Текст книги "Век Екатерины"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

– Я учту.

Жизнь его обретала новый смысл.

4

Между тем Воронихин, в отличие от Попо, не скучал и не сидел сложа руки. Перестройка, подновление Строгановского дворца требовала от него полной самоотдачи, непрестанного труда в мастерской и среди рабочих. Он придумал и начертил новый облик внутренних покоев, поменял декор, а еще собственноручно нарисовал эскизы новой мебели, новых обоев и паркета. А потом следил за исполнением всех своих задумок. Замечал огрехи, требовал их исправить. Иногда забывал даже пообедать. И к концу года, к завершению начатого, выглядел усталым и похудевшим, но с неунывающим блеском в глазах. Он считал, что счастлив. Из простой деревни Пермской губернии перенесся волшебным образом в Петербург, а потом в Европу, овладел профессией архитектора, и ему доверили переделку одного из лучших домов в столице. Сыт, одет, помогает деньгами матери и задумал поселить ее рядом с собой. Это ли не счастье?

Но когда Андрей впервые увидел Мэри, понял, что до полного счастья очень далеко.

Мэри была чертежницей у известного тогда в Петербурге архитектора из Англии Чарльза Камерона. Он по приглашению государыни жил в России больше десяти лет, и ему поручали возведение многих зданий в Павловске и Царском Селе. Строганов, получив от Воронихина чертежи переделок своего дворца, попросил Камерона оценить задуманное. Чарльз внимательно изучил представленное и сказал коротко: «Этот начинающий всех заткнет за пояс!» Но отдельные недочеты все-таки нашел и просил прислать к нему молодого зодчего для консультаций. Так Андрей оказался на квартире у англичанина, где и познакомился с девушкой.

Мэри Лонг тоже была из Англии, и ее родитель, пастор, жил неподалеку от семьи Камеронов. Хорошо рисовала и чертила, и, когда Чарльз в 1789 году навещал родных, предложил девятнадцатилетней соседке стать его помощницей в Петербурге (самому джентльмену было к тому времени сорок пять, он годился ей в отцы и ни о какой связи речи быть не могло; правда, однажды, выпив лишнее, он пытался ее прижать в темном уголке, но она оказала такое бурное сопротивление, что ему пришлось унести ноги, а потом, в трезвом виде, долго извиняться).

Нет, назвать мисс Лонг красавицей вряд ли кто-то взялся бы: пепельные негустые волосы, серые глаза и бесцветные брови. Серенькая мышка. Одевалась тоже во все серое, словно бы стараясь выглядеть незаметной. Вероятно, сказывалось воспитание папы-пастора. Но когда она изъяснялась, складности ее речи мог бы позавидовать профессиональный оратор. И улыбка была тоже хороша – ясная и слегка загадочная. Хороши были пальчики – тонкие, изящные, с аккуратными розовыми ногтями. В общем, натура интересная и неординарная.

Говорила по-русски с сильным акцентом, а зато Воронихин не знал английского. Приходилось общаться, перемешивая русские, французские и вообще латинские слова. Первый длительный разговор состоялся где-то месяц спустя после их знакомства: он зашел к архитектору по делам, не застал, и она предложил ему подождать, выпить чаю со сливками.

– Чай со сливками? – удивился Андрей. – Я такого еще не пробовал.

– О, из бьютифул – очень скусно! – засмеялась девушка. – Май фазер – папа – очень, очень любить. И мы тоже. Надо пробовать!

И действительно, новый вкус ему понравился. И особенно из рук Мэри; двигалась она плавно, женственно, делала все ладно, ловко и бросала на него лукавые взгляды.

– Коль ваш папенька пастор, вероятно, воспитывал вас в строгих правилах, – догадался он.

– Да, конечно, – согласилась чертежница, – но при том правил англиканский церковь не есть очень строг, он не ортодокс. Очень просто в храм и дома.

– Наша церковь вам не нравится?

– Отчего не нравится? Нравится. Служба очень красиво. Но чуть-чуть много пышно. Это мой впечатлений.

– Понимаю… – И подставил чашку для новой порции чая. – А допустим, – проговорил он с серьезностью, – вам бы сделал предложение русский…

– Предложение? – сдвинула бесцветные брови Мэри. – Что есть предложение?

– Ну, руки и сердца. По-французски – марьяж.

– О, марьяж! – рассмеялась помощница Камерона. – Предложение, так… Уот некст? Что потом?

– Вот и я спрашиваю: что потом? Если бы хотели выйти за него, вы бы согласились перейти в православие?

Англичанка не поняла, и пришлось растолковывать ей по словам, помогая жестами. Наконец до нее дошло.

– О, ноу, ноу ортодокс, – замотала она головой решительно. – Вера не менять никогда.

– Да при чем тут вера? – раздосадовался Андрей. – Вера у нас одна, христианская. Церкви разные.

– Ноу, ноу, церковь не менять тоже.

– Даже если бы полюбили сильно?

– Сильно? Да. Но любить своя церковь тоже очень сильно. Не хотеть менять.

Видя его задумчивый вид, попыталась растормошить:

– Хорошо, Эндрю, если сами вы любить девушка другой вера… нет, другой церковь, вы ее менять?

Он поднял на нее удивленный взгляд.

– Думаю, что вряд ли.

– А, вот видел! – улыбнулась Мэри. – Каждый не хотел уступать, да? Каждый свой любовь.

Словом, Воронихину стало ясно, что жениться на Мэри у него не выйдет. Он не представлял, что жена и муж могут принадлежать к разным церквям. Да и как венчаться, в конце концов? По какому обряду? Нет, абсурд, тупик.

Но забыть ее молодой зодчий тоже никак не мог. И его альбомы запестрели милыми женскими головками, нежными профилями, все на один манер – пепельные волосы, серые глаза… И Григорий Строганов, посетив однажды комнату сводного брата в доме Александра Сергеевича, сразу обратил на это внимание. Оживился, начал расспрашивать: «Кто она? Что она? У тебя амуры?» Воронихин отнекивался, прятал глаза.

Именитый брат был уже камер-юнкер и работал в Коллегии иностранных дел, правда, всего лишь секретарем, перекладывающим бумажки, но надеялся, что его усидчивость, да еще помноженная на знатность, и влияние при дворе дядюшки Строганова сделают свое дело и ему удастся занять пост посланника в какой-нибудь, пусть и небольшой, но цивилизованной стране.

– Уж никак задумал жениться? – наседал Григорий.

– В мыслях даже не было. Да с чего ты взял?

– Значит, просто крутишь амуры?

– И амуров никаких нет. Перестань, ты меня смущаешь.

– Экий ты конфузливый, право. Вроде не мужчина, а кисейная барышня. Что ж амуров своих стесняться? Ты уже немаленький – скоро тридцать два. А живешь бобылем. Надо бы подумать и о семье.

Воронихин насупился:

– Некогда, занят, недосуг.

– Ну и очень глупо. Думать об амурных делах можно и во время трудов праведных. Я вот, например, хоть и младше тебя на одиннадцать годков, а и то не прочь связать себя узами Гименея. Это, знаешь ли, не токмо пользительно для физиологии, но и выгодно с матерьяльной точки зрения, ежели невеста богатая и с приданым.

– Присмотрел уже? – кисло улыбнулся Андрей.

– Так, присматриваюсь пока. Выбираю из нескольких вариантов. Года через два женюсь обязательно.

– Буду за тебя очень рад.

– Я бы за тебя порадовался тож, коли б ты решился.

– Нет, пока не время. Да и сбережения мои невеликие. Должен погодить.

– Ну, годи, годи. Как бы поздно не было.

Вскоре Воронихин узнал от Камерона, что у Мэри серьезно болен отец и она поспешила в Англию – поддержать его, послужить сиделкой и, не дай Бог, если что плохое, то услышать его последнее «прости».

Приунывшему молодому человеку Чарльз сказал по-французски:

– О, не надо грустить, Андре. Вы ей очень нравитесь, я знаю. И у вас есть шанс. Правда, правда. Вот, держите письмо: мисс Лонг попросила меня передать его вам при встрече.

Поблагодарив искренне, тот поспешно удалился и, присев во дворе на лавочку, в нетерпении разорвал надушенный конверт. Писано было по-русски:

«Милостивый государь Андрей Никифорович! Я должна ехать. Вам расскажет мистер Камерон. Я не знаю, когда вернуться. Но надеяться очень. Я хотела продолжать наша дружба. Важно для меня. Можете мне писать тоже. Мэри».

Он поцеловал наивные строчки, ставшие для него самыми дорогими строчками на свете.

5

А во Франции политические события уподобились снежной лавине, несущейся с горы. Ведь недаром зачинщиками бед сделалась ультрарадикальная фракция парламента «монтаньяров» («горцев») – названная так потому, что располагалась она на верхних рядах зала заседаний. К ним примыкал и Ромм, избранный в Законодательное собрание от своей провинции Овернь.

21 июня 1791 года насмерть перепуганный Людовик XVI попытался бежать из страны. Он, переодевшись в костюм пажа, вместе со всей семьей поскакал в карете по направлению к Бельгии. Но его опознали, задержали и вернули в Париж. Посадили под домашний арест.

Вскоре парламент принял Конституцию. Франция объявлялась конституционной монархией. Королю ничего не оставалось, как принять эти новые правила игры, ведь фактической власти он уже давно не имел.

Ситуация становилась катастрофической: дикие цены, воровство на всех уровнях, разграбление прежних богатств. Не хватало продуктов. А развязанные войны с соседями лишь усугубляли общее положение.

Бедняки обвиняли во всем аристократов и короля. Раздавались призывы свергнуть Людовика и установить парламентскую республику. Споры происходили жестокие, но никто не решался сделать первый шаг. Наконец, в августе 1792 года вспыхнуло восстание: 20 тысяч неуправляемых босяков двинулись на штурм замка Тюильри. Защищали монарха швейцарские гвардейцы, но в кровопролитном бою были уничтожены почти полностью. Самодержца с семьей тут же препроводили в тюрьму. Под напором улицы монтаньяры развернули массовый террор против аристократии и вообще зажиточных людей. Францию объявили республикой. Состоялся суд над свергнутым королем, именуемым теперь «гражданин Луи Калет». Главным обвинителем выступил Сен-Жюст, хорошо знакомый Попо. Он призвал казнить бывшего монарха как «изменника Родины и предателя национальных интересов».

Большинство в Заксобрании (в том числе и Ромм) проголосовали за.

21 января 1793 года главного арестанта Франции обезглавили на гильотине.

Безраздельная власть оказалась у якобинцев во главе с Робеспьером. Следовали новые казни неугодных…

Впрочем, говорить только об одних преступлениях революции было бы неверно. В частности, Ромм, находясь в руководстве комитета народного просвещения, сделал много полезного и здравого. Например, якобинцы ввели бесплатное обучение для детей всех сословий. Упорядочили систему образования – от Нормальной школы в Париже и центральных школ в крупных городах до начальных в сельских общинах. Открывали консерватории и музеи. Приняли единство мер и весов по десятичной системе. Повсеместно начал работать телеграф. Строились бесплатные богадельни и больницы. Наконец, Ромм придумал в окончательном виде знаменитый республиканский календарь, заменив античные и христианские термины на «революционные». Каждый день отныне именовался по растениям и животным: скажем, «корова», «морковь», «ревень» и т. д. Месяцы – соответственно: вандемьер – «месяц сбора винограда», брюмер – «месяц тумана», жерминаль – «месяц прорастания», термидор – «месяц жары» и пр. Месяц делился на декады, а час – на сто минут… Вся Европа смеялась над этим изобретением, появилось много карикатур в газетах и журналах, только сам Ромм несказанно им гордился и считал, что недалеко то время, как в других странах примут его летоисчисление…

Он вообще сильно изменился за последние годы. Постарел, облысел совершенно и ходил, прихрамывая, из-за боли в суставах. Но энергии его мог бы позавидовать любой молодой. Пропадал на заседаниях своего комитета с утра до вечера, в перерывах сочинял его постановления, да и дома работал за конторкой с ночи до утра. И почти не спал. И почти не ел. Словом, жил на износ.

Он считал революцию своим звездным часом. Потому что творил историю. И работал для будущих поколений.

Выйдя на трибуну, Ромм преображался. Это был уже не маленький лысый человечек, припадающий на правую ногу, а почти античный оратор, потрясающий воображение зрителей. Убедить мог любого в чем угодно.

Вероятно, поэтому в мсье Шарля и влюбилась молоденькая вдовушка Мадлен Шолен. Он снимал квартиру рядом с ее шляпной мастерской. Мило здоровались друг с другом каждый раз при встрече: Шарль приподнимал головной убор, а она приседала в книксене. И не знала, что ее сосед – столь значительное лицо в законотворческих органах. Но хозяйка квартиры Ромма ей открыла глаза. Прямо так и сказала: «Крупная шишка в нынешней власти. Дружит с Робеспьером против Дантона. Ты с ним поосторожнее: стоит ему пошевелить пальцем, и тебя поведут на гильотину». Поначалу шляпница испугалась, но потом ее разобрало любопытство, и она побывала на галерке Конвента (так теперь именовался парламент), оказавшись там во время выступления Ромма. Многие слова до нее не дошли (просто не знала ученых терминов), но сам пафос речи, темперамент Шарля и его пылающие глаза взволновали юную даму чрезвычайно. Тут как раз подоспел день рождения бывшего гувернера Строганова, и Шолен преподнесла ему в подарок сделанный специально в ее мастерской синий цилиндр с красно-белой лентой (под цвета республики). Он растрогался, принял презент с благодарностью, пригласил Мадлен выпить кофе (правда, настоящих зерен в магазинах давно не было – пили ячменный суррогат). Женщина ответила, якобы смутившись:

– О, гражданин Ромм, я, конечно же, польщена, но боюсь, что соседи наши истолкуют превратно: одинокая женщина в гостях у холостого мужчины… Сплетен не оберешься!

Шарль проговорил с возмущением:

– Что за предрассудки! Вы должны изживать в себе старую мораль. Люди теперь во Франции совершенно свободны. И вольны распоряжаться собою по своей воле. В том числе и любить – как и кого им угодно.

Шляпница изогнула левую подведенную бровь:

– Вы сказали «любить» – или я ослышалась?

– Да, любить, а что? – тот не понял.

– Вы меня приглашаете на кофе или на любовь?

Он презрительно выпятил нижнюю губу.

– Разве одно исключает другое? Может, просто кофе. Может, и любовь. Кофе с молоком и с любовью. Мы свободные люди. Как хотим, так и сделаем.

Улыбнувшись кокетливо, молодая вдовушка заключила:

– Что ж, пожалуй, вы правы. Глупо стесняться своих чувств. Если вы пришлись мне по сердцу, почему я должна думать о соседях?

– Значит, я вам пришелся?

– А я вам?

– Очень.

– Вы мне тоже стали небезразличны.

– Значит, кофе?

– Почему бы и нет!

Вскоре мсье Шарль перебрался к мадам Шолен (у нее квартирка над шляпной мастерской была своя, по наследству от покойного мужа). Жили весело, несмотря на разницу лет, взглядов и образования: очарованная его умными словами, женщина соглашалась со всем, что он говорил и делал, называла «мой гений» и почти молилась, а ему это льстило, он купался в ее любви, обожании и обожествлении.

А в начале 1794 года в стане якобинцев случился окончательный раскол, Робеспьер согласился с арестом своего бывшего соратника Дантона и не возражал, когда суд по надуманным обвинениям вынес тому смертный приговор.

Революция стала пожирать собственных детей.

Маховик был уже раскручен.

И никто уже не мог рассчитывать на спасение от гильотины.

6

Осенью 1794 года младшего Строганова в Москве навестил Новосильцев, возвращавшийся с театра военных действий в Польше. Вместе с Суворовым принимал участие в подавлении польского восстания во главе с Костюшко и во время штурма Праги (так именовалось предместье Варшавы) был ранен в шею. Но нетяжело, хоть еще и кашлял негромко, говорил с хрипотцой.

А Попо переживал «медовый год»: прошлым маем он женился на Сонечке Голицыной, и теперь она была на седьмом месяце, ожидая разрешения от бремени к Рождеству.

Встретившись, двоюродные братья крепко обнялись и с улыбкой начали оценивать друг друга.

– Возмужал, возмужал, разбойник, – иронично кривил рот Николай, чуть покашливая. – Экий стал матерый мужчина!

– Да и ты посолиднел, как я погляжу.

– Войны закаляют.

– И семейная жизнь тоже учит уму-разуму. Ты-то когда женишься?

Но полковник только морщил нос:

– Фух, избави Бог, никогда, наверное. Для чего мне эта добровольная каторга? От себя не зависеть, думать о пропитании семейства и всегда отчитываться – где был, с кем был, отчего заявился домой поздно, да еще и навеселе? Нет, уволь, сие не для меня.

Младший Строганов отвечал ему с блаженным выражением лица:

– Так-то оно так, но скажу тебе, братец, с откровенностью: есть в женатой жизни маленькие прелести. Этак просыпаешься утром и находишь рядышком с собою милое создание, пахнущее духами и еще чем-то невообразимо прельстительным. И жена целует тебя нежно, и щебечет в ухо всякие благоглупости, а ты таешь, чувствуя себя на седьмом небе. А прогулки в парке с нею под зонтиком? А ее заботливые ручки, наливающие тебе чай из самовара? Ах, шарман, шарман, мне сие словами не передать!

Оба смеялись добродушно. Но потом вдруг сменили тему, вследствие чего погрустнели. Новосильцев спросил:

– Коль не хочешь, не говори, но мне кажется, наша Софьюшка – не твоя жена, а твоя сестрица и моя кузина – не по-шуточному больна. Или показалось?

Завздыхав, Попо подтвердил:

– Да, увы, увы. У нея с рождения были нездоровые легкие, а когда Димитрий Голицын, брат моей супруги и предмет воздыханий нашей сестры, обвенчался с Васильчиковой, вскоре заболела горячкой и почти три недели пролежала пластом. И хотя потом с одра встала, у нея открылось кровохарканье. Надо везти на море, но куда теперь, глядя в зиму? А врачи предрекают самое плохое.

Николаи сокрушенно покачал головой:

– Ах, какая жалость! Неужели ничего нельзя сделать? Я ведь, вероятно, вскоре выйду в отставку и вполне мог бы съездить с нею в Крым. Слово дворянина и офицера – без каких бы то ни было амурных притязаний. Как ты смотришь на сей прожект?

Молодой барон оживился:

– Был бы только рад. И надеюсь, что мама возражать не станет. Но Софи – не знаю, согласится ли.

– Отчего же нет?

– Нрав такой упрямый. А в связи с болезнью сделалась нервозной совсем – без конца горючие слезы льет и кричит, будто не желает никого видеть и скорей бы умереть, чтобы дальше не мучиться.

– Но попробовать нужно. Ты с ней потолкуй ненавязчиво.

– Надо попытаться.

Как ни странно, Соня отнеслась к предложению Новосильцева без истерики, даже позитивно и ответила, что должна подумать. А подумав, сказала:

– Нынче первое ноября; если Николай утрясет дела со своей отставкою ближе к Рождеству, то, пожалуй, в марте будущего года мы могли бы отправиться.

Тот повеселел и она тоже – показалось, что ее кризис миновал и возникла призрачная надежда. На прощанье Сонечка подарила кузену золотую ладанку: «Вот, возьми, Николя, на память. Пусть она оградит тебя от всяческих бед. Мысленно с тобою буду всегда». Он склонился и по-братски поцеловал ее в щеку.

А неделю спустя юной Строгановой сделалось значительно хуже, началась лихорадка, и 20 ноября ее не стало.

Смерть кузины так подействовала на супругу Попо, что она почувствовала преждевременные родовые схватки, доктора начали борьбу за ее жизнь и за жизнь младенца и на сей раз вышли победителями: 22 ноября появился мальчик, правда, недоношенный, но довольно крепенький. Окрестили его в честь барона Строганова-старшего Александром.

7

Воронихин писал Мэри каждый месяц, и она ему тоже. Эта переписка, доверительная, нежная, сблизила их еще больше, оба перешли на «ты» и обменивались любезностями. Дело оставалось за малым: встретиться, объясниться в любви и обвенчаться.

«Дорогой Эндрю, – обращалась англичанка к нему по-русски и вполне уже грамотно. – Получила от тебя весточку, где ты сообщаешь, что твое полотно “Вид картинной галереи Строганова ” вызвало большое одобрение зрителей и критиков и тебе за него присвоили звание профессора живописи. Поздравляю! Ты такой талантливый! Верю в твое будущее и горжусь нашей дружбой и твоим вниманием, удостоившим мою скромную персону. У меня тоже вести неплохие: папеньке значительно лучше, он уже встает и сидит на солнышке, на крылечке нашего дома. Разумеется, речь пока не идет о возобновлении службы, предстоит немалый период восстановления, но потом, кто знает, если самочувствие его не ухудшится, сможет возвратиться к своему любимому делу. И тогда я с легким сердцем поплыла бы на корабле в Россию, в Санкт-Петербург. Так уже соскучилась по нему, по мистеру Камерону, да и по тебе, моему любезному другу. Я желаю тебе здоровья и всего наилучшего. М.Л.»

«Драгоценная Мэри, – отвечал архитектор и живописец тоже по-русски. – Я безмерно рад, что не забываешь Россию, Петербург, мистера Камерона и меня, грешного. Как же хорошо на душе от сознания, что тебя кто-то помнит и тобой гордится. Я всегда поминаю в своих молитвах и тебя, и твоего достойного папеньку, дай Бог ему здоровья, ставлю свечки в храме. У меня случилось событие, также заслуживающее внимания: маменька моя прибыла ко мне на жительство. Уговаривал ея долго, не хотела покидать родные края, где ей все знакомо. Но соображение, что года преклонные (скоро шестьдесят), а живет одна-одинешенька, и, случись что, некому помочь, окромя соседей, убедили в необходимости переезда к сыну под бок. Прибыла с обозом, соль везущим. Подустала малость в дороге, долго приходила в себя попервоначалу, но теперь уж повеселела и взялась за работу: стряпает проворно, прибирает в комнатах и стирает. Кланяется тебе низко. Благодетель наш, Александр Сергеевич Строганов, против ея приезда, слава Богу, не возражал, принял ласково, подарил пять рублев серебром и пообещал в скором времени отписать вольную. Мы ему благодарны по гроб жизни. Я же продолжаю трудиться на его даче на Черной речке по переустройству всех интерьеров да еще в прожектах имею обустроить его усадьбу, что в Калужской губернии, и еще построить особняк в Братцеве. Дел, как говорится, по горло. Но тебя не забываю и хожу на почту за твоими письмами с нетерпением. И грущу немало, коль письма нет. И, почти как дитя, радуюсь, коль письмо пришло. Будь и ты здорова. Преданный тебе друг навеки А.В.»

Об ударе, постигшем Екатерину II, Воронихин узнал на Черной речке и, взволнованный, поскакал к Строганову во дворец на Мойку. Не застал дома: слуги говорили, что барон со вчерашнего вечера пребывает в Зимнем и туда же из Гатчины прискакал наследник, и его дети, и надежды на выздоровление мало, и в церквях идут молебны о спасении государыни. Появившись у себя в комнате, он столкнулся с матерью, сухонькой старушкой в платке, смуглое лицо все в морщинках; женщина крестилась и причитала: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!», а потом спросила с перепуганными глазами:

– Господи, Андрюшенька, что же станет с нами теперь со всеми?

Сын присел на стул, положил на стол шляпу:

– Ты чего всполошилась-то? Как жила, так и будешь жить.

– Мы-то ладно, мы люди незаметные. А не выйдет ли чего нехорошего с Александром Сергеевичем, нашим барином? Новая-то метла по-новому метет.

– Нет, не думаю. Ведь его высочество Павел Петрович дружат с ними. Оба они масоны.

– Кто такие?

– А, неважно, долго объяснять. Главное, что дружат.

– Ну, давал бы Бог. – И она осеняла себя крестом. – Коли с его сиятельством ничего не случится, то и мы не пропадем тож.

Умерла императрица 6 ноября, и усталый Строганов возвратился в дом к вечеру того же дня. Проходя к себе в покои, он заметил выходящим из библиотеки Воронихина, сделал знак рукой, чтобы тот приблизился, и увлек к себе в кабинет. В кресло усадил, предложил лафиту.

– Выпьем на помин души ея величества. Знаю, что не пьешь, но нельзя не выпить, больно повод веский. А один я выпивать не умею, это Колька Новосильцев квасит в одиночку, а меня так с души воротит.

– Благодарен за честь. Отказаться грех.

Выпили не чокаясь. И еще по одной. Помолчали, подумали о бренности бытия, а потом барон вновь заговорил:

– Да, мон шер Андре, все мы, к сожалению, смертны. Будет и наш черед когда-нибудь… Но пока что живы, и жизнь, слава Господу, продолжается. Надо думать о грядущем… Я имел долгую беседу с его императорским величеством Павлом Петровичем… Он как сын, конечно, скорбит о невосполнимой утрате, но как новый государь полон далеко идущих планов. Хочет перетрясти всю Россию, вывести из спячки, ознаменовать собственное правление свежими идеями. Я дерзнул и покорнейше попросил его смилостивиться над Попо. Знаешь, обещал. Мол, минуют скорбные церемонии, траурные дни, и, когда придет время его коронации, не забудет облагодетельствовать своего тезку. Мол, Отечеству нужны молодые умы, преданные люди. И Попо как раз может пригодиться…

– Это добрая весть! – живо согласился Андрей.

– Тоже так считаю. И давай по рюмочке за здоровье нового царя. Кстати, все цари чают увековечить себя возведением храмов и дворцов. Понимаешь, о чем я? Вовремя подскажем, дельно посоветуем – тут, глядишь, и твое зодчество найдет применение…

– И мечтать не смею.

– А ты смей. Я, Попо, Новосильцев, Гриша Строганов, ты – будем держаться вместе. Мы одна большая семья – говоря по-аглицки, клан. Вместе станем силой.

И на этот раз, улыбнувшись друг другу, звонко чокнулись наполненными рюмками.

8

27 июля (или 9 термидора, по республиканскому календарю) 1794 года пробил час самого Робеспьера.

Ярые противники якобинцев при поддержке Национальной гвардии захватили правящую верхушку республики и арестовали. Смертный приговор обжалованию не подлежал. Головы Сен-Жюста, Робеспьера и еще сотни их сторонников, отсеченные гильотиной, угодили в корзины, установленные под эшафотом. Революция кончилась. Монтаньяры были повержены. И фактически во главе правительства встал Баррас – дворянин, быстро разбогатевший на спекуляциях и финансовых махинациях.

Нет, последние монтаньяры-якобинцы, в том числе и Ромм, попытались сопротивляться. Дважды в 1795 году поднимали они Париж, но Баррас во главе Конвента подавлял недовольство бестрепетной рукой. Ромма с друзьями в результате схватили, бросили в узилище и 17 июня зачитали им смертный приговор. Но, по правилам, каждого спросили о его последнем желании; Мсье Шарль ответил: «Я прошу свидания со своей женой».

Да, они с Шолен заключили брак в парижской мэрии накануне его ареста: дама сообщила сожителю, что беременна, и как честный человек он не захотел плодить незаконнорожденных детей.

В тот же день, 17 июня, женщина явилась в тюрьму. Офицер, командир охранников, лично препроводил ее в комнатку для переговоров и велел подождать. Вскоре привели бывшего наставника молодого барона Строганова. Он был в одной сорочке, как-то неряшливо заправленной в заляпанные жирными пятнами штаны, похудевший, растрепанный, с фиолетовыми мешками у глаз. И казалось, что ему не сорок пять, а все семьдесят.

Молча взял ее за руки, заглянул в глаза. Грустно произнес:

– Извини, Мадлен.

– О, за что, Шарль, любимый? Я была так счастлива рядом с тобою. Я, простая шляпница, рядом с великим человеком. И благодарю Господа за такое счастье. – У нее по щекам покатились слезы.

– Видишь, ты плачешь, – отозвался он. – А счастливые люди не должны плакать.

– Люди плачут от счастья тоже, – всхлипнула она.

– Нет, неправда. Люди от счастья должны смеяться. Я мечтал, что своими идеями осчастливлю французов, всех людей планеты, а не смог осчастливить даже одного человека, тебя.

– Ошибаешься, милый, – твердо заявила мадам Ромм. – Я ношу под сердцем твое дитя. Продолжение нас с тобой. И от этого счастлива.

– Кстати, о ребенке, – проговорил якобинец. – Расскажи ему обо мне и о нашей революции. Пусть он знает, что борьба его отца, наши жертвы не были напрасны. Люди поймут нашу правоту. Рано или поздно наши лозунги – Конституции, равенства и братства – победят повсеместно.

– Обещаю, Шарль. Я ему расскажу.

– И когда он родится, назови его днем нашего календаря. Уж тогда он точно не забудет, кем был его отец.

– Да, не беспокойся, так и назову.

Офицер сказал:

– Граждане, свидание окончено. Надо попрощаться.

Крепко сжав ее ладони, Ромм воскликнул:

– Я люблю тебя. Помни обо мне.

– Да, и я люблю, Шарль. Никогда тебя не забуду…

А когда его увели, женщина упала лицом на скрещенные на столе руки и расплакалась горько.

Тем же вечером в камере монтаньяр узнал, что один из его соратников, тоже на свидании со своей супругой, смог принять от нее и потом незаметно спрятать некоторую толику денег, на которую намерен подкупить охранника, чтобы тот помог совершить побег. Ромм невесело улыбнулся:

– Сумма слишком невелика, и никто за нее рисковать не станет.

– Речь идет о побеге только одного человека – вас.

– Ты с ума сошел!

– Говорю серьезно. Вы нужны революции и на воле сможете продолжить борьбу.

– Нет, мой дорогой, я вас не покину. Вместе так вместе, до последнего вздоха.

Тем не менее подкупить тюремщика все-таки удалось: тот по просьбе осужденных передал им два кинжала. Революционеры предпочли остаться свободными и не следовать, как овцы на заклание, на гильотину.

Первым кинжалом свел счеты с жизнью Ромм. Вслед за ним оружием воспользовались другие. Словом, на следующее утро палачу казнить уже было некого…

5 октября (13 вандемьера) того же года вспыхнуло в Париже восстание роялистов – тех, кто хотел реставрации монархии. Всполошенный Баррас обратился за помощью к войскам, и один из боевых генералов встретил мятежников картечью. Бунт был жестоко подавлен. Этим генералом оказался молодой и бесстрашный корсиканец Наполеон Бонапарт.

Так начиналась его эпоха. А на смену республики гулкой армейской поступью двигалась империя.

Впрочем, ее торжество будет впереди, а тогда, под конец 1795 года, в декабре, 15-го числа, появился на свет мальчик, названный его матерью, мадам Ромм, и по святцам, и по-республикански, как просил ее покойный супруг, – Шарль-Грийон (Grillon – сверчок).