Текст книги "Век Екатерины"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

Глава четвертая

1

Новый государь Павел Петрович, несмотря на свою импульсивность, чудаковатость, вспышки гнева, быстро сменяющиеся полным благодушием, был человеком добрым. А друзей не забывал никогда. Он присвоил Строганову-старшему титул графа, разрешил Строганову-младшему возвратиться в столицу и назначил его жену Софью фрейлиной императрицы. Приглашал к себе на обеды. И как раз во время таких обедов цесаревич Александр Павлович заново завел дружбу с Попо.

Молодому наследнику престола минуло уже 20 лет. Статный, высокий, розовощекий, он являл собой пример мужской красоты и силы. А природный ум, унаследованный от бабушки, всесторонняя образованность и галантные манеры подкупали всякого. Бабка Екатерина загодя позаботилась о его семейной жизни и женила на германской принцессе, окрещенной в православии Елизаветой Алексеевной. Слухи ходили, будто немка крутила роман с другом Александра – польским князем Чарторыжским, и ребенок, которого она носила, вовсе не от цесаревича, а от шляхтича. Но, казалось, эти сплетни Александра не волновали, он ведь сам пошел в бабку и отца– волочился за каждой встретившейся ему красоткой, даже пытался приударить за Софьей Строгановой, но она устояла.

Много раз, совершая в Павловске конные прогулки, Александр и Попо, вдалеке от посторонних ушей, говорили прямо и откровенно. Строганов рассказывал ему о французской революции, о необходимости конституционных реформ, чтобы не повторить роковых ошибок Людовика XVI, отменить цензуру, дать свободу крестьянам, совершенствовать государственный аппарат, обучать грамотности поголовно. Цесаревич полностью соглашался. Только сетовал:

– Но отец против Конституции. Для него образец не Франция и не Англия, а Пруссия с абсолютной ея монархией. Дисциплина снизу доверху. Четкое исполнение приказов. Жесткая цензура печати и книгоиздания. А монарх вникает во все, знает все и следит за всем.

Новоиспеченный граф Строганов восклицал:

– Он не понимает! Общество – не машина, не механизм, не армия. Управлять обществом нельзя по-военному. И суровостью наказаний ничего не добьешься. Мир нашел иные способы регуляции.

– Ты попробуй заикнуться ему об этом, – хмыкал Александр. – Живо окажешься – уж и не в Москве, а в Сибири верно!

– Знаю, знаю, – перекатывал желваки Попо. – Император даже шляпы на французский манер запретил, чтоб не напоминали ему о якобинцах. А уж Конституции и подавно никакой не допустит!

Да, российский монарх собирался заключить военный союз с Пруссией и Австрией, чтобы задушить беспорядки во Франции и восстановить в ней старую династию. К Англии относился прохладно, но переговоры с ней тоже вел.

Он назначил Попо действительным камергером – распорядителем придворных церемониалов. Тот служил не слишком ревностно, но обязанности свои исполнял в точности. Находясь в свите императора, получил возможность чаще видеться с Александром. Дружба их становилась крепче.

Строганов-старший тоже был в фаворе и, подкинув царю идею о строительстве на Невском проспекте нового собора – во имя святой иконы Казанской Божьей Матери, сделался главой комиссии конкурса на лучший проект будущего храма.

– Мы желаем, – заявил Павел, – чтобы был он не менее величествен и монументален, нежели собор Святого Петра в Ватикане. Помню, мы с Марией Федоровной, путешествуя по Европе и заехав в Рим, поразились его мощной колоннадою, грандиозным куполом, общей благодатью, шедшей изнутри. Так и передай конкурсантам, Александр Сергеевич. Пусть ужо попотеют как следует.

Конкурсантов оказалось немало, в том числе именитые иностранцы, работавшие в России, – Камерон, Гонзаго и Тома да Тамон. Принял участие и Воронихин. Он действительно взял за основу храм Святого Петра, но не слепо скопировал, и его купол выглядел не таким массивным – словно бы парил над своим основанием. А еще предложил выстроить рядом колокольню по оригинальным чертежам и уютное здание для церковнослужителей.

Мнения членов комиссии разделились: большинством голосов был одобрен проект Камерона, сам же Строганов протежировал Воронихина, записав в протоколе свое особое мнение. И представил Павлу оба проекта.

Император засомневался, свежие решения Камерона ему нравились, здание обещало быть действительно грандиозным, не похожим на другие храмы Петербурга и Европы, но зато Воронихин воплотил желание самодержца, и сам факт тоже подкупал. Царь спросил Строганова:

– Как ты полагаешь, а какой вариант выбрала бы маменька, царствие ей небесное?

Строганов, перекрестившись, ответил:

– Безусловно, мистера Камерона. Он ходил у нея в любимчиках, столько строил под приглядом императрицы…

– Помню, помню. – Заложив руки за спину, покачался с каблука на носок. – Но не слишком ли воронихинский собор совпадет с оригиналом? Скажут, что мы взяли и украли его беззастенчиво, как считаешь?

Александр Сергеевич чуть было не ляпнул: «Вы же сами этого хотели, ваше величество!» – но в последний момент мудро спохватился. И проговорил:

– Нет, не думаю. Сохранен образ, пафос, замысел, но детали свои, несомненно, оригинальные.

Павел снова пошелестел бумагами. Проворчал:

– Да и смета непомерно большая. Больше трех мильонов из казны не дадим.

– И не надо, ваше величество. Можно не возводить колокольню. Да и домиком церковнослужителей без труда пожертвуем. И уложимся аккурат в три мильона.

– Да, пожалуй, – обмакнул царь в чернильницу гусиное перо. – Но скажи Воронихину, что велели мы строить не более трех лет. А иначе получит от нас на орехи. – И размашисто начертал на проекте: «Посему быть. Павел».

2

Кутерьма двора сильно утомляла Попо. Светские интриги, сплетни, закулисные разговоры, полунамеки, и подводные камни, на которые можно напороться непреднамеренно, постоянное хождение по лезвию бритвы – от строптивого монарха можно ожидать что угодно в любой момент: чуть не по нему – вспышка гнева, ругань, наказание, вплоть до высылки. Скажем, Римский-Корсаков: государь в Москве, во время коронации, вдруг его увидел в толпе встречающих, рассердился, распетушился: «Этот негодяй почему здесь?» – и велел не просто выставить, но сослать в дальнее имение под Саратовом; бедный Иван Николаевич, разумеется, покорился, и его гражданская жена, мать Попо и детей Ладомирских, вслед за ним устремилась…

Было тошно от мысли, что страна медленно сползает в какое-то болото, общество как будто бы замерло, недоумевая, растерялось и не понимает, к чему стремиться. Воронихину хорошо: он в работе и постройкой храма увековечит не только Павла, но и себя, попадет на скрижали истории. И папа при деле: предводитель дворянства Санкт-Петербурга, с удовольствием устраивает балы и приемы, помогает бедным художникам, будучи членом попечительского совета Академии художеств, продолжает собирать редкие полотна и книги… Трудится, как пчелка, и Гриша Строганов, редко унывает. Коля Новосильцев, выйдя в отставку, переехал в Лондон, слушает там лекции, повышает образование… А Попо? Может, пойти служить в армию? Но супруга против. Говорит, что видит его только статским, а война любая, даже справедливая, это все равно бойня, калечащая людей, и физически, и морально, не богоугодное дело. Аргументы возразить были, но в душе Попо сомневался сам, да и спорить с Софьюшкой не хотелось вовсе.

Он ее любил – нежно, пылко, совершенно иначе, чем Теруаз или Феклу, – с Соней было полное совпадение чувств и мыслей, устремлений, вкусов. Вроде медовый месяц у них длился по сию пору, и хотелось находиться все время рядом, обнимать, целовать, говорить какие-то ласковые, нежные слова, делать лишь приятное. И такой образ жизни не надоедал.

Нет, они, конечно, иногда спорили, но по мелочам. Ссоры кончались быстро – кто-то непременно делал первый шаг навстречу.

Сашка рос не по дням, а по часам, хорошо развивался умственно и к пяти годам знал стихи Державина, Ломоносова и Крылова, звонко пел и играл гаммы на клавесине.

В 1796-м родилась у них девочка, окрещенная Натальей, а спустя три года еще одна – Аделаида, но в семье ее чаще звали просто Аглаей. И Попо отдыхал дома от дворцовых глупостей, забавлялся с детьми и читал им сказки. Говорил жене: «Может быть, и нам перебраться в Лондон? Жить в нормальной среде, без российской дряни, без тревог за будущее детей?» Софья удивлялась: «Разве ты сможешь без России? Без отца? Без русского языка?» Да, не сможет. Приходилось терпеть, стиснув зубы.

В первый раз супруга спасла его от неверного шага по весне 1799 года: прискакав домой, Строганов-младший сообщил жене, что уходит все-таки в действующую армию.

– Как? Зачем? Куда? – обомлела дама.

– Император назначил Суворова командиром союзнических войск в Италии. Я поеду с ним.

– Погоди, погоди, – перебила его благоверная. – Почему Суворова? Он седой старик.

– Он такой старик, что любого молодого обставит.

– Хорошо, и с кем ты собираешься биться?

– Так с французами.

– С теми французами, на которых ты молишься?

Он надулся.

– Я молюсь на других французов. Я сторонник тех, кто боролся за Конституцию 93-го года. Ромм, Робеспьер, Дантон, Сен-Жюст – вот мои кумиры. Их, увы, нет, их давно убили, и теперешняя власть во Франции не имеет ничего общего с революцией. Им нужна большая война, чтоб отвлечь народ от экономических трудностей.

– Хорошо, – повторила Софья. – Эти французы никуда не годятся, допустим. Но кого ты собираешься защищать в таком случае? Австрияков, чье господство в Италии – притча во языцех? Итальянцы хотят жить самостоятельно – вот с кем надо объединяться. А не с Австрией против Франции или с Францией против Австрии.

Побежденный Попо развел руками:

– Итальянцы одни ничего не смогут.

– Значит, и ты оставь их в покое. У тебя семья, дети. Дел в России невпроворот, а Италия – не твоя забота.

Он остыл, смирился, но для вида поворчал, отступая:

– Ладно, твоя взяла. Не поеду, значит. Но не думай, что я оставил мысль послужить Отечеству на поле брани.

Усмехнувшись, графиня Строганова сказала:

– Ах, Попо, Попо, ты совсем мальчишка. Бредишь мифами о военной славе. Успокойся, милый. Слава дипломата, к коей стремится Гриша, много, много краше. Или слава благотворителя – твоего отца. Или слава зодчего – Воронихина. А гордиться тем, что убил в баталии прорву народа, это грех. Это от лукавого.

– Ты не понимаешь.

– Ну, конечно, разве нам понять, мирным женам!

Мирная жена оказалась права: итальянские триумфы Суворова обернулись пирровой победой – отступая за Альпы, полководец потерял больше половины своей армии. И, попав в опалу, заболев, скончался вскоре после своего возвращения в Петербург. Так что Софья фактически спасла мужа от почти неминуемой гибели.

И второй раз спасла – в 1801 году. Обратила внимание на его предельную озабоченность в последние дни, отрешенность от нее и детей, и поэтому задала вопрос:

– Что-нибудь случилось, Попо?

– Отчего ты решила? – Он изобразил удивление.

– Ходишь, будто в воду опущенный, думы одолевают, видно. Интересно, о чем?

– О России, душенька, токмо о России.

– Поделись, откройся.

– Не могу, секрет.

– Мне казалось, ты мне доверяешь.

– Доверяю полностью. – Он потерся щекой о ее висок. – Даже батюшке на исповеди я не говорю больше, чем тебе.

– А тогда отчего сомнения?

Молодой граф замешкался, все-таки не решаясь произнести. Но потом вздохнул:

– Так и быть, скажу… Только, Софьюшка, обещай мне: никому ни слова, ни полслова, ладно?

– Да избави Бог! – осенила себя крестом.

– Тут намедни, в вихре бала в недостроенном Михайловском дворце… император… вроде бы шутя ко мне обратился: «А скажи мне, Строганов, ты ведь знаешь о заговоре против меня?» Я опешил, говорю: «Да клянусь Богом, ваше величество, что ни сном ни духом!» – «Ой ли? – спрашивает опять и заглядывает в глаза; а потом смеется: – Полно, – говорит, – верю, верю. Но коль скоро если что узнаешь, то доложишь мне точно?» – «Непременно, ваше величество. Слово дворянина».

– Так, и дальше? – в нетерпении спросила графиня.

– Я узнал… и теперь не ведаю, как мне поступить.

– Что узнал?

– О заговоре. Мне сказал об том Кочубей. Что его пригласили участвовать, но он отказался. Я ему говорю: «Может быть, уведомить Павла?» Он перепугался, замахал руками: «Этого еще не хватало! Государь не поверит и меня сгноит. А с другой стороны, все равно выйдет, что я предатель. Нет, ни в коем случае». Я и говорю: «Ну, так я скажу». Он мне говорит: «А как спросит он, от кого ты знаешь? Выдашь ему меня?» – «Нет, не выдам». – «То-то и оно. А не выдашь, император рассердится». Я второй день в сомнениях, Софьюшка.

Женщина задумалась. И произнесла нерешительно:

– Ну, а может быть, рассказать не Павлу, а Александру? Все-таки наследник. То есть доведешь до сведения царской фамилии – значит, совесть будет твоя чиста, но всегда перед императором оправдаешься – дескать, на аудиенцию к нему не попал и поставил в известность сына.

Улыбнувшись, Попо ответил:

– Это мысль. Так и надо сделать. – Обнял ее за талию и поцеловал в губки. – Ты мое сокровище. Лучшая женщина на свете.

– Кто бы сомневался! – рассмеялась она.

Цесаревич не удивился новости и отвел глаза, как проштрафившийся ребенок. Только пробурчал:

– Знаю, знаю… Сам теряюсь, как быть. Поддержать открыто заговорщиков не могу, да и не хочу, но мешать тоже им не стану. Мой отец погубит Россию. Отстранение его – благо.

– Господи Иисусе – «отстранение»! Это значит убийство?

Александр вспыхнул, округлил глаза:

– Ты с ума спятил! Чтобы я вошел в историю как отцеубийца? И не стыдно так думать обо мне? «Отстранение» значит отречение. Будет жить у себя в Гатчине и растить капусту, как Диоклетиан[78]78
  Римский император Гай Аврелий Диоклетиан, отрекшись от престола, жил в своем поместье как частный человек, занимаясь огородничеством.


[Закрыть].

– Государь откажется. Слишком самолюбив.

– У него выбора не будет

Александр взял со Строганова честное слово, что оставит в тайне этот разговор. Молодой граф согласился скрепя сердце.

А спустя трое суток, то есть 12 марта 1801 года, русский самодержец скончался, по официальной версии, от апоплексического удара. Но никто в Петербурге не поверил, что его смерть была ненасильственной.

3

Бонапарт сражался с турками за Египет – и вначале вполне успешно, взял Каир, но потом армия французов стала вязнуть во враждебной исламской стране, и Наполеон, бросив своих друзей, убежал во Францию. А тем более, что и там положение сделалось критическим, коррумпированная верхушка набивала свои карманы, не заботясь о нуждах населения; австрияки с русскими (во главе с Суворовым) выбили французов из северной Италии; надо было срочно спасать положение.

Корсиканец это сделал. Появившись в Париже при поддержке войск, он недрогнувшей рукой разогнал Директорию, остальные органы власти и провозгласил, что отныне будут править три консула – он и два его соратника. Он – главный. Провели референдум и одобрили новую Конституцию. Позже сенат принял декрет, что Наполеон становится консулом пожизненно…

Пять последних лет XVIII века были для Мадлен Ромм непростыми. Шляпная мастерская еле-еле сводила концы с концами, и пришлось, переселившись с сыном на нижний этаж, весь второй сдавать. Это был главный источник их существования. А растить одной мальчика удавалось с трудом, цены на рынке постоянно прыгали вверх, не хватало элементарных вещей и продуктов – приходилось доставать через спекулянтов, переплачивая втридорога. Но она не сдавалась и себе отказывала во многом, лишь бы ее Сверчок не нуждался ни в чем.

Шарль-Грийон отличался скверным характером – был капризен и непослушен, непоседлив, а порою злобен, если взрослые поступали не так, как ему хотелось. И в припадках гнева плакал и царапался, иногда плевался и дрался, чаще падал на спину и, катаясь по полу, бился ручками и ножками, словно эпилептик. Но когда поступали по-его, быстро успокаивался, веселел, улыбался и ласкался к матери. А она все ему прощала.

Как просил ее на последнем свидании Ромм, иногда рассказывала сыну об отце, беззаветно преданному делу революции и придумавшему новое летоисчисление. А когда Наполеон объявил, что республиканский календарь отменяется, Франция будет жить по-старому, как во всей Европе, очень горевала. И была поражена, услыхав от шестилетнего Шарля:

– Ну и верно, что отменил. Папина затея – чепуха, а не календарь.

– Как тебе не стыдно! – возмутилась Мадлен. – Это ж твой отец!

– Что ж с того, что отец? Я его, конечно, люблю, но Наполеона я люблю больше.

– Замолчи, паршивец! – И она замахнулась на него тряпкой.

– Ну, ударь, ударь! – Шарль насупился и смотрел на мать исподлобья, с вызовом. – Только все равно я не перестану любить Наполеона. Он герой! Сильный, смелый, ловкий. Я, когда вырасту, сделаюсь солдатом и пойду сражаться под его знамена.

Женщина, обессилев, отпустилась на табурет.

– Кто тебя научил всему этому? Видно, мсье Бужо, наш квартирант и его дети. Он всегда восхищался Наполеоном.

– Нет, Бужо ни при чем, я и сам все знаю, – объявил Грийон.

– Ты позоришь память отца.

– Нет, неправда! – Побелев, ребенок топнул ногой. – Я еще прославлю наше имя. Он гордиться мною будет с небес. – И действительно, в тот момент был похож на бывшего гувернера Попо – дерзким взглядом и решительным видом.

4

Строганов-старший опасался, что его величество Александр Павлович запретит возведение храма Воронихина, говоря о дороговизне, или пересмотрит проект, предпочтет предложение Камерона. Тут пришлось употребить все свое влияние при дворе, действовать через вдовствующую императрицу Марию Федоровну, почитавшую Александра Сергеевича своим другом (в письмах к нему неизменно обращалась или mon bon ami, или mon bon vieillard[79]79
  Мой добрый друг, мой добрый старичок (фр.).


[Закрыть]). Получилось. Новый государь возражать не стал. Более того, сам с женой и матерью поприсутствовал на закладке Казанского собора 27 марта 1801 года. Произнес приветственные слова. И пожал руку не только Строгановым отцу и сыну, но и Воронихину. Правда, попросил провести работы быстрее, не растягивать на десятилетие, не просить каждый год дополнительных денег, потому как казна и так полупуста, есть задачи и поважнее. Строганов-старший обещал. Даже пошутил: «Быстрая стройка и в моих интересах – годы мои преклонные, шестьдесят восемь, а хочу дожить до волнующего часа освящения храма».

Лето 1801 года ознаменовалось для Воронихина, кроме начала осуществления своего грандиозного замысла (он руководил строительством лично) новым поворотом в частной жизни – в Петербург наконец-то приехала Мэри Лонг. К сожалению, улучшение состояния ее отца было кратким, и второй удар уложил его в постель окончательно; бедный пастор, онемевший и обездвиженный, превозмочь болезнь уже не сумел. Дочь, осиротев, продала их домик (девушку на Родине больше ничего не держало) и решила навсегда уехать в Россию, раз единственным близким, дорогим человеком сделался ей Андрей. Их переписка длилась бесперебойно все это время, стала доверительной еще больше, и они теперь не хотели жить друг без друга.

Зодчий ждал появления невесты каждый день, каждую минуту, волновался, как пройдет ее путешествие по морю, как пройдет их встреча на суше, и не передумает ли она, и не передумает ли он, вдруг они изменились настолько, что симпатия и любовь мигом испарятся? Он смотрел на себя в зеркало: нет, как будто бы все такой же, не постаревший, 42-летний, крепкий, жилистый, только на висках появилось несколько седых волосков, чуть заметных, – ну и ничего; седина только украшает мужчину.

В день приезда Мэри матушка нагладила ему панталоны, он начистил сам себе туфли, надушился, набриолинил волосы (парики у мужчин отошли в прошлое вместе с галантным веком), вывязал затейливо галстук. Матушка перекрестила его на дорожку, повздыхала нежно:

– Дай-то Бог, Андрюшенька, все у вас получится как нельзя лучше. Хоть и англичанка, а порядочная барышня, по твоим рассказам. Ты плохую не полюбил бы. Ну а мне радость-то была бы – внуков своих понянчить. Заждалась ужо.

Прискакал в коляске на пристань, ждал прибытия английского корабля торгового флота, вглядывался в морскую гладь, нервно ходил по берегу и обмахивался шляпой (лето, жарко). Каждый раз, завидев очередной парусник, оживлялся, улыбался, но когда различал не британский флаг на мачте, сразу поникал и впадал в уныние. Начинало смеркаться. Воронихин уже хотел было возвращаться домой несолоно хлебавши, как услышал удары портового колокола и выкрики:

– «Темпест», «Темнеет» прибывает!

«Темпестом» называлось то торговое судно, на котором и должна была путешествовать мисс Лонг. Сердце у Андрея забилось бешено. Наконец-то! Дождался! Как она? Хорошо ли доехала? Как пройдет их встреча?

Медленная швартовка показалась вечностью. Сбросили мостки. Появились первые пассажиры с вещами. Вот! Она, она! Шляпка, зонтик. Разглядела его среди встречающих, помахала ему ладошкой в перчатке. Воронихин бросился ей навстречу, подхватил поклажу. Заглянул в лицо.

– Здравствуй, Мэри.

– Здравствуй, Эндрю.

Трижды поцеловались по-православному. Рассмеялись весело.

Да она похорошела, ей-Богу! Худощавость сменилась легкой упитанностью. Щечки округлились. Бедра попышнели, придавая изящество, женственность. Нет, определенно, он не разочарован, а, скорее, наоборот. Милая 30-летняя барышня. И душе приятно, и не стыдно показаться на людях с нею.

А британка произнесла с улыбкой:

– Ты такой сделался солидный джентльмен.

– Постарел?

– Что ты, что ты! Возмужал. Очень тебе идет.

– Сэнк’ю вэри мач. Стало быть, поладим.

На коляске проводил ее до квартиры Камерона, где она собиралась снова поселиться, вплоть до их бракосочетания. По дороге говорили немного, больше смотрели друг на друга, улыбались и держались, как дети, за руки. У дверей на прощанье поцеловала его в щечку. И произнесла с чувством:

– Как я рада встрече с тобою, Эндрю.

– Да, я тоже счастлив безмерно, Мэри.

– Жду тебя с утра завтра.

– Да, поедем, познакомлю тебя с маменькой.

– Как ты думаешь, я ей понравлюсь?

– Ты не можешь не понравиться, дорогая.

Словом, все у них складывалось неплохо, лишь за исключением одного: Петербургская консистория не спешила выдавать разрешение на союз православного и ан-гликанки. Воронихин по настоянию церкви написал заявление, что дает зарок не менять своей веры ни до, ни после венчания, а от Лонг потребовали также письменно подтвердить, что «по сочетанию брака во всю свою жизнь оного своего мужа ни прельщением, ни ласками и никакими виды в свой реформаторский закон не соблазнять». Генеральный консул Англии в России выдал ей разрешение на замужество с русским. К сентябрю с бумагами было улажено наконец.

Свадьбу сыграли в Строгановском дворце на Мойке. Собрались только близкие Воронихину люди. Матушка его, получившая к тому времени вольную и тем самым имевшая право находиться с господами за общим столом, то и дело вытирала счастливые слезки. А Попо сказал:

– Скоро также прибудет из Англии Николя Новосильцев. У него и у меня не менее грандиозные планы, чем собор Казанской Божьей Матери, – попытаемся реформировать всю Россию!

– Ох, поосторожнее, мой любезный, – отозвался Строганов-старший. – С нашими царями ухо надо держать востро. Я-то знаю.

– Нет, его величество нас всецело поддерживает, папа.

– Был бы очень рад. За Россию. И за нас, грешных.

Молодая чета Воронихиных вместе с его матерью поселилась вскоре в отдельном домике, выстроенном нарочно неподалеку от строгановской дачи на Черной речке. Домик был спроектирован им самим, скромно, но со вкусом. Здесь имелись как жилые комнаты, так и флигелек под чертежную мастерскую, главной в которой сделалась, разумеется, воодушевленная новобрачная.

5

Памятный разговор между Александром I и Строга-новым-младшим состоялся в начале июня 1801 года в Павловске, после продолжительного обеда, на котором присутствовала вся царская семья, многие высшие чины государства, в том числе и князь Багратион, друг фамилии. После кофе, поданного на десерт, император и Попо вышли в сад. Шли по тенистой дорожке, ведшей к пруду, и вдыхали сладкие ароматы лета.

– Райский уголок, – произнес Попо, прикрывая от блаженства глаза. – Тишина, покой. Бабочки порхают… И не верится, что вокруг – Россия, дикая, дремучая, лапотная, замордованная… Ужас! Как ея подвигнуть к цивилизации? Страшно, Саш?

Тот невесело улыбнулся:

– Да не то слово. Ждал престола, думал, надеялся, столько мыслей в мозгу роилось, планов преобразований, – а когда власть упала ко мне в руки, даже растерялся. И не знаю, с чего начать. Повседневные дела заедают. Затыкаешь бреши, а они возникают вновь и вновь, каждый раз в неожиданном месте, и никак руки не дойдут до главного.

– А друзья на что? Мы тебе поможем.

– Лишь на вас надежда.

Сели на лавочку около пруда. Над его гладью пролетали стрекозы, а поверхность темно-синей воды иногда шла кругами – это рыбы, истомившись на жаркой глубине, вынырнув, освежали воздухом жабры.

– Вскорости из Англии приплывет Новосильцев, – вновь заговорил граф. – И кружок наш будет в полном составе.

– «Комитет общественного спасения», – фыркнул Александр.

– Намекаешь на мою связь с французами?[80]80
  Так назывался орган, созданный Дантоном для борьбы с восставшими монархистами.


[Закрыть] – И Попо поморщился. – Нет, а если серьезно, это должен быть действительно Комитет, но не против, а за монархию – конституционную, справедливую, с хорошо работающим судом. И возглавить Комитет должен ты.

– Я? – удивился государь.

– Несомненно. Все его решения, все его бумаги примут силу токмо с твоего одобрения. А иначе затеваться не стоит.

– Но ты представляешь, – продолжал сомневаться самодержец, – что заговорят в свете? «Царь возглавил Комитет, ведущий к революции!», «Хочет сам урезать свои права!», «Может, он безумец?»

– Ну, во-первых, будущие реформы сверху и должны предотвратить революцию снизу. Опыт, печальный опыт Людовика XVI, нам в пример. Во-вторых, придется провести кропотливую разъяснительную работу – через прессу, через книги. И реализовывать преобразования постепенно, шаг за шагом, без суеты, без кавалерийских наскоков, чтоб не создавать в стране хаос.

– А до той поры вашу – нашу – работу в Комитете надо засекретить. Глупо будоражить умы раньше времени.

– Совершенно справедливо. «Тайный комитет».

– Нет, нехорошо «тайный». Мы ж не заговорщики. Пусть будет просто «негласный». Неофициальный.

– Да, «Негласный комитет».

– Кто в него войдет?

– Ваше величество, Новосильцев, я… – подсказал Попо.

– …да, – подхватил император, – граф Кочубей, это обязательно, он учился в Женеве, знает международное право назубок. И еще я включил бы сюда князя Чарторыжского, моего друга.

– Ты уверен, Саша? Новосильцев вместе с Суворовым бился против Костюшко, а Адам Чарторыжский – поляк, и вполне возможно…

– Нет, не думай. Никаких раздоров внутри Комитета я не допущу. Главное, Адам – мой ближайший сподвижник. Этого достаточно[81]81
  Были слухи, будто дочка Александра I и его супруги – великая княжна Мария Александровна – на самом деле от Чарторыжского. Но малышка вскоре умерла, и злословье в свете прекратилось.


[Закрыть]. – Он поднялся с лавочки. – Надо возвращаться к гостям. Мы продолжим вскорости. Эта идея с «Негласным комитетом» мне пришлась по вкусу.

Заседания проходили чаще в Таврическом дворце, чтобы не мозолить глаза царедворцам в Зимнем; и не так уж часто: раз в два-три месяца. Протоколы вел Строганов. В остальное время члены Комитета занимались каждый своей темой сами по себе или же встречались друг с другом в частном порядке. Общими усилиями был создан целый пакет документов, предусматривающих коренные преобразования во всех сферах жизни – начиная от законодательных органов и заканчивая промышленным, сельскохозяйственным производством. Правда, по настоянию государя, слово «Конституция» нигде не упоминалось. И еще на предложение Новосильцева отменить крепостное право царь ответил отказом. Правда, в мягкой форме:

– Несомненно, мы придем к этому, никуда не деться. Но чуть позже. Пусть сначала в полную силу заработает вся намеченная нами структура. Люди должны привыкнуть к новому. И тогда безболезненно совершим следующий шаг…

Словом, бумажную часть работы Комитет завершил к 1803 году. Нужно было воплощать его решения в жизнь. Все теперь зависело от царя. Но монарх не решался и откладывал начало кардинальных реформ со дня на день. А пока ограничивался отдельными незначительными шагами: заменил коллегии министерствами, создал Госсовет – совещательный орган при императоре, приводил в порядок систему образования… Впрочем, он расставил всех членов Негласного комитета по ответственным государственным постам: Кочубея назначил министром внутренних дел, а Попо – его заместителем («товарищем министра»); Чарторыжский сделался товарищем министра иностранных дел (канцлера), Новосильцев – президентом Академии наук. Взялись за дело горячо, каждый на своем месте, и горели желанием принести еще больше пользы Отечеству, втайне надеясь рано или поздно убедить государя начать главное, о котором спорили на заседаниях в Таврическом дворце.

Но История рассудила иначе. Помешал их великим планам сам великий Наполеон: 18 мая 1804 года он специальным постановлением Сената был провозглашен императором. Чем открыто противопоставил себя остальным монархам Европы, прежде всего – Великобритании, Австрии и России. В воздухе запахло общеевропейской войной.

Тем же летом, также после обеда в Павловске, Строганов без околичностей задал вопрос Александру I, будет ли тот в конце концов проводить намеченные ими реформы; царь потупился, а потом ответил скрепя сердце:

– Время изменилось, Попо. Мы тогда говорили, что реформы наши могут внести переполох в общество. В мирной обстановке было бы нестрашно – я расставил верных мне людей во всех сферах, недовольных нет, и любые несогласия мы бы пресекли. Но теперь, накануне грандиозной войны? Нация должна быть сплоченной. Не имею права смущать дворянство и высший свет. Мы обязаны вначале наказать узурпатора, навести порядок во Франции, и уже тогда… успокоившись…

Граф сидел нахмуренный, только перекатывал желваки на скулах; зло пробормотал:

– Сожалею, ваше величество…

Царь попробовал его успокоить:

– Не грусти, Попо. Мы не предаем наши идеалы. Просто сообразуемся с нынешней обстановкой. И хочу тебе поручить ответственное задание. Послужить России в новой ситуации…

Строганов вскинул брови:

– Да? И как же?

– Отправляйся в Лондон. Наш посланник там Воронцов слишком консервативен и не справляется. А Отечеству нужен прочный союз с Великобританией. Ты обязан его обеспечить. Без сомнения, справишься.

Павел ответил твердо:

– Все, что зависит о меня, Саша, сделаю. Конституционная Англия – образец для нас.

Рассмеявшись, Александр потрепал его по плечу:

– Якобинец ты наш, «революцьонэр»… Отправляйся с Богом. Все твои будущие действия я заранее одобряю.

6

Воронихин пропадал на возведении храма с утра до вечера, бегал по строительным лесам и вникал во все мелочи. Дело иногда стопорилось из-за перебоев с поставками материалов, а простои расхолаживали рабочих и была опасность, что они запьют, так что приходилось занимать их чем попало. Тут еще члены Комиссии, ранее рассматривавшие проекты, а теперь наблюдавшие за ходом работ, начали сомневаться в прочности подъездного пролета и будущего купола. Не обрушится ли он в одночасье? Воронихин показывал расчеты, говорил, что аналогичные конструкции есть в соборе Святого Павла в Лондоне и Святого Марка в Венеции, но сомнения чиновников все равно оставались. И тогда, чтобы разрешить споры, Строганов-старший предложил построить