Текст книги "Дети нашей улицы"

Автор книги: Нагиб Махфуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 32 страниц)

14

Издалека они увидели, что к ним кто-то направляется, но разобрать было трудно. Человек медленно приближался, и они узнали гостя. Кадри непроизвольно приосанился, глаза его загорелись радостным блеском. Хумам, заметив улыбку брата, перевел взгляд на овец и предупредил:

– Скоро стемнеет.

– Да пусть хоть рассветет! – пренебрежительно бросил Кадри и, помахав рукой, сделал несколько шагов навстречу девушке. Она шла не спеша, устав от долгой дороги, сандалии увязали в песке, но взгляд ее сиял, а в притягательных зеленых глазах играла смелость. Девушка была закутана в покрывало, только голова и шея оставались открытыми. Ветер играл ее косой. Резкие черты лица Кадри смягчились, и он радостно воскликнул:

– Привет, Хинд!

Она ответила тонким голосом:

– Привет! – и обратилась к Хумаму: – Добрый вечер, брат!

– Добрый вечер, сестра! Как дела?

Кадри взял ее за руку и повлек за собой к Большой Скале в нескольких десятках метров от их стоянки. Молодые люди зашли за скалу и остановились с той ее стороны, которая была обращена к аль-Мукаттаму: здесь их никто не мог видеть. Кадри притянул Хинд к себе, обнял и поцеловал в губы. Поцелуй был таким долгим, что девушка забылась, но, опомнившись, высвободилась из его объятий. Она перевела дух, поправила сбившееся покрывало и улыбкой ответила на взгляд, который Кадри не отводил от нее. Однако улыбка ее тут же погасла, и она задумалась. Недовольно скривив губы, Хинд сказала:

– Я пришла после очередного скандала. Так жить невозможно!

Кадри нахмурился, стараясь понять, что она имеет в виду, и резко сказал:

– Не думай ни о чем! Мы – жертвы глупости. Мой добряк-отец – полный дурак. Да и твой грозный папаша тоже лишен рассудка. Оба хотят, чтобы мы унаследовали их ненависть. Какая глупость!.. Скажи мне, легко было прийти?

– День прошел как обычно, – вздохнула она. – Родители то и дело цапались. Отец пару раз влепил матери пощечину, она кричала, проклиная его, и в конце концов выместила свой гнев на кувшине, разбив его вдребезги. Сегодня она на этом остановилась. Обычно же хватает его за волосы и пытается врезать по лицу. Но если он пьян, держись от него подальше… Как часто у меня возникает желание сбежать! Как я тогда ненавижу эту жизнь! Облегчение приходит вместе со слезами. Глаза опухли до боли… Что было делать? Я подождала, пока отец оденется и уйдет, схватила покрывало, а тут мать преградила дорогу, как обычно запретила мне выходить, но я вырвалась.

Кадри взял ее ладони в свои и спросил:

– Она не догадывается, куда ты направилась?

– Не думаю. Да мне все равно. В любом случае отцу она пожаловаться не посмеет.

– Как думаешь, что он сделает, если узнает? – хмыкнул Кадри.

Она так же хмыкнула в ответ, но в голосе ее звучала растерянность:

– Хоть у него и крутой нрав, я его не боюсь. Скажу тебе, что я даже люблю его. А он любит меня такой наивной любовью, которая никак не соответствует его характеру одиночки. Он скрывает, что я самое ценное, что у него есть. Отсюда все мои беды.

Кадри присел на землю у скалы и пригласил ее сделать то же, похлопав по месту рядом с собой. Она опустилась, сбросив покрывало. Он склонился к ней и поцеловал в щеку.

– Похоже, характер моего родителя мягче, чем твоего. Но он теряет самообладание при малейшем упоминании о брате, не признает за ним ни одной хорошей черты.

Она рассмеялась в ответ, припомнив, как ее отец отзывается о дяде:

– Вот люди!.. То же и мой говорит о твоем.

Он с осуждением взглянул на нее. Она продолжала:

– Твой отец презирает моего за тяжелый характер, а мой никогда не признает добрый нрав твоего. Они так ни до чего не договорятся.

Кадри вскинул голову с вызовом:

– Мы же поступим так, как хотим!

Хинд посмотрела на него с сожалением:

– Мой отец всегда поступает, как ему вздумается.

– Я способен на многое. Чего хочет для тебя этот пьяница?

Она невольно засмеялась и возразила, но не без кокетства:

– Говори о моем отце с уважением! – и продолжила, ущипнув его за ухо: – Много раз я спрашивала себя, какую судьбу он мне готовит. Иногда кажется, что он ни за что не отдаст меня замуж.

В глазах Кадри появилось недоверие.

– Однажды я видела, как он бросил злобный взгляд на дом деда и сказал: «Неужели он не остановится на том, что унижены его дети и внуки? Неужели той же судьбы желает и внучке? Для Хинд нет места достойнее, чем этот дом. А однажды он сказал матери, что какой-то парень из Кафар аль-Загари хочет посвататься ко мне. Мать обрадовалась. А он, задыхаясь от возмущения, закричал на нее: «Бестолочь! Кто он такой, этот сопляк из Кафар аль-Загари?! Да последний слуга Большого Дома благороднее и чище его». Мать, расстроенная, спросила: «Кто же тогда ее достоин?» Он закричал: «Это знает тиран, прячущийся за стенами дома. Нет никого, кто был бы нам ровней! Я хочу для нее мужа такого, как я сам». «Хочешь сделать ее несчастной, как меня?!» – вырвалось у матери. Отец набросился на нее, как зверь, и пинал ногами, пока она не убежала из хижины.

– Он и правда ненормальный!

– Он ненавидит деда. Проклинает его каждый раз, как вспомнит. Но в глубине души гордится тем, что он его сын.

Кадри сжал кулак и ударил себя по бедру:

– Наверное, мы оказались бы счастливее, будь нашим дедом другой человек.

– Может быть, – произнесла Хинд с горечью.

Он прижал ее к груди так же решительно, как решительны были его слова, и крепко обнял. Она оставалась в его объятиях, то пребывая в неприятных раздумьях, то мечтая о ждущей их любви.

– Дай-ка сюда твои губы! – прошептал он.

На этом Хумам попятился с того места, где стоял за скалой, и бесшумно направился к овцам, смущенно и печально улыбаясь. Ему казалось, что воздух напоен любовью, а любовь предвещает беды… Про себя он подумал: «Какое светлое и доброе лицо! Таким он бывает, только когда уединяется за скалой. Есть ли у любви сила отвести от нас все неудачи?» Небеса померкли, словно уступая перед всепобеждающим чувством. Стихли порывы предзакатного ветерка. Хумам заметил, как козел вскакивает на козочку, и подумал: «Мать будет довольна, когда эта козочка принесет приплод. А вот рождение человека может обернуться несчастием. Проклятье висит над нашими головами с самого рождения. Эта вражда между братьями, как нелепо! Ей нет объяснения. Сколько же будем еще страдать, ненавидя?! Забыть прошлое – только так мы можем обрести радость в настоящем. Но мы продолжаем оглядываться на этот дом, в котором наше величие и из-за которого влачим жалкое существование. Его взгляд остановился на козле с козочкой, и он улыбнулся. Хумам начал обходить стадо, издавая свист и помахивая посохом, а когда повернулся лицом к молчаливой скале, у него промелькнула мысль: «Ей нет дела ни до чего на свете».

15

Умайма проснулась как обычно, когда на небе оставалась лишь одна звездочка. Она продолжала будить мужа, пока тот, вздыхая, не поднялся. Еще не придя в себя окончательно, Адхам вышел из комнаты во внешнюю пристройку, где спали Кадри и Хумам, и позвал детей. Их лачуга теперь была подлатана и имела вид домика с обнесенным стеной задним двором, где держали скот. По стене полз плющ, оживляющий картину. Все свидетельствовало о том, что Умайма, не отчаиваясь, шла к осуществлению своей заветной мечты и ухаживала за лачугой, как за Большим Домом. Мужчины собрались во дворе вокруг бидона с водой, умылись и переоделись в рабочую одежду. Из дома ветер доносил до них запах горелого дерева и детский плач. Наконец они уселись за столиком перед входом в хижину, на котором стояла кастрюля с фулем [6]6
  Фуль – национальное египетское блюдо, густое пюре из бобовых.


[Закрыть]. Осенний воздух был влажный, даже холодный в этот ранний час, но закаленным организмам он был не страшен. Вдалеке виднелась хижина Идриса. Она тоже выросла и вытянулась. Что касается Большого Дома, то он стоял в тишине, по-прежнему обращенный сам в себя, словно ничем не связанный с внешним миром. Умайма принесла парного молока, поставила на стол и села. Кадри ехидно спросил:

– Почему бы тебе не поставлять молоко в дом нашего почтенного деда?

– Ешь молча! – обернулся на него Адхам. – Тебя не спрашивают.

– Пора мариновать лимоны, оливки и зеленый перец, – сказала Умайма, пережевывая пищу. – Тебе, Кадри, всегда нравилось принимать в этом участие, особенно начинять лимоны.

– Мы были маленькими, тогда для радостей не нужно было искать повода, – с горечью ответил Кадри.

– Что же тебе сегодня мешает, Абу Зейд аль-Хиляли [7]7
  Абу Зейд аль-Хиляли – легендарный герой арабского средневековья


[Закрыть]? – спросил его Адхам, возвращая кувшин на место.

Кадри усмехнулся, ничего не ответив.

– Скоро ярмарка. Надо отобрать скот, – сказал Хумам.

Мать утвердительно закивала головой. Отец снова обратился к Кадри:

– Кадри, не будь таким грубым! Все соседи и так на тебя жалуются. Боюсь, ты пойдешь по стопам своего дяди.

– Или деда!

Глаза Адхама вспыхнули неодобрительным блеском:

– Не поминай деда плохим словом! Ты когда-нибудь слышал, чтобы я говорил что-нибудь подобное? И не думай так о нем отзываться! Разве он враг тебе?

– Он относится к нам так же, как к тебе! – презрительно отозвался Кадри.

– Замолчи, сделай одолжение!

– Это из-за него такая жизнь досталась нам и твоей племяннице.

Адхам нахмурился:

– Не сравнивай! Ее отец – настоящее чудовище.

– Я только хочу сказать: пока он жив, женщины нашего рода будут жить в пустыне и ходить в обносках. Какой мужчина женится на такой девушке? – выкрикнул Кадри.

– Да пусть хоть шайтан на ней женится! Какая нам разница? Она такая же непутевая, должно быть, как Идрис.

Адхам в поисках поддержки обернулся к жене. Умайма подтвердила:

– Да, точно как отец.

– Да будь она проклята вместе со своим отцом! – сплюнул Адхам.

– Вы аппетит себе не испортите? – вмешался Хумам.

– Не испортим, – ласково ответила ему Умайма. – Нет ничего лучше, чем наши посиделки за столом.

Послышался громовой голос Идриса, выкрикивающего проклятья и ругательства.

– Утренняя молитва началась! – с отвращением заметил Адхам.

Дожевав последний кусок хлеба, глава семьи встал, взял свою тележку и попрощался: «Счастливо оставаться!» «Доброго дня!» – ответили ему, и он зашагал в сторону аль-Гамалии. Через боковой вход Хумам вошел в загон. Тут же раздалось блеяние и топот копыт, овцы заполнили коридор. Кадри тоже поднялся, взял свой посох, помахал матери рукой и побежал догонять брата. Когда молодые люди поравнялись с хижиной Идриса, тот не дал им спокойно пройти и ядовито спросил:

– Почем за голову, ребята?

Кадри уставился на него с любопытством, в то время как Хумам отвел глаза в сторону. Идрис продолжил высокомерно:

– Что, никто не соизволит ответить, сыновья огуречного торговца?

– Хочешь покупать, иди на базар! – резко ответил Кадри.

– А если я решу забрать овцу? – захохотал Идрис.

– Отец! – раздался из хижины голос Хинд. – Не доводи до скандала!

– Занимайся своими делами, – ответил он ей ласково. – Я сам разберусь с отпрысками рабыни.

– Мы вам не мешаем, и вы нас не донимайте! – вступил в разговор Хумам.

– А, слышу голос Адхама! Чего прячешься за овцами? Не в стаде ли твое место?

Хумам вспылил:

– Отец наказал нам, чтобы мы не отвечали тебе, если ты будешь цепляться.

Идрис загоготал еще пуще:

– Слава Богу! А то мне несдобровать, – и грубо добавил: – Вы живете спокойно только благодаря моему имени. Будьте вы все прокляты! Убирайтесь!

Братья пошли своей дорогой, время от времени помахивая посохами. Хумам, бледный от волнения, обратился к Кадри:

– Вот мерзавец! Грязный тип! С утра от него уже несет выпивкой.

Они уходили за стадом вглубь пустыни.

– Он много болтает, но не сделает нам ничего плохого, – ответил Кадри.

– Он же крал у нас овец! – возразил Хумам.

– Он пьяница и, к сожалению, доводится нам дядей. От этого никуда не деться.

Ненадолго установилась тишина. Они шли по направлению к Большой Скале. В небе висели одинокие облачка, солнце посылало лучи на бескрайние пески. Хумам не выдержал:

– Ты сделаешь большую ошибку, если свяжешься с ним.

Глаза Кадри засверкали гневом:

– Не надо давать мне советов! Хватит с меня отца!

Еще не оправясь после унижений Идриса, Хумам ответил:

– У нас в жизни столько трудностей! Зачем нам еще и эти неприятности?!

– Да захлебнитесь вы в своих трудностях, которые сами себе устраиваете! – закричал Кадри. – Я волен поступать, как хочу.

Они добрались того места, где обычно пасли овец, Хумам повернулся к брату и спросил:

– Ты думаешь, избежишь последствий?

Кадри схватил его за плечо.

– Ты просто завидуешь!

Хумам удивился столь неожиданному ответу брата. Однако он уже привык ко всякого рода выходкам с его стороны. Он убрал с плеча руку Кадри и сказал:

– Да хранит нас Бог!

Кадри скрестил руки на груди и в насмешку покачал головой.

– Лучше я оставлю тебя. Ты скоро раскаешься, – сказал Хумам. – Но будет уже поздно.

Хумам повернулся к брату спиной и направился в тень скалы. Хмурый Кадри остался стоять под палящими лучами.

16

При слабом свете звезд семья Адхама ужинала во дворе, как вдруг произошло событие, невиданное в этой пустыне со времен изгнания. Ворота Большого Дома отворились, и оттуда вышел человек с фонарем в руках. Глаза с удивлением следили за несущим фонарь, языки онемели. Фонарь перемещался в темноте, словно звезда. Когда человек прошел уже половину расстояния от дома до хижины, Адхам напряг зрение и в свете фонаря различил: «Это же дядюшка Карим, привратник!» Когда стало понятно, что он идет к ним, изумление возросло до такой степени, что все привстали с мест, кто с куском в руке, а кто-то не дожевав. Дойдя до них, мужчина поднял руку и сказал:

– Доброго вечера, господин Адхам!

При этих словах Адхам задрожал: вот уже двадцать лет он не слышал голоса Карима. Тотчас из глубин память извлекла интонации отца, ароматы жасмина и лавсонии, тоску и боль. Земля поплыла у него под ногами. Еле сдерживая слезы, он проговорил:

– Добрый вечер, дядюшка Карим!

С нескрываемым волнением мужчина обратился к нему:

– Надеюсь, у тебя и твоей семьи все в порядке.

– Слава Богу, дядя Карим!

– Хотелось бы поговорить с тобой по душам, но мне поручено только сообщить, что господин немедленно зовет к себе твоего сына Хумама.

Зависла тишина. Домочадцы обменялись недоуменными взглядами. Вдруг раздался голос:

– Его одного?

Все с раздражением обернулись в сторону Идриса, который, как оказалось, подслушивал неподалеку. Однако Карим не ответил, он махнул рукой на прощание и пошел обратно в сторону Дома, оставив их в темноте. Идрис взбесился:

– Оставишь меня без ответа, подлец?

– А почему одного Хумама? – разозлился пришедший в себя Кадри.

– Да! Почему только его? – повторил Идрис.

Адхам, искавший выход своим смешавшимся чувствам, набросился на брата:

– Возвращайся к себе! Оставь нас в покое!

– В покое?! Буду стоять, где вздумается!

Хумам молча смотрел на Большой Дом. Сердце его забилось так, что ему казалось, будто его удары отдаются гулким эхом на аль-Мукаттаме.

– Ступай с Богом к своему деду, Хумам! – решительно сказал отец.

– А я? Разве я не твой сын? – грубо спросил повернувшийся к нему Кадри.

– Не надо быть таким, как Идрис, Кадри. Конечно, ты мой сын. За что упрекаешь меня? Не мне же решать!

– Однако в твоих силах пресечь предпочтение одного брата другому, – возразил Идрис.

– Тебя это не касается! – бросил ему Адхам и обратился к Хумаму – Нужно идти. Следующей будет очередь Кадри. Я уверен.

Собравшись уходить, Идрис высказал Адхаму:

– Ты такой же несправедливый отец, как твой! Несчастный Кадри! За что он наказан? Воистину проклятье в этой семье обрушивается в первую очередь на самых достойных. Да пропади пропадом эта ненормальная семья!

Он ушел, и темнота поглотила его.

– Ты несправедлив ко мне, отец! – выпалил Кадри.

– Не повторяй его слов! Не надо, Кадри! Хумам, иди!

Хумам колебался:

– Лучше бы брат пошел со мной.

– Он последует за тобой.

– Какая несправедливость! – вскрикнул Кадри от обиды. – Почему его предпочли мне? Дед не знает его так же, как и меня. Почему он выбрал его?

Адхам подтолкнул Хумама:

– Ступай!

Хумам собрался.

– Да хранит тебя Бог! – прошептала Умайма.

Со слезами она обняла Кадри, но он вдруг вырвался и пошел следом за братом.

– Вернись, Кадри! – прокричал ему Адхам. – Не следует ставить свое будущее под удар!

– Никакая сила не сможет меня остановить! – гневно ответил Кадри.

Умайма зарыдала во весь голос, дети в доме отозвались плачем. Ускорив шаг, Кадри нагнал брата. В отдалении он заметил в темноте тень Идриса, ведущего за руку Хинд. Когда они достигли Большого Дома, Идрис толкнул Кадри так, чтобы тот оказался слева от Хумама, а Хинд справа, и удалился, выкрикнув:

– Карим! Открывай! К деду пришли внуки.

Ворота открылись, и в них появился Карим с фонарем в руке.

– Прошу господина Хумама войти! – вежливо обратился он.

– Это его брат Кадри, – прокричал Идрис. – А это Хинд, как две капли воды похожая на мою скончавшуюся в горе мать.

Карим так же вежливо ответил:

– Вы знаете, господин Идрис, в дом попадет только тот, кому разрешили, – и он указал на Хумама.

Тот вошел. Кадри проскользнул за ним, таща за руку Хинд. Неожиданно со стороны сада строгий голос, который Идрис тотчас узнал, произнес:

– Вы двое! Вон отсюда! Бесстыжие!

Их так и пригвоздило к месту. Ворота захлопнулись. Идрис набросился на Кадри и Хинд, схватив их за плечи:

– Что он имел в виду?!

Хинд запищала от боли. Кадри вывернулся и убрал руку Идриса с ее плеча. Освободившись, девушка бросилась наутек. Идрис медленно отступил назад, развернулся и ударил Кадри в лицо. Парень выдержал его тяжелый удар, дал сдачи еще сильнее, и они начали яростно молотить друг друга у стен Большого Дома.

– Я убью тебя, сын шлюхи! – орал Идрис.

– Не успеешь!

Они наносили друг другу удары, пока у Кадри из носа и уголков рта не потекла кровь.

– Оставь моего сына, Идрис! – завопил примчавшийся Адхам.

Идрис задыхался от злости:

– Я убью его за это!

– Я не дам тебе это сделать. Только посмей, и я сам тебя прикончу!

Прибежала мать Хинд. Она причитала:

– Хинд сбежала, Идрис! Надо догнать ее, пока ничего не случилось.

Адхам кинулся разнимать Идриса и Кадри:

– Приди в себя! – крикнул он брату. – Для драки нет повода. Хинд честная девушка. Ты напугал ее, и она убежала. Беги догонять ее от греха подальше.

Он забрал Кадри, и они спешно вернулись домой.

– Давай быстрей! Мать в полуобмороке.

Идрис же пустился в погоню, крича что было мочи: «Хинд! Хинд!»

17

Хумам шел следом за дядюшкой Каримом. Они миновали жасминовую аллею и вступили на мужскую половину дома. Ночь в саду стала для него настоящим открытием: мягкая, влажная, напоенная ароматами цветов и зеленых растений. Он был потрясен ее красотой. Всем сердцем он чувствовал и величие этого места, и необъяснимую тоску по нему, и скрытую к нему привязанность. Здесь через несколько мгновений решится его судьба. За ставнями окон он заметил светильники, а из открытой двери зала бил яркий свет, стелившийся по саду дорожкой. Его сердце забилось, когда он представил себе жизнь за этими окнами в этих покоях. Какая она? И кто они, обитатели этого дома? Сердце забилось еще быстрее, когда он осознал удивительную истину: он принадлежит роду этого дома, он часть этой жизни, и он пришел сюда босоногим, в простой голубой галабее и выцветшей шапочке, чтобы встретиться с ней лицом к лицу. Они поднялись по лестнице и повернули в правое крыло, прошли еще через дверь, уперлись в лестницу и в полной тишине поднялись по ней. Очутившись в длинном зале, освещенном светильником, свешивающимся с расписного потолка, они подошли к огромной двери в центре. Все больше волнуясь, Хумам подумал: «Может, именно на этом месте за лестницей двадцать лет назад стояла мать, наблюдая, как отец крадется в эту комнату… Ужасное воспоминание!» Карим постучал и, спросив разрешения, легонько толкнул дверь и отступил в сторону, пропуская Хумама. Юноша робко шагнул в комнату, не услышав, как за ним захлопнулась дверь. Он ничего не ощущал, кроме яркого света с потолка и из углов. Все его сознание устремилось в центр, где на диване сидел человек. Он никогда не видел деда, но не сомневался в том, кем именно был сидящий перед ним. Кем еще мог быть этот могучий мужчина, о котором слагали легенды? Он подошел ближе и встретил взгляд, заставивший его забыть обо всем. Но в то же время этот взгляд вселил в его сердце спокойствие и уверенность. Хумам склонился, почти коснувшись лбом дивана, протянул руку, дед подал ладонь, и он благоговейно поцеловал ее. С неожиданной смелостью он произнес:

– Добрый вечер, дедушка!

Громогласным, но не лишенным мягкости голосом дед ответил:

– Добро пожаловать, сынок! Садись!

Юноша сел на краешек кресла, стоящего справа от дивана.

– Усаживайся удобнее! – сказал аль-Габаляуи.

Прошептав слова благодарности, с трепещущим от счастья сердцем Хумам уселся поглубже. Наступила тишина. Ощущая на себе прямой взгляд деда, как мы чувствуем солнце, не поднимая к нему глаз, он не отрываясь рассматривал узоры на ковре. Только он непроизвольно бросил взгляд на комнатку по правой стене и со страхом и грустью посмотрел на дверь, как дед спросил его:

– Что тебе известно об этой двери?

У юноши затряслись поджилки. Он удивился тому, как дед все замечает, и покорно ответил:

– Я знаю, что эта дверь – начало всех наших бед.

– Что ты думал о своем деде, когда слушал эту историю?

Хумам открыл рот, но аль-Габаляуи не дал ему ответить:

– Говори мне правду!

Резкий тон деда привел его в смятение, и он сказал, стараясь казаться искренним:

– Поступок отца я считаю огромной ошибкой, а наказание, понесенное за него, не в меру суровым.

Аль-Габаляуи улыбнулся:

– Приблизительно так ты и думаешь. Я ненавижу ложь и вранье. Я прогнал из дома всех, кто замарал себя ими.

Глаза Хумама наполнились слезами.

– Мне кажется, ты чистый юноша. Поэтому я позвал тебя.

Глотая слезы, Хумам ответил:

– Спасибо, господин!

– Я решил дать шанс тебе, – спокойно продолжал дед, – и больше никому из тех, кто остался снаружи. Шанс перебраться сюда, обзавестись семьей и начать здесь новую жизнь.

Хумам один за другим слушал радостные удары своего сердца, ожидая последних нот, которыми должна была завершиться эта счастливая песня: так, обрадованный хорошей новостью, жаждет узнать продолжение. Но дед молчал. Немного помявшись, Хумам промолвил:

– Спасибо за вашу милость!

– Ты этого заслуживаешь.

Юноша, переводя взгляд с деда на ковер, тихо спросил:

– А моя семья?

– Я же ясно дал понять, – ответил с укором аль-Габаляуи.

– Они заслуживают вашего прощения и сочувствия, – взмолился Хумам.

Аль-Габаляуи холодно процедил:

– Ты не слышал, что я сказал?

– Да, но мать, отец, братья. Отец – человек…

– Ты не слышал, что я сказал? – повторил он раздраженно.

Хумам замолк. Показывая, что разговор окончен, дед заключил:

– Сходи к ним попрощаться и возвращайся!

Хумам встал, поцеловал деду руку и вышел. Дядюшка Карим ждал его, и Хумам молча последовал за ним. Когда они прошли мужскую половину дома и вышли в сад, Хумам заметил девушку. Она поспешила скрыться, но он разглядел ее плечи, шею и тонкий стан. В ушах зазвенели слова деда: «жить здесь и обзавестись семьей». С такой девушкой, как эта! Подобной жизнью жил отец. Как же жестоко обошлась с ним судьба! С каким чувством он теперь таскается с тележкой?! Это счастливый шанс! Как во сне! Об этом отец грезил двадцать лет. Но как тяжело на душе!