Текст книги "Век Екатерины"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Михаил Григорьевич Казовский

УДК 821.161.1-311.6

ББК 84(2)

К14

Знак информационной продукции 12+

© Казовский М.Г., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

Об авторе

Михаил Казовский начинал свой творческий путь как сатирик – после окончания факультета журналистики МГУ 25 лет проработал редактором в журнале «Крокодил». За это время издал несколько книг в юмористическом жанре, его комедии шли во многих театрах страны, по повестям Казовского сняты два художественных фильма. В Союз писателей был принят в 1992 г. Имеет звание заслуженного работника культуры РФ.

В конце прошлого века увлекся исторической прозой. С тех пор вышли в свет семь его романов: «Дочка императрицы» – предыстория Крещения Руси (1999, переиздан в нашем издательстве в 2013-м в двух томах – «Бич Божий» и «Храм-на-крови»), «Золотое на черном» – о знаменитом галицком князе Ярославе Осмомысле (2002), «Страсти по Феофану» – о великом иконописце Феофане Греке (2005), «Месть Адельгейды» – о судьбе внучки Ярослава Мудрого, вышедшей замуж за германского императора (2005), «Топот бронзового коня» – о византийском императоре Юстиниане (2008), «Любить нельзя расстаться» – об исканиях младшей дочери Пушкина (2011), «Лермонтов и его женщины» – о личной жизни великого поэта (2012), «Крах каганата» – о судьбе Хазарин и ее отношениях с Русью (2013).

Также с 2006 года регулярно публикует исторические повести в журналах «Подвиг» и «Кентавр». Исторический бестселлер» – недавно была напечатана шестнадцатая. Особое место среди них занимают сюжеты, связанные с эпохой Екатерины Великой. Работая с этим материалом, Казовский решил очередную повесть посвятить тому, как в Петербурге создавался и устанавливался всем известный памятник Петру I – Медный всадник. Но по мере осуществления задуманного выяснилось, что фактуре и действующим лицам тесно в рамках повести: в результате родился новый роман – «Мадемуазель скульптор».

Что сказать о творческих предпочтениях писателя? Он традиционно работает в реалистической манере, строя сюжеты книг на основании подлинных фактов, но благодаря авторскому воображению повествование у него всегда развивается динамично, занимательно, интригующе. Собственными литературными учителями называет Александра Дюма-отца, Алексея Толстого и Мориса Дрюона.

Узнать подробности о жизни и работе Казовского, прочитать прежние и новые его произведения, а также выразить свое мнение о прочитанном можно на сайте www.kazovski.ru

Избранная библиография автора:

«Дочка императрицы» (Интерхим, 1999; переиздание в двух книгах: «Бич Божий» и «Храм-на-крови», Вече, 2013)

«Золотое на черном» (ACT, 2002)

«Месть Адельгейды» (ACT, 2005)

«Страсти по Феофану» (ACT, 2005)

«Крах каганата» (Подвиг, 2006; Вече, 2013)

«Топот бронзового коня» (ACT, 2008)

«Любить нельзя расстаться» (Амаркорд, 2011)

«Мадемуазель скульптор» (Вече, 2021)

Наследник Ломоносова

Глава первая

1

Переезд в Сарское Село был намечен сразу после Троицы.

В 1764 году летняя резиденция русских императоров называлась еще так – по названию Сарской мызы, некогда подаренной Меншикову Петром I. И уже в разгар правления Екатерины II превратится в Царское.

Сборы начались в первых числах июня, хлопотали все: слуги, фрейлины, деловито расхаживал по дворцу личный секретарь государыни – Бецкий, а Григорий Орлов – фаворит, ставший незадолго до этого генерал-адъютантом и начальником артиллерии, – приказания отдавал, лежа у себя в спальне, находившейся прямо под покоями ее величества.

5 июня, в субботу, в три часа пополудни, матушка Екатерина Алексеевна заглянула в библиотеку Зимнего дворца и застала библиотекаря Константинова на высокой лестнице у раскрытого шкафа. Шкаф был красивый, красного дерева, вычурный, резной. Корешки фолиантов поблескивали оттиснутым золотом. Константинов от неожиданности потерял равновесие и, схватившись за ручку лестницы, чтобы не упасть, выронил два тома чьих-то сочинений; книжки с шумом грохнулись на пол.

– Господи Иисусе! – вырвалось у царицы, отпрянувшей в сторону. – Осторожнее, Алексей, осторожнее. Сами расшибетесь и меня задавите.

Тот, произнося извинения, побежал по ступенькам вниз и опять, поскользнувшись, чуть не полетел кувырком.

– О, Майн Готт! – замахала руками дама. – Алексей, перестаньте меня пугать.

У мужчины вздрагивал голос, он стоял и каялся, беспрерывно кланяясь.

Был библиотекарь донельзя худ и весьма уродлив: длинный нос, узкий подбородок и цыплячья шея. Волосы завязывал ленточкой на затылке и на службе парика не носил.

– Баста, баста, – прервала его извинения государыня. – Я и не срежусь вовсе.

Молодая, цветущая 35-летняя женщина. С ямочками на щечках. И веселыми искорками в глазах.

На ее фоне Константинов, с проседью на висках и довольно дряблыми веками, выглядел болезненно, хоть и был старше всего на год. Переводчик, лингвист, будучи адъюнктом[1]1
  Адъюнкт – младшая научная должность, ниже современного доцента.


[Закрыть], он преподавал языки в университете, гимназии, а еще в Академии художеств, президентом которой являлся Бец-кий, – личный секретарь царицы и рекомендовал ей Алексея в качестве библиотекаря.

– Вот что, Алексей, – деловито заговорила самодержица, перейдя к цели своего визита, – я хотела бы взять с собой в Сарское село третий том «Истории Петра» от мсье Вольтера и «Общественный договор» от мсье Дидерота – упакуйте их, пожалуйста.

Константинов почтительно поклонился.

– Что порекомендуете еще для отдохновения, из легких жанров?

Он подумал, а затем достал с полки рыжий томик:

– Давеча прислали поэму мистера Гольдсмита «Путешественник»: путевые заметки, остроумные очерки нравов Европы. Très drôle!

– Et encore – pour rire?[2]2
  – Очень забавно.
  – А еще, чтобы посмеяться? (фр.)


[Закрыть]

– Вот, пожалте: новая пиеска итальянца Гоцци – «Турандот». Сказка, но со смыслом.

– Хорошо, уложите тоже. – Постояла, посмотрела на его неряшливый вид критическим взором. – Я давно хотела вас спросить. Только не сердитесь. Отчего вы не женитесь, Алексей?

У библиотекаря от смущения проступили на щеках розовые пятна.

– Нет, серьезно, в вашем возрасте неприлично ходить в бобылях, поймите. Дом, семья – разве ж это плохо?

Он кивнул:

– Несомненно, ваше величество, хорошо-с.

– А кругом столько юных сильфид порхает! Я могу просватать, – улыбнулась шаловливо, загадочно. – Мне-то не откажут, поди.

– Несомненно, не откажут, ваше величество. И скажу по чести: третьего дни делал сам предложение-с. Испросил руки их дочки у отца с матерью. Токмо получил un refus[3]3
  Отказ (фр.)


[Закрыть]решительный.

– Вот как? Отчего же?

– Говорят, слишком молода. – Константинов вздохнул. – И то правда: младше меня на двадцать лет.

– О, Mon Dieu![4]4
  О, Мой Бог! (фр.)


[Закрыть] Для чего вам такая пигалица, Алексей? Нешто не найдете кого постарше?

Собеседник совсем потупился:

– Не могу-с, оттого что весьма влюблен-с. Ни к какой другой душа не лежит.

Покачав головой сочувственно, государыня подтвердила:

– Да, я знаю, знаю: коли крепко влюбишься, остальные по боку. Ну а кто такая, коли не секрет?

Константинов помедлил, но потом признался:

– Да какие ж секреты от матушки-царицы? Леночка Михайлова, дочка Ломоносова…

У Екатерины вопросительно поднялись брови:

– Это же которого Ломоносова? Академика нашего великого?

– Точно так-с, профессора химии, ректора университета и директора гимназии.

– Ба, ба, ба, вот уж угораздило вас! Он хотя и гений, но такой медведь. Только и рычит на людей, на коллег-профессоров в том числе. Мне докладывали не раз. Мсье Миллера ругал, а мсье Тауберта вовсе готов сжить со света.

– Так за дело ведь, – неожиданно заступился за мэтра библиотекарь.

– Вот как? Вы считаете?

– С господином Миллером у них научные разногласия относительно российской истории. Ну а Тауберт – просто лиходей.

Государыня ахнула:

– Полно! Да неужто?

– Распоряжается всеми финансами Академии – и куда идут деньги, отчего профессорам и адъюнктам жалованье выплачивают с задержками – Бог весть!

Озадачившись, дама проворчала:

– Мы проверку учиним, я вам обещаю… – Повернулась и пошла к выходу. Но в дверях застыла и опять взглянула на Алексея: – А хотите, я замолвлю за вас словечко перед Ломоносовым?

Он испуганно захлопал глазами:

– Да не знаю, право… Мне неловко обременять ваше императорское величество этакими глупостями…

– Отчего же глупостями? Счастье россиян – вот к чему стремлюсь. А тем более – счастье такого достойного россиянина, как вы. – Помахала ему ладошкой. – При оказии непременно замолвлю, уж не сумневайтесь.

Проводив царицу глазами, Константинов перекрестился и прошептал:

– Боже правый! Как бы не вышло хуже. Вот подумает Михайло Василич, что нажаловался ей на него – осерчает, возненавидит да и паче чаяния спустит с лестницы в другой раз грешного меня! Упаси Господи!

2

Ломоносов не был набожным человеком, но по воскресеньям посещал церковь обязательно. Вместе с женой Елизаветой Андреевной, дочерью Еленой (о пятнадцати годков) и племянницей, четырнадцатилетней Матреной. Девочки, обе трещотки и хохотушки, шли с отцом торжественно, чинно, соблюдая приличия. Сам профессор вышагивал тяжело, опираясь на палку: он не первый год страдал от болезни ног. Доктора говорили – по причине чрезмерного табакокурения. С трубкой пришлось расстаться, но хвороба не отпускала.

Выстояв заутреню (под конец службы чувствовал, как гудят голени, наливаясь тяжестью), получив благословение батюшки, Михаил Васильевич неизменно подходил к иконе своего небесного покровителя – архистратига Михаила – и просил помиловать за все прегрешения. Потаенно крестился двумя перстами (в юности уходил он к старообрядцам и с тех пор соблюдал кой-какие их правила), кланялся, прикладывался лбом и устами к святыне. Что-то бормотал.

Возвращались также пешком. Умиротворенные, вроде обновленные.

Первой в этот раз молчание прервала Елизавета Андреевна. Немка, она жила в России двадцать лет, но акцент ее сохранялся до сих пор. Ломоносов, обучаясь в Германии, полюбил дочь своей квартирной хозяйки – Лизхен, и они сошлись. А когда Лизхен понесла, то и обвенчались. Вместе с ней в Россию переехал ее брат Иоганн. Два ребенка Ломоносовых умерли в детском возрасте, только Леночка выжила, превратившись к пятнадцати годам в плотную, очень хорошо развитую для своих лет барышню.

– Фух, как шарко, – произнесла Елизавета Андреевна, отдуваясь. – Только лиш нашало июнь, а уше такая шара!

– Да, изрядно парит, – отозвался супруг. – Видно, быть грозе. Косточки с утра ломит.

– А поехали на Финский залив? – предложила Леночка. – Там прохладнее. Ветры дуют. Погуляем, подышим воздухом.

– Да, поехали, поехали! – поддержала двоюродную сестру Матрена. – Обожаю море!

Ломоносов отрицательно помотал головой. Был он одет в высокую шляпу, наподобие цилиндра, только мягкую.

– Нет, – сказал, – в грозу на море опасно. Посидим у себя в саду возле пруда и попьем холодного квасу – вот и освежимся. А гроза начнется – убежим в дом.

– Может, и не будет грозы вовсе, – не хотела сдаваться дочка. – Что в саду сидеть? Скучно! А на море побегать можно и ракушки пособирать.

Но отец не разделил ее настроений:

– Всё бы тебе бегать да скакать. Взрослая, поди, барышня – сватаются ужо!

Обе девушки захихикали, а Елена проговорила:

– Вот дурак этот Константинов, право слово! Тоже мне, жених! Как петух ощипанный!

И они опять громко рассмеялись.

– Тише, тише, – шикнула на них мадам Ломоносова. – Не прилишно так вести себя, идуши по улис.

– Вовсе не дурак, – возразил Михаил Васильевич ровным голосом. – Человек достойный, обстоятельный, в совершенстве знает европейские языки. Просто староват для тебя. А в иной ситуации я бы согласился.

– Вот уж не хватало! – фыркнула девица. – Не пойду за него ни за что и никогда: нос крючком, а зубы торчком!

От подобного каламбура и Матрена, и Леночка вынужденно захрюкали, сдерживая хохот.

– Глупые вы, глупые, – снисходительно улыбнулся профессор. – Внешность для мужчины – не главное.

– Может, и не главное, но коль скоро кавалер не токмо умен, образован, но и сам собою пригож – это много лучше.

– Начиталась сентиментальных романов – вот и строишь в воображении воздушные замки.

– Ничего-то я не строю, дорогой папенька. Я вообще пока замуж не желаю. Мне у вас с маменькой под крылышком оченно неплохо!

– Так тому и быть, оставайся пока под крылышком.

Дома завтракали на крестьянский манер: щами да гурьевской кашей, запивая шипучим квасом. Только встали из-за стола, чтобы разойтись по своим комнатам, как явился слуга Митька и принес только что доставленный в дом конвертик, адресованный лично Ломоносову. Михаил Васильевич взял очки, водрузил на мясистый нос, оторвал облатку-заклейку и прочел внимательно. Озадаченно посмотрел на всех:

– Пишет его превосходительство генерал-поручик Бецкий Иван Иваныч: не соблаговолю ли я принять его нынче пополудни. – Не спеша засунул листок в конверт, снял очки и миролюбиво закончил: – Что ж, соблаговолю. Дайте мне перо и бумагу, отпишу согласие. – Посмотрел в сторону жены: – Ты уж распорядись, Елизавета Андреевна, чтобы тут прибрались, пыль смели да и приготовили кофей с выпечкой: надо бы попотчевать гостя.

– Мошет, што сурьезнее, Михель? – озабоченно спросила она. – Штокфиш[5]5
  Треска (нем.).


[Закрыть] под соус, белое вино?

– Да, вино – пожалуй. А сурьезней не надо – он придет по делу, а не обедать. Нет, на крайней случай приготовь рыбу с пареной репой – может, и откушаем.

Дамы хлопотали по дому, а профессор со слугой Митькой приводил в порядок беседку в саду – стол и летние кресла. Приказал Митьке вычистить парадный костюм – вышитый камзол со множеством пуговиц, длинный, с рукавами, плюс жилет и штаны, брючины которых застегивались чуть ниже колена; светлые чулки выбрал самостоятельно. А пока слуга драил башмаки, Михаил Васильевич походил взад-вперед возле головных болванов с париками – надевать иль не надевать? Лето, жарко, он ведь у себя дома, а не во дворце или в Академии, – можно пренебречь; но, с другой стороны, Бецкий – генерал, секретарь ее величества и визит явно деловой, значит, надо быть в полной амуниции, так сказать. Эх, придется натягивать, черт его дери, ничего не попишешь; и к тому же Иван Иванович – человек щепетильный, светский, больше половины жизни прожил в амстердамах с парижами, может счесть за неуважение, если встретить его с непокрытой лысиной; надо надевать!

К половине первого было все готово, и хозяин при параде восседал в гостиной. Посетитель не заставил ждать себя долго, у ворот остановилась его карета, доложили, Ломоносов вышел навстречу, оба мужчины почтительно раскланялись.

Бецкий, шестидесятилетний молодцеватый господин, стройный не по годам, был в напудренном белом парике, треуголке с перьями, кружевном жабо, черном солитере вокруг шеи и камзоле «жюсокор» тончайшей работы; по сравнению с его дорогим костюмом, облачение профессора выглядело бедно и грубо. «Хорошо, что парик все-таки надел», – промелькнуло у того в голове.

– Мы накрыли в саду, – объяснил Михаил Васильевич. – Вы не против, ваше превосходительство?

Генерал-поручик снисходительно улыбнулся:

– Я не против, в саду так в саду. – Снял треуголку и отдал с перчатками слуге. – И прошу вас без церемоний и реверансов, mon cher ami[6]6
  Мой дорогой друг (фр.).


[Закрыть], мы не на светском рауте, я хоть и лицо официальное, но заехал к вам, скорее, по-дружески, нежели по протоколу.

– Очень, очень рад, – оживился ученый. – Мне так легче будет. Я ведь в свет не вхож, протокол для меня – точно нож острый.

– Вот и Бог с ним, станем говорить по-простому.

Сели в кресла в беседке, Ломоносов представил свою жену, та с поклоном разлила по чашечкам кофе.

– А у вас тут чудесно, – осмотрелся Иван Иванович. – Райский уголок. Пруд, цветы. Можно похвалить вашего садовника.

– Полноте, какого садовника! – усмехнулся профессор. – У меня и прислуги-то в доме только три человека, на мое жалованье больше не прокормим. Все цветы – женина забота. А в саду управляюсь в основном сам, делаю прививки перочинным ножичком, что привез из Германии.

– Славно, славно: тишина, покой, воздух превосходный.

– Да, что есть, то есть: при хороших погодах я работаю завсегда в беседке – обложусь, знаете ли, книгами и пишу, пишу. Сочиняется здесь отменно.

– Представляю себе.

Оба выпили кофе, помолчали. Наконец, Бецкий перешел к сути своего посещения:

– Я ведь к вам, дражайший Михайло Василич, не по праздности ехал, а с приветствием от ея величества матушки-императрицы.

Приподнявшись, хозяин поклонился, приложив руку к сердцу:

– Преисполнен благодарности и священного трепета.

– Да-с, конечно. Завтра в это время самодержица наша соизволят visiter votre maison et faire une entretien d’affaire[7]7
  Посетить ваш дом и провести важный разговор, (фр.)


[Закрыть].

Явно порозовев от нахлынувших чувств, собеседник ответил:

– Счастлив и благоговею уже в сладком предвкушении. Подготовимся со всем[7]7
  Посетить ваш дом и провести важный разговор, (фр.)


[Закрыть] тщанием. Но осмеливаюсь спросить вас, Иван Иваныч, до каких предметов простирается интерес ея величества? Дабы не застигнутым быть врасплох.

Бецкий не спешил с разъяснением, глядя куда-то сверх плеча Ломоносова, в темный уголок сада. Наконец, сказал:

– Интереса много – относительно трудов ваших в области наук и искусств. Не уполномочен проникать в частности. Mais le principal est une proposition importante.

– Apropos de quoi?

– Des fonctions récentes, mais je ne suis pas habilité à declarer cela[8]8
  – Главное – одно важное предложение.
  – Касательно чего?
  – Новых обязанностей, но каких – говорить не имею права (фр.).


[Закрыть].

Озадаченный ученый даже слегка вспотел и без всякого политеса машинально смахнул пальцем капельки, выступившие под носом на верхней губе. Сжалившись над ним, генерал-поручик кое-что поведал:

– В Академии наук будут перемены. Надо исправлять недочеты. И ея величество рассчитывает в том числе и на вашу помощь. Это всё, что я могу нынче сообщить.

Михаил Васильевич пафосно проговорил:

– Рад весьма. Жизнь моя благу Отечества посвящена всецело. И не пощажу сил своих для очистки Академии ото всяческой скверны.

– Вот об том и речь.

Бецкий отказался от хозяйского предложения отобедать, встал и коротко кивнул на прощанье:

– Честь имею, ваше высокородие. Значит, завтра сразу же пополудни. Будьте во всем готовы.

– Понимаем, а как же, это ведь событие государственной важности!

А когда гость ушел, Ломоносов суеверно перекрестился:

– Боже ж мой, и почет и страх. Иль о славе речь, или голова с плеч! Как моя карта ляжет.

Целый день и вечер с вызванными учениками и мастерами приводили дом, лабораторию, обсерваторию, мозаичную мастерскую, сад и берега пруда в идеальный порядок. Да и ночью было не до сна: Михаил Васильевич, сидя в кресле в спальне, запалив свечу, составлял план будущей беседы с императрицей – как бы важное что не упустить.

3

Как известно, Екатерина II сделалась императрицей за два года до описываемых событий, в результате переворота, во главе которого стояли братья Орловы.

Муж Екатерины, император Петр III, был убит. Манифест от имени будущей государыни набирался и печатался загодя, тайно, в типографии секретаря канцелярии Академии наук Ивана Тауберта, и готовые экземпляры сохранялись у него дома. А затем, после воцарения самодержицы, развозились по Петербургу.

Эту преданность не забыли, и Иван Андреевич вскоре получил титул статского советника. Он упрочил свои позиции в Академии, распоряжаясь всеми финансами, и, не будучи никаким ученым, больше плел интриги, нежели содействовал укреплению российской науки. Многие профессора, в том числе и Ломоносов (тоже по чину статский советник, кстати), презирали его, даже ненавидели.

Был у Тауберта свой любимчик – двадцатидевятилетний историк Август Людвиг Шлёцер. Тот, работая в петербургских архивах, разбирая русские летописи, в том числе и «Повесть временных лет», как-то высказал патрону идею – издавать анналы в виде книг в типографии Тауберта и пускать в продажу, а потом перевести на латынь, французский и немецкий и издать за границей, что сулит баснословные барыши. Так составился их союз. Разумеется, под вполне благовидной вывеской популяризации русской истории.

В воскресенье, 6 июня 1764 года, в те часы, когда Ломоносовы готовились к приезду императрицы, Шлёцер обедал дома у Тауберта. Молодой ученый обратил внимание, что Иван Андреевич не в своей тарелке, отвечает рассеянно, невпопад и почти не ест. Август Людвиг не замедлил спросить (разговор у них обычно шел на немецком):

– Вы какой-то сам не свой, герр секретарь. Что-нибудь случилось?

Тот, взглянув на него затравленно, только отмахнулся:

– Ах, потом, потом, это разговор сугубо конфиденциальный. – И, когда они оба удалились в кабинет последнего, озабоченно произнес: – Ветры переменяются, дорогой Август. Это-то меня весьма беспокоит.

– Ветры? О чем вы?

– Бецкий интригует против нас!

– Вот как? Что он хочет?

– Русифицировать Академию.

– То есть?

– Ограничить число иностранцев, работающих в ней. Упразднить канцелярию. И на все ключевые должности рассадить русских.

Шлёцер помолчал, обдумывая сказанное. А потом невозмутимо ответил:

– Против его идеи возражать трудно: в русской Академии большинство должно быть за русскими. Но на практике это реализуемо вряд ли – ну, по крайней мере, теперь. Ибо где взять столько русских ученых? Иностранцев и приглашают работать в Петербург, потому что своих не хватает. И к тому же императрица – сама немка. Нас не даст в обиду.

Тауберт начал горячиться:

– Вы напрасно думаете так, милый Август. Государыня всячески старается походить на русскую, даже распускает глупые слухи, будто Бецкий – ее отец, будто мать ее с ним грешила в молодости.

– Это правда?

– Чепуха, конечно. Но весьма сейчас в моде в светских кругах. Как бы там ни было, защищать иностранцев впрямую она не будет, чтобы не вредить своей репутации.

– Ну, не знаю, не знаю, – отозвался историк, – сможет ли нынешний президент Академии господин Разумовский сдвинуть с места этакую махину. Он приятный человек, но не более того. Тут необходим крупный авторитет. Целеустремленный, упрямый…

У Ивана Андреевича от наплыва чувств даже съехал на затылок парик.

– Есть такой! – прошипел он, склонившись к другу. – Бецкий выбрал своим орудием Ломоносова! Понимаете – Ломоносова! Русского медведя!

Шлёцер помрачнел:

– О, вот это уже серьезно.

– Более чем серьезно, мой дорогой! Если Ломоносов встанет во главе Академии, нам конец. Нашим планам конец!

Август Людвиг проговорил:

– Возвратиться в Германию мы всегда успеем.

Тауберт, закатив глаза, глухо произнес:

– Вам-то что, молодому, рьяному – вы успеете сколотить капитал везде. Мне уже поздно начинать в Германии с чистого листа.

– А нельзя ли как-то воспрепятствовать замыслам Бецкого? – озадачился его протеже.

У хозяина типографии вырвалось:

– Если только Бог приберет Ломоносова!

Оба с перепугу перекрестились. Шлёцер заметил:

– Кстати, говорят, Ломоносов тяжко болен…

Собеседники встретились взглядами и замолчали. Каждый подумал о своем. Но пришли они к общему выводу: новая цель их объединит еще больше.

4

Понедельник, 7 июня 1764 года, выдался нетяжелым: ни прохладно, ни жарко, облачка на небе, легкий ветерок. Бецкий ехал в одной карете с двумя Екатеринами – самодержицей и ее ближайшей подругой, княгиней Дашковой. В свете говорили, что последняя – не простая, а интимная подруга государыни; впрочем, как говорится, свечку никто не держал… Дашковой шел в ту пору двадцать первый год, но она была матерью уже троих детей (младший сын родился семь месяцев тому назад). Юная, пикантная, с дерзким взглядом, в новомодных нарядах и высоком белом парике, выглядела она превосходно. Бецкий развлекал дам-насмешниц байками о крутом нраве Ломоносова: несколько лет назад на того напали трое бродяг, чтоб ограбить, так профессор их поколотил; в результате первый бродяга потерял сознание, третий убежал, ковыляя, а второго химик сам «ограбил» – снял с него одежду и унес, в виде компенсации за доставленные волнения. Из чего генерал-поручик делал вывод:

– Именно такой человек должен встать во главе Академии и очистить ее, как Геракл авгиевы конюшни.

– Вы, конечно, правы, Иван Иваныч, – согласилась императрица, – но поймут ли нас в свете? Сын крестьянина, хоть и вольного, хоть и жалованный теперь дворянин за его заслуги, но крестьянина, простолюдина, во главе такого ведомства? Нет, боюсь, не поймут и осудят.

– Что же вы намерены предложить ему в таком случае?

За царицу ответила княгиня:

– Я придумала лучший вариант: учредить должность вице-президента. Пусть пока президентом останется Разумовский, больше для афиши, для отвода глаз. А на самом деле распоряжаться всем станет Ломоносов.

Секретарь расплылся:

– Это гениально! Волки, как говорится, сыты и овцы целы. Или по-французски: ménager la chèvre et le chou.

– Soit![9]9
  Так тому и быть! (фр.)


[Закрыть] – подытожила государыня.

Дом Ломоносова находился на набережной грязной Мойки (адрес – Большая Морская, 61[10]10
  Ныне здесь, в перестроенном не раз здании, Управление связи Петербурга.


[Закрыть]); если быть точным – даже не дом, а целая усадьба. Весь участок делился на две неравные части: меньшую (постройки) и бульшую (регулярный парк с крытыми зелеными аллеями, стрижеными деревьями и кустарниками и фруктовым садом). Главное, двухэтажное здание находилось в правом углу за ажурной решеткой. В левом, тоже двухэтажном, располагались лаборатория и мозаичная мастерская. Рядом с прудом высилась обсерватория.

Царская карета, окруженная десятком конных гвардейцев, встала против ворот. Бецкий вышел первым и помог дамам спускаться по ступенькам. На крыльце поджидал гостей Ломоносов в парике и парадном костюме, а из-за спины его выглядывало семейство – дочь, племянница и супруга, по бокам – мастеровые, ученики и прочий люд. Все отвесили низкий, земной поклон. Государыня улыбнулась:

– Здравствуйте, Михайло Василич! Как живете-можете?

– Здравия желаю, матушка Екатерина Алексевна, – вновь склонился ученый. – Да как можем, так и живем.

– Что ж, показывайте, показывайте ваши владения.

Началась неспешная экскурсия: первым ее этапом была лаборатория, где профессор с учениками проводили по будням физические и химические опыты; рядом в комнате находилась коллекция минералов, привезенных из разных мест России; далее шла мозаичная мастерская: Ломоносов по заказу прежней императрицы, Елизаветы Петровны, третий год трудился над украшением храма Петропавловской крепости – сделал эскизы, утвердил и с помощниками набирал первое панно – «Полтавскую битву».

– А обсерватория? – с интересом спрашивала царица; ей как немке нравились люди деятельные, с жилкой рачительности, предприимчивые, настойчивые. – Мы поднимемся на обсерваторию?

– Как прикажет ваше величество, – отвечал хозяин усадьбы. – Токмо звездное небо нынче не видать, это надо ночью.

– А на солнце можно посмотреть через телескоп? – задала вопрос Дашкова.

– Отчего ж нельзя? Через закопченное стекло можно.

Первым по ступеням, опираясь на палку, шел ученый, чувствуя, что невидимые иголочки начали уже впиваться в его икры; вслед за ним беззаботно и без труда восходили обе Екатерины, а четвертым двигался Бецкий, удивленный не меньше дам широтой интересов Ломоносова.

Наверху на площадке стоял телескоп, и профессор взялся крутить небольшую ручку, отворяя щель в куполе, а затем другую – поворачивая купол в сторону солнца.

Дашкова спросила:

– Это правда, что на солнце бывают пятна?

– Совершенная правда, ваше сиятельство – вы сейчас убедитесь сами.

– Что же это за пятна?

– Кто знает! Видимо, какие-то химические реакции, что идут на его поверхности. Солнце – как огромный кипящий котел со смолой, что бурлит и пенится, и несет тепло во все стороны.

– Прямо как монархи, – пошутила императрица: – Пенимся и бурлим, и несем тепло всем своим под данным. Ну, а пятнышки?.. Все мы не без греха – да, Иван Иваныч?

Бецкий рассмеялся:

– О, на вас пятен никаких, вы святая!

– Будет, будет льстить, – чуть наигранно попеняла ему она. – Если уж на солнце бывают пятна, нам, простым смертным, никуда не деться.

Ломоносов прильнул к окуляру, что-то беспрерывно подкручивая в механизме оптического прибора. Наконец, сказал:

– S’il vous plait, je vous prie, madame.

– Merci[11]11
  – Пожалуйста, я вас приглашаю, ваше величество.
  – Спасибо (фр.).


[Закрыть].

Та смотрела несколько секунд и затем, оторвавшись, сделала разочарованную гримаску:

– Фуй, не интересно. Просто светлый кружок, и всё. Кстати, пятен совсем не видно. – Повернула голову к профессору: – Остальные звезды такие же скучные?

Михаил Васильевич усмехнулся:

– Да, на первый взгляд. Но поскольку все они таят в себе удивительные загадки, увлекательно их разгадывать. Например, Венера не так давно двигалась между нами и Солнцем – можно было видеть, как она проходит по его диску. И у края мною замечено яркое свечение. Поразмыслив, я пришел к выводу: так могла блистать только атмосфера сей планеты. Значит, у Венеры имеется атмосфера! Это открытие я и сообщил нашей Академии, а затем еще в несколько университетов Европы. И со мной большинство астрономов согласились.

– Браво, сударь! – хлопнула в ладоши княгиня. – А скажите, есть ли область человеческих знаний или же изящных искусств, где бы вы не прикладывали собственных сил?

Снова посмеявшись, Ломоносов ответил:

– К сожалению, да. Не ваяю скульптур. Не пишу музыки. Не играю на музыкальных инструментах… Не пою в опере, не танцую в балете!.. Ха-ха… Прочие же сферы мне подвластны.

Бецкий крякнул:

– Вы у нас прямо русский Леонардо да Винчи какой-то.

А ученый парировал:

– Я бы предпочел, чтобы гениального Леонардо нарекли итальянским Ломоносовым!

Все расхохотались, оценив удачную шутку.

Завершили экскурсию в кабинете ученого. Сели в кресла при закрытых дверях, и императрица перешла к главному:

– Вы, конечно, понимаете, ваше высокородие, что приехали мы сюда не из праздного любопытства – поглазеть на чудеса этого дома… Мне известно, что Иван Иваныч вам вчера намекал… о некоем предложении… Да? Это всё касаемо Академии наук и ея возрождения… Нужен человек во главе, кто бы смог навести там порядок. И теперь я уверена: вы и есть такой человек, вам и карты в руки.

Встав и поклонившись, Михаил Васильевич задал вопрос:

– Можно ли понять сие предложение, что имеется в виду пост президента Академии?

Визитеры переглянулись. Государыня задумчиво опустила веки и сказала мягко:

– В перспективе – да. Только вы и никто более. Но теперь, по соображениям деликатным, дабы избежать криво-толков и разных козней недоброжелателей, нужен компромисс… некий переходный этап… un époque de transition… n’est pas?[12]12
  Переходный период… не так ли? (фр.)


[Закрыть]

У профессора заиграли желваки на скулах. Помолчав, он спросил:

– А Кирилла Григорич Разумовский – он останется при мне президентом? То есть я при нем?

– Да, так будет лучше, уважаемый Михайло Василич, это же пустая формальность. А реально всеми делами Академии предстоит заниматься токмо вам.

– И смогу, например, упразднить канцелярию вместе с Таубертом?

Дама в неудовольствии сморщила нос:

– Hol’s der Teufel![13]13
  Черт возьми! (нем.)


[Закрыть] Дался вам этот Тауберт! Только и слышу: Тауберт – мерзавец, Тауберт – каналья!

– Оттого что и есть каналья, – согласился ученый. – Подлый интриган.

– Будет, будет, не об нем нынче разговор. Вы составите мне реляцию о необходимых преобразованиях в Академии. Обоснуете всё. Я подумаю и приму решение. Ежели сочту нужным – упраздним также канцелярию.