой я щедрый». Будто я должна теперь на коленях ползать от такой милости.
Маринка прикусывает губу, но глаза у неё смеются.
– Ну… может, и демонстрация. А может, просто привык так жить. У них там, наверное, тысяча – это как нам сто рублей на проезд.
– Вот именно! – я почти шиплю, понижая голос, потому что в зале ещё сидят люди. – У них тысяча – на проезд. А у меня тысяча – это неделя еды на двоих с отцом. И он просто кладёт её под чашку, как будто мы должны обрадоваться и понять, какой он крутой. Как будто я – нищенка, которую можно купить за бумажку.
Маринка вздыхает, но уже серьёзнее.
– Кир, успокойся. Выдохни. Он не сказал ни слова. Не подошёл к тебе. Не подмигнул. Не доставил проблем. Просто оставил и ушёл. Может, это и правда просто его манера поведения в кафешках. Что ты сразу в крайности-то? Иди вон в подсобку, – толкает меня в плечо. – Клей наклейки на стаканы. Я уверена, для него этот вечер ничего не значит, а ты целую трагедию сделала. То же мне, Шерлок Холмс. Давай, дуй отсюда.
И я, покорно кивнув, решаю, в самом деле, попробовать еще разок отсидеться в подсобке.
