Текст книги "Век Екатерины"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

модель проездного пролета в масштабе 1: 3, а затем нагрузить его в три раза больше, чем предполагалось в натуре, чтобы доказать правоту Андрея. Конструирование макета заняло больше полугода (слава Богу, основная стройка не замирала), и, когда испытания завершились успешно, споры прекратились. Но каких нервов это стоило Воронихину! Знали только он, Александр Сергеевич и Мэри…

А в семье у него тоже не было идиллий. Нет, они с супругой относились друг к другу по-прежнему ласково, лирично, уважая личное пространство каждого и решая общие вопросы совместно. Но продолжить род никак не могли: за четыре года их семейной жизни появились на свет три младенца, мальчика, два из которых умерли при родах, а последний прожил всего полтора месяца. Мэри убивалась, муж ее успокаивал, говорил, что ничего, надо еще пытаться, Бог милостив, и у них еще обязательно будут дети. Англичанка не верила, утверждала, что ее сглазили и на ней порча, посещала бабок-знахарок и пила какие-то странные горькие отвары. Тут еще маменька нашептывала: зря, мол, ты, Андрюшенька, взял себе чужеземку, от нея идут все случившиеся напасти, надо брать другую, русскую. Воронихин ее слушать не хотел, нервничал, страдал и ходил угрюмый. Сил, душевных и физических, иногда не хватало, и одно утешение было – церковь. Приходил, вставал на колени и молился. Умолял своего небесного покровителя – Андрея Первозванного – сжалиться и помочь. Ставил свечки за здравие матери, Мэри, Строганова-старшего и Попо, брата Гриши, и за упокой – трех своих безвременно почивших мальчишек.

Небо смилостивилось над ним в 1806 году. Возведение купола храма подходило к концу, начинались отделочные работы. Завершилась и реставрация после пожара царского дворца в Павловске (ею руководил тоже Воронихин, спроектировав не только обновленные интерьеры, но и мебель, утварь, светильники), и ему присвоили звание профессора архитектуры. Государь лично поздравил зодчего в своем кабинете в Зимнем и монаршим повелением распорядился начать работы по постройке нового здания Горного института. Царь, подойдя к окну, сказал:

– Мы желаем, чтобы вид на оный открывался именно отсюда. Дабы радовал всякий взор и внушал мысль: мы уверенно продолжаем дело Петра Великого, так желавшего, чтоб Россия стала членом клуба передовых промышленных стран.

– Так и сделаем, ваше величество, – кланялся архитектор.

Да и Мэри порадовала его на этот год: наконец-то у них родился мальчик, Константин, за здоровье и жизнь которого можно было не опасаться.

7

Звякнул колокольчик на двери в мастерскую, и Мадлен вышла к посетителю: им оказался невысокий господин лет пятидесяти, может, чуть побольше, хорошо одетый, в шляпе по последней моде и сорочке со стоячим воротником; нос довольно длинный и слегка изогнутый, точно круассан.

– Что желает мсье?

– Вы мадам Ромм? – Он слегка приподнял шляпу.

– Да, мсье. Разве это важно?

– Да, мадам. Я когда-то приятельствовал с вашим мужем. Вместе мы преподавали баронским деткам из России. Вместе брали Бастилию. Но потом разошлись идейно. Он примкнул к якобинцам, монтаньярам, я – к умеренным, а когда начался террор, вовсе эмигрировал… там преподавал… а теперь вернулся… и увидел на вывеске ваше имя.

– Вы, должно быть, мсье де Мишель? – догадалась она.

Господин улыбнулся.

– Совершенно верно, мадам. Шарль рассказывал обо мне?

– Много раз. Как здоровье вашего дядюшки?

– Ах, увы, дядюшка почил четыре года назад. Царствие небесное! Мне достался по наследству его дом. Он, конечно, нуждается в ремонте, но пока еще крепок.

– Не зайдете ли на чашечку кофе? – предложила вдова.

– Да, не откажусь.

Сообщил, что холост и преподает в Политехнической школе математику. Платят не слишком много, но стабильно.

– А кого готовят в вашей школе? – задала вопрос мадам Ромм.

– Артиллеристов. Инженеров – военных, морских и гражданских. А еще гидрографов, технологов и прочих.

– А с какого возраста набираете?

– Основной контингент – с шестнадцати лет. Но имеется группа для детей-сирот, чьи родители пали жертвами репрессий, – их берут с двенадцати.

– Вот как? Любопытно. Может быть, пристроить туда моего Сверчка?

– Сына?

– Да.

– Сына Шарля?

– Ну, конечно, а чьего же еще!

– Пресвятая Дева, я не знал, что у Шарля родился сын.

– Он родился уже после его смерти. – И Мадлен вздохнула. – Шарль-Грийон нынче в школе, скоро должен быть. Но скажу по правде, учится прескверно. Убегает с уроков, не готовит домашних заданий. Все учителя плачутся. У него одно на уме: армия, Наполеон, артиллерия. Я и думаю: может, ваша школа заинтересует его?

– Почему бы нет! Император тоже много сетовал на расхлябанность учеников Политеха и велел перевести их на казарменное положение. Дисциплина стала строже, и у нас не забалуешь.

– Было бы чудесно! А тем более артиллерия – его страсть. Только и играет в оловянных солдатиков с пушками.

– Значит, выйдет толк.

Шарль-Грийон появился в половине третьего пополудни – бледноватый худой подросток в мягком картузе, с ранцем за спиной. Посмотрел на незнакомца исподлобья. Но когда мать его представила и спросила, хочет ли сын пойти в Политех, чтобы стать военным, артиллеристом, даже вздрогнул вначале, а затем просиял:

– Неужели? Вы не шутите, мсье?

– Нет, какие шутки! Школа наша очень серьезная и под патронатом самого императора. И особое внимание – именно артиллерии. Ведь Наполеон по военной специальности сам артиллерист.

Мальчик раскинул руки от радости:

– Боже, это ведь мечта моей жизни!

– Но учти, негодник, – строго сказала мать, – там порядки военные. Жить в казарме, слушаться своих командиров. А лентяев вроде тебя сразу отчисляют.

Он воскликнул с жаром:

– О, мама, о чем ты? Там уже не стану лениться. Сделаюсь первым учеником, вот увидишь.

Взрослые улыбнулись, а мсье де Мишель кивнул:

– Значит, договорились. Я похлопочу. И уверен в успехе. Вероятно, завтра же пришлю вам записку о решении руководства школы. Будь готов к началу занятий, Шарль-Грийон.

Мальчик по-военному щелкнул каблуками и рапортовал, стоя навытяжку:

– Да, мой генерал! Слушаюсь, мой генерал!

8

Дорогая моя Софьюшка! Я пишу тебе на военном барабане вместо стола, сидя на пеньке. Только что закончился бой, люди отдыхают, и могу написать тебе весточку, чтобы передать с почтовой оказией.

Милая моя женушка! Страхи твои напрасны. Вот я сражаюсь, хоть и волонтером, а не кадровым офицерам, и прекрасно себя чувствую. Казаки моего полка все ребята молодцеватые, все как на подбор, удалые, дерзкие, хоть и склонные весьма к бражничеству (Платов их разбаловал), но меня не проведешь, стопка водки перед боем, две – после, не более.

У реки Алле мы атаковали обозы маршала Даву – в результате убили и ранили около 300 человек французов, офицеров в том числе, взяли в плен полковника Мурье, 46 офицеров, 491 нижний чин и практически весь обоз. А еще захватили всю канцелярию Даву, экипаж его и личные вещи. Платов меня хвалил, обещал представить к ордену Святого Георгия 3 класса.

Но ты понимаешь, конечно, что сражаюсь я не за награды, и военная слава для меня – детские фантазии. После прекращения деятельности нашего Негласного комитета пребывал в унынии, даже Лондон не развеял грустных мыслей, видел, что идеи преобразований России никого не волнуют. На уме у всех лишь Наполеон. «Разобьем Наполеона – вот тогда… может быть… посмотрим…» Ладно, буду биться с Наполеоном, коль его величество так желает.

Но легко сказать! На Наполеона нужен Суворов, а его у нас нет. Поражение под Аустерлицем тому доказательство. Ни педант Барклай, ни лиса Голенищев-Кутузов, ни рубака Багратион ничего не смогут с ним сделать, вместе взятые.

Нынче был у меня разговор с *** – и довольно резкий. Он считает, что теперь нам необходимо замирение с узурпатором – взять известную паузу, накопить силы. И хотел отправить меня в Париж на переговоры. Я решительно отказался. Он обиделся и послал Новосильцева. Тот поехал и не доехал, так как французы пошли в наступление. Снова паника, снова хаос в наших рядах, неумелые, противуречивые приказания и как следствие – масса убитых и раненых. Так душа болит!

А уйти в отставку совесть не позволяет. В это сложное время не могу отсиживаться в деревне.

Софьюшка, родная, я тебя так люблю! Береги детей. Как там Сашка, Наташа, Аглаюшка, маленькая Лиза? Напиши подробно!

Твой навек Попо».

* * *

«Дорогой Попо! Все мы за тебя очень беспокоимся. Для чего ты рискуешь, забираешься с казаками в самое пекло? Не упрямься, соглашайся на переговоры – ведь худой мир лучше любой войны. А тем более видишь сам, что военной силой Бонапарта не одолеть; значит, надо одолеть миром. Пусть воюет с Австрией, Пруссией, Англией, Испанией – с кем угодно, лишь бы оставил русских в покое.

А у нас, слава Богу, все в порядке. Детки наши здоровы, Саша ездит верхом с удовольствием, Натали вышила новую подушку и желает подарить ее тебе по приезде, у Аглаи выпал первый молочный зубик, а у Лизоньки весь апрель был несносный кашель, но теперь прошел. Я не жалуюсь тоже. Твой papa бодр и весел, как обычно, подгоняет Воронихина с отделкой собора, там художники будут уже расписывать. Дома у Андре временами скверно – матушка его захворала, и еще один младенец погиб, только Котя у него жив-здоров и растет нормально. Сам Андре сильно похудел, стройка выпивает из него последние соки. Мы все молимся о его здравии и, конечно, о твоем, наш любимый супруг, родитель, самый близки друг.

Остаюсь преданной супругой твоею – С.С.»

* * *

«Дорогая Софьюшка! Очень спешу, так как почта уходит через четверть часа. Скоро буду дама. Оба императора заключили мир в Тильзите, обнялись и назвали друг друга братьями. Видеть и слыхать сие было тошно. Покидаю армию и вообще государеву службу. Не хочу мириться. Словом, скоро увидимся, и твоя мечта воплотится – окажусь рядом с вами, мои драгоценные. Ждите к середине июля. Вечно ваш, Попо».

Глава пятая

1

Утро 15 сентября 1811 года выдалось ненастное: дул пронзительный ледяной ветер, шевелил жестяные крыши домов и срывал шляпы с петербуржцев, волны в Неве бурлили, и косматые серые облака без конца клубились по небу, споря с волнами. Александр Сергеевич Строганов, заглянув в окошко, даже испугался, что его величество из-за непогоды может отменить освящение Казанского собора, загодя намеченное на это число. Но из Зимнего никаких распоряжений не поступало, и взволнованный граф распорядился подать карету. Был он одет роскошно: темно-синий атласный камзол с бриллиантовыми пуговицами, панталоны той же материи чуть пониже колен, светлые чулки и туфли с бриллиантовыми пряжками; светлый жилет, расшитый золотом; кружевное жабо со стоячим воротником и фигурно вывязанный галстук; шляпа с перьями, на боку ее – бриллиантовая брошь. И декоративная шпага на поясе. Грудь в орденах. От накидки Строганов отказался, и зря: ветер дул ужасный, граф продрог мгновенно, даже в карете не смог согреться.

А Попо на другой карете заезжал за четой Воронихиных. Те оделись попроще – у него сюртук и узкие штаны, книзу переходящие в гамаши, под жилетом обычная сорочка и галстук, невысокий цилиндр, а в руке трость; у нее чепчик из бархата с кружевами, бахрома на подоле, зонтик, ридикюль. А зато Попо был в военной форме генерал-адъютанта лейб-гренадерского полка – красный воротник с золотыми басонами, эполеты с золотым полем, а на кивере – трехогневая гренада[82]82
  Литой шарик с тремя наконечниками в виде факелов.


[Закрыть]; белые лосины и высокие хромовые сапоги.

Из семьи Строгановых был еще старший сын Попо – Сашка, долговязый семнадцатилетний юноша в форме юнкера Санкт-Петербургского училища конновожатых (там готовили будущих офицеров Генерального штаба); он смотрелся браво, отпускал первые усы и готовился к выпускным экзаменам, после которых собирался получить подпоручика. Был голубоглаз, как его отец, белобрыс и улыбчив, хоть и старался изо всех сил выглядеть серьезно.

На торжественное событие в новенький Казанский собор съехался почти весь бомонд. Невский перекрыли, и солдаты вытянулись цепочкой вдоль тротуаров, не давая праздным зевакам лезть на мостовую. Здесь же в толпе шныряли полицейские, зорко следя, чтобы был порядок. Возле правой колоннады разместился военный духовой оркестр. Ветер теребил накидки и платья, перья на шляпах и киверах, вырывал из рук зонтики. Было очень зябко.

Наконец появились кареты августейших особ: под приветственный гул народа и бравурные звуки музыки вышел самодержец с супругой, вдовствующая императрица Мария Федоровна и родной брат царя – цесаревич Константин Павлович. Все они, кивая встречающим, потянулись в храм. Он, иллюминированный множеством свечей, пахнущий ладаном и миром, весь искрящийся золотом окладов, мрамором колонн, с уходящим в поднебесье куполом, завораживал. Прихожане крестились с благоговением. Росписи, исполненные лучшими художниками того времени, навевали возвышенные мысли.

Царь и царица сели на троны под бронзовым орлом, а митрополит Амвросий, выйдя на кафедру с левой стороны перед алтарем, произнес пламенную проповедь. Он благодарил Господа, вдохновившего нас, грешных, возвести сей храм Божий, Пресвятую Деву Марию – покровительницу собора, ибо освещаем Ее Именем, по иконе Казанской Божьей Матери, – низкие поклоны также их величествам и высочествам, всем благотворителям, отпускавшим средства на производство работ, графу Строганову, возглавлявшему комиссию по строительству, автору проекта Воронихину и его помощникам, и всем тем, кто строил, отделывал, расписывал. А затем говорил о Божьей благодати – ибо все мы в руцех Божьих, от царя до последнего каменотеса, надо только чувствовать, что есть Божеское дело, а что небожеское, отличать, знать, отвергать происки лукавого и всецело поступать по Заповедям Господним.

На глазах у Строганова-старшего были слезы. Он стоял, чуть сутулясь (все же годы брали свое), но внутри собора граф согрелся, раскраснелся и повеселел. Думал: «Слава Богу, дожил. Создал это чудо. Обессмертил Воронихина имя и свое. И теперь умереть не страшно. Главное в жизни удалось».

Воронихин думал примерно то же. Он гордился своим творением. Пусть похожим на храм в Ватикане, не имеет значения. Злые языки найдутся всегда. Пусть попробуют сами сделать так, чтоб собор выглядел величественно, стоя боком к Невскому проспекту (а иначе алтарь был бы не на востоке), даже крест нельзя развернуть лицом к улице, но никто не замечает подобных тонкостей, трудностей несчастного архитектора, говорит лишь о внешнем впечатлении. Сколько было мук с материалами, с укреплением основания купола – знает только он один. Положивший жизнь на алтарь этого строительства. Жизнь, здоровье. «Все в руцех Божьих». Бог помог. Ангел-хранитель Андрея. Можно ли теперь сетовать на что-то? Смерть детей – плата за успех в творчестве. Где успех, там и поражение. Где добро, там и зло. И одно без другого не бывает.

Литургия закончилась пением псалмов. Все уже слегка подустали, но смотрелись бодро. Строганов-старший, провожая именитых гостей, стоя на ветру, приглашал посетить его дворец и отужинать в честь великого события. Царь благодарил.

Вечер также прошел отменно: стол уставлен изысканными блюдами, бальная зала пестрит нарядами по последней моде – платья с воланами, шляпы федентуффен (с перьями, высокие), бархат с кружевами, плисовые отделки; у мужчин фраки с панталонами до колен, кружевные жабо, галстуки с дорогими булавками. Появление государя и госуцары-ни встретили поклонами. Александр I объявил о наградах: Александр Сергеевич Строганов получал чин действительного тайного советника первого класса, Воронихин – Орден святой Анны второй степени и пожизненную пенсию. Гости поздравляли обоих наперебой.

Разъезжались далеко за полночь. Старый граф сидел в кресле совершенно измученный за день, но необычайно счастливый. Говорил слугам, раздевавшим хозяина: «Вот он, мой триумф. Наивысшая точка всей моей карьеры. Тот, кто испытал подобное, может считать, что не зря родился».

Спал блаженно, утром встал веселый, кофе пил в постели, сладко улыбаясь. Но когда поднялся с одра и отправился в свой кабинет, чтобы почитать пришедшие письма с поздравлениями, в галерее потерял равновесие, закачался, упал и ударился головой о ручку кресла. Графа без сознания отнесли в спальню. Через час он очнулся, но вначале бредил, и приехавший доктор констатировал сильный жар. Да, вчерашний холод и пронзительный ветер не прошли для старика даром: началась горячка, воспаление носоглотки, сильный кашель. Медики боролись за его жизнь двенадцать дней. Но увы, 27 сентября 1811 года Строганов скончался.

По иронии судьбы, отпевание прошло в Казанском соборе. Царская семья присутствовала в том же составе, а затем сопроводила гроб до Александро-Невской лавры. У могилы плакали Попо со своими близкими, Воронихин с женой, Новосильцев с матерью и Григорий Строганов. А всего собралось огромное число провожатых – члены Госсовета, Академия художеств в полном составе и сотрудники Публичной библиотеки, множество друзей и знакомых. Александр Сергеевич был светлой личностью, и никто не мог упрекнуть графа в чем-то неблаговидном. Лазаревское кладбище стало для него последним приютом.

После похорон и поминок безутешный Попо медленно спустился вместе с Андреем и Мэри до выхода. Братья обнялись. Воронихин тихо сказал:

– Надо, надо крепиться. Будем помнить о нем и брать с него пример. Он для нас – вечный образец бескорыстия и душевности.

– Да, крепиться, крепиться, – повторил генерал-адъютант, вздыхая. – Мы так мало ценим родителей при их жизни. И не дорожим общением с ними. А когда они умирают, понимаем, сколько потеряли. – Он смахнул слезу.

– Дорогой Попо, – взял его за локоть профессор архитектуры. – Жизнь идет своим чередом, несмотря ни на что. У тебя дети, у меня сын, и еще, Бог даст, один будет. – Посмотрел на супругу.

– Неужели? – встрепенулся Попо.

– Да, на третьем месяце, – покивала Мэри смущенно.

– Очень рад за вас.

Трижды поцеловались на прощанье.

Дверь за Воронихиными закрылась.

А печальный граф не спеша пошел вверх по лестнице. Раньше про него в семье говорили: «Строганов-младший». Но теперь Попо становился старшим. Раньше за отцом – как за каменной стеной. Если что – поддержит, посоветует, похлопочет, где надо. Но теперь все решения предстоит принимать уже самому. Как он справится? Кто ему поможет?

2

Как прожил Попо эти годы после Тильзита? Очень по-разному.

Государь настаивал на его дипломатической деятельности, Строганов решительно отказывался и хотел уйти с какой бы то ни было службы, оба чуть не разругались. Но потом пошли на попятный: Павел попросился в кадровые военные, Александр подписал указ о его зачислении в лейб-гвардейский полк командиром, в звании генерал-майора, в подчинение к самому Багратиону.

(Кстати сказать, и другие члены бывшего Негласного комитета, убедившись в нежелании Александра I проводить намеченные реформы, разбрелись кто куца: Кочубей ушел с поста министра внутренних дел, оставаясь членом Госсовета; Чарторыжский уволился, поработав товарищем канцлера, а затем и самим канцлером не больше года; Новосильцев покинул пост товарища министра юстиции и уехал в Вену, жил как частный человек и, увы, предавался пьянству, впрочем, иногда исполнял отдельные тайные поручения императора в Западной Европе.)

Царь, желая упрочить свой авторитет в обществе, сильно подмоченный миром с Наполеоном, согласился затеять в январе 1808 года «маленькую победоносную войну» со Швецией: цель – отнять у нее Финляндию. В боевых действиях принял участие и корпус Багратиона.

Наступали они пятью колоннами по льду Финского залива на Аландские острова. Захватив остров Кумлинг, четырьмя колоннами двинулись дальше, на Большой Аланд, а граф Строганов с пятой колонной обошел остров с южной стороны и отрезал неприятелю путь к отступлению. План удался: авангард Попо начал гнать обескураженных шведов и готов был идти на Стокгольм, но Багратион приостановил операцию, согласившись на переговоры. Ночевав на льду под открытым небом, Строганов сильно простудился и, когда боевые действия завершились полным триумфом русских, попросился на лечение в Петербург.

Здесь у него родилась четвертая дочка – Ольга.

Одолев бронхит, снова встал под начало Багратиона – но на сей раз уже на юге, на Дунае, против турок, в корпусе казаков генерала Платова. Отличившись в боях, награжден был золотой шпагой с надписью «За храбрость», а когда захватил в плен больше ста врагов вместе с самим пашой, получил орден Святой Анны первой степени. И еще за другие подвиги отмечался алмазными знаками на орден Святой Анны и орденом Святого Владимира второй степени…

После смерти отца зиму он провел в Петербурге. Приходил в себя, возвращался к обычной жизни. Начал посещать светские рауты. Говорил с царем о своей дальнейшей военной службе и о службе сына-юнкера. В январе 1812 года в отношениях Франции и России наблюдалось явное охлаждение: Бонапарт настаивал, чтобы русские согласились на независимость Польши и примкнули к континентальной блокаде Великобритании. Александр отмалчивался, более того – отказал Наполеону, предлагавшему руку и сердце двум великим княжнам, сестрам самодержца, – поначалу Екатерине Павловне, а затем Анне Павловне. Назревал конфликт, страны были на пороге войны.

К западным границам государь выдвинул две армии: первую во главе с Барклаем-де-Толли, а вторую с Багратионом. Строганов просился к последнему. Царь не возражал. Лишь спросил:

– А возьмешь к себе волонтером Николя Новосильцева? Он совсем, говорят, пропал, беспробудно пьет. Мы должны спасти друга.

– Да о чем разговор! Был бы только рад. Занимаясь делом, Коля позабудет о Бахусе.

– Вот и превосходно. А на сына твоего у меня особые планы: пусть пойдет в мою свиту по квартирмейстерской части. Что, доволен?

– Счастлив, тронут. – Чинно поклонился. – Впрочем, не уверен, будет ли счастлив сам Сашка.

– Отчего же так?

– Рвется в действующую армию. И боюсь, штабная служба не по нему.

– Ничего, привыкнет. Рано ему еще нюхать порох.

– Как прикажет ваше величество.

– От него передовая не уйдет. – Помолчал и добавил: – Я спасаю его от снарядов Наполеона.

– Воля ваша, мой император, – снова поклонился генерал-адъютант.

В первых числах марта 1812 года Строганов-отец отбыл под Гродно, где стояла тогда армия Багратиона.

3

Изначально Наполеон не хотел большой войны с русскими, не желал двигаться ни к Москве, ни к Петербургу. Он рассчитывал дать генеральное сражение где-нибудь на Березине, одержать быструю победу и тем самым сделать Александра I более сговорчивым. Ни захватывать обширные территории, ни овладевать природными ресурсами России не входило в его планы. И саму кампанию Бонапарт называл поэтому не Русской, а Польской.

Дома, во Франции, ситуация была неплохой: да, конечно, цены высокие, многих товаров не хватало (например, тростникового сахара, привозимого ранее из английских колоний, и пришлось заменять его собственным, вырабатываемым из свеклы), но печать трубила о величии нации, о непобедимости императора и необходимости временно затянуть пояса, а когда зловредная Англия будет одолена, рай земной и начнется. Население верило и мирилось с трудностями. А тем более армия требовала пушек, ружей, снарядов, обмундирования, много продовольствия, значит, были при деле рабочие и крестьяне, зарабатывали прилично, а хозяева фабрик и полей тоже получали хорошие барыши. Правда, в заграничных походах гибло много народу. Но французы, как известно, неутомимы в любви – поставляли Наполеону исправно новое пушечное мясо.

Шарль-Грийон обучался в выпускном классе Политехнической школы – в 1811 году он отпраздновал свое шестнадцатилетние. На театр военных действий юных таких не брали, но упрямый молодой человек верил в свою звезду и всерьез надеялся посражаться еще за великую Францию и великого императора. Данное де Мишелю слово Сверчок сдержал: не ленился, не отлынивал от занятий и входил в число лучших. Хорошо разбирался в математике, физике и баллистике. И на срельбищах в июле орудийный расчет его брал всегда первые места. А преподаватели ставили в пример курсанта Ромма остальным ученикам.

Он и внешне очень изменился: сильно вытянулся и раздался в плечах, был вынослив и неутомим. Чем напоминал покойного деда – папу Мадлен, – до седых волос работавшего на металлургическом заводе, выдавшего дочку за шляпных дел мастера мсье Шолена.

А мадам Шолен (и она же впоследствии мадам Ромм) сделалась теперь мадам де Мишель. Вскоре после замужества продала квартиру и мастерскую и перебралась в домик нового супруга. Жалованья педагога и наследства дядюшки Жюля им хватало на жизнь. Радовались успехам Сверчка. Только мать тревожилась за будущее сына: вдруг его пошлют на передовую? Де Мишель жену успокаивал: Шарль на Польскую кампанию явно не успеет, а других пока не предвидится, ибо Англия вследствие континентальной блокады сдастся сама на милость Наполеона. Женщина вздыхала: «Я была бы счастлива», – и молилась по воскресеньям в храме.

Первые сведения из Польши, а затем из России были превосходные: армия императора быстро наступала, а противник без боя оставлял один город за другим. «Русский царь в панике! – издевалась пресса. – Казаки беспробудно пьют, а крестьяне встречают нас, по местному обычаю, хлебом-солью». Битва под Смоленском лишь усилила оптимизм французов: части Багратиона и Барклая-де-Толли хоть и объединились, но сдержать натиск Бонапарта не сумели и в смятении покатились дальше, к Москве. О падении Первопрестольной столицы говорили все, и Париж не сомневался, что Наполеон войдет в Белокаменную к осени.

Страшное сражение под Бородином с многочисленными жертвами с обеих сторон несколько отрезвило газетчиков, но победный тон не прошел: «Армия Кутузова отступает, нам покоряется Москва!» Ведь не зря же маршал Ней, отличившийся в том бою, получил от Наполеона титул князя Московского (prince de la Moscowa)!

Бонапарт в Кремле ждал парламентеров от Александра I. Но они не ехали. Начались пожары. Продовольствие было на исходе. Император понимал, что его великая армия не переживет московскую зиму. Призрачная победа оборачивалась разгромом. Удрученный, злой, он велел взорвать Кремль и не мешкая уходить на запад.

Франция замерла в недоумении. Как же так? Наш непобедимый корсиканец убегает, как трусливый щенок? Не добившись цели своего похода? Что произошло? Это поражение или хитрый маневр? Большинство уверовало во второе. Бонапарт не так прост, он еще отобьется, он свое возьмет и докажет Европе, кто в ней хозяин!

Но когда бои, прокатившись по Польше и Германии, подошли вплотную к границам Франции, разразилась паника. Под ружье уже ставили всех без разбора. Так Сверчок со своим артиллерийским расчетом оказался на линии фронта.

4

Воронихин умер 21 февраля 1814 года. Он буквально таял у всех на глазах, начиная с похорон старого графа Строганова, а затем и собственной матери, а потом и шестого, только что родившегося сына. Отошел от дел и с трудом присутствовал год назад на захоронении в Казанском соборе Михаила Кутузова. Весь собор превратили в храм военной славы – разместили там 105 французских знамен и ключи от взятых на Западе городов, прочие трофеи Отечественной войны. Новый год и зиму Андрей не вставал с постели. И ушел в мир иной, окруженный друзьями и учениками его класса Академии архитектуры.

Софья Строганова тоже там была и закрыла ему глаза. Тяжело переживала кончину близкого человека. Но, конечно, все ее мысли были далеко – во Франции, где сражались за Париж муж и сын.

Сидя дома, перечитывала их письма. Вот от Сашеньки:

«Дорогая mama! Я пишу тебе из-под Малоярославца, мы здесь отдыхаем и лечимся после Бородинского поля, только не волнуйся: я и papa ранены несерьезно, так, царапины.

Я горжусь papa ! Он и его дивизия действовали в составе корпуса ген. Тучкова-первого, и удар неприятеля встретили у Семеновского редута. Долго держались у деревни Утицы, получили подкрепление и пошли в контратаку, но Тучков был смертельно ранен. Наш papa заменил его на посту командира корпуса и держал оборону вплоть до вечера, до отхода наших войск. Говорят, теперь ему светит чин генерал-лейтенанта. Я сражался также в меру сил и не праздновал труса, так что похвальное слово моего командира было мне наградой.

Низко кланяюсь тебе, всем сестричкам и бабушке Наталье Петровне. Да хранит вас Господь!

Твой любящий сын Александр».

Сашка и Попо приезжали в Санкт-Петербург в ноябре 1812 года – оба были ранены в битве под селом Красным и на время выбыли из строя. А поправившись, снова рвались в бой. Софья Владимировна умоляла их остаться дома, но тщетно: отбыли в действующую армию в сентябре 1813 года под командование генерала Беннингсена. Приняли участие в Лейпцигском сражении («битве народов»), в ходе которого под бесстрашным Сашкой убило лошадь – смерть ходила совсем рядом, – а затем очищали от французов север Германии – Штаде и Гамбург.

Вот последнее письмо от супруга:

«Дорогая Софьюшка! Мы уже во Франции! Скоро, скоро конец кампании, и Париж близок. Ну а там не за горами и наше возвращение к родным пенатам. Так соскучился по всем вам, поцелуй от меня Натали, Аглаюшку, Лиззи и Ольгушу. Не болеете? Дай вам Бог здоровья и счастья!

Что осталось от некогда великой армии Бонапарта? Жалкие ошметки, одолеть которые не составит труда. И хотя сражения под Монмирайлем и Бошаном были жаркие, кровавые, против русских казаков никакие лягушатники не смогли устоять.

Мы теперь под Краоном: я в резерве за двумя передовыми линиями генерал-лейтенанта графа Воронцова, чтобы подкрепить его части в нужный момент своими свежими силами, ну а Сашка в составе отряда Васильчикова, что приходится нам родней. Наш с тобой сынок держится в седле молодцом, сильно возмужал, настоящий кавалерист.

Скоро в бой. И надеюсь, новое письмо я отправлю тебе уже из Парижа. Обнимаю и целую тебя крепко.

Твой навек Попо».

Софья гладила заветные строчки. Как прошел бой? Отчего так долго Попо не пишет? Живы ли они?

5

Боем под Краоном командовал лично Бонапарт. На высотах вблизи города он расставил шесть артиллерийских батарей. Справа на русских наступала колонна маршала Нея. Слева двигались гвардейцы Мортье и скакали кавалеристы Нансути. В центре атаковал маршал Виктор. Общая численность французских войск составляла без малого 30 тысяч человек.

Шарль-Грийон был в составе одной из батарей. Поле отсюда просматривалось неплохо. Неприятеля было меньше – тысяч двадцать, пожалуй: две пехотные дивизии и довольно куцая конница. Преимущество явно за Наполеоном. И Сверчок радовался этому, верил в его и в свою звезду.