Текст книги "Век Екатерины"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

А поехатъ-то надо, надо. Как же не проститься? Он и Лешу моего, Бобринского любил, столько сделал для его воспитания в Кадетском корпусе… Разве только поехать тайно? Чтоб никто не знал и не оставалось никаких записей в камер-фурьерском журнале? Взять с собой в напарницы Королеву – эта не продаст. Надо всё обдумать как следует…

Размышления ее прервал Гавриил Романович Державин, председатель Коммерц-коллегии, но по-прежнему исполнявший обязанности кабинет-секретаря императрицы. Он всегда бы одет безукоризненно – в полном соответствии с этикетом, в парике, надушенный и улыбчивый. Шаркнул ножкой.

– Как идет подготовка к тезоименитству?

Тот ответил:

– Полным ходом, ваше величество. Все необходимые продукты закуплены, залы украшаются, а балет репетирует.

– Ода твоя готова ли?

– Да, вчерне готова. Но еще не доволен отдельными пассажами, буду улучшать.

– Улучшай, улучшай, голубчик. На тебя надеюсь. Мне-то недосуг вникать во все мелочи будущего праздника – ты уж постарайся.

– Уж не огорчу, сделаю как велено.

– Ты присядь, дружок. Дело есть. – Помолчала, пожевала губами. – Знаешь ли про Бецкого?

– Кто ж теперь не знает! Петербург – как большая деревня, все про всех всё знают.

– Похороны надо устроить скромные, но достойные. Привлеки к сему Федю Ростопчина и еще Колю Салтыкова. Скажешь – по моей воле. А с Архаровым я сама переговорю – похороним в Александро-Невской лавре. Отпевание там же, в Благовещенском соборе. Службу заупокойную пусть ведет кто-нибудь не очень высокий.

– Может, архимандрит Анастасий?

– А, законоучитель в Кадетском корпусе? Очень хорошо.

– Надо ли ожидать присутствия вашего величества?

Опустив глаза, самодержица сделала вид, будто ищет у себя на столе важную бумагу. Повозившись и пошелестев, снова обратила взор на Державина:

– Что, прости?

– Соблаговолите ли присутствовать на прощании?

– Недосуг, недосуг, голубчик. Да и чувствую себя скверно при такой жаре. А стоять в церкви в духоте вовсе не смогу. Упаду без чувств. Думаю, что проку от этого выйдет мало, верно?

– Совершенно верно, матушка-государыня.

– Ну, ступай, боле не держу. Если всё устроишь, как я желаю, награжу по-царски.

– Выше головы прыгну.

Как же надоело юлить и лавировать! Участь императрицы – самая печальная участь на свете. Не могу поехать на похороны к собственному отцу. Или названному «отчиму». Это все равно. Десять раз подумаешь: что кругом скажут, как сие расценят. Вечно на виду. Вечно под прицелом. Одинокая и несчастная. Стоят ли все богатства и власть тихого семейного счастья? Отчего невозможно то и другое одновременно? Я всегда хотела властвовать над другими. Будучи сто раз убежденной: там, где власть, там и деньги, там и персональное счастье. Анне получается. За одно расплачиваешься вторым. И теперь уж поздно что-то в жизни моей менять. Значит, на роду так написано. Так хотел Создатель.

Трон со временем передам Саше, а для Костика отвоюем Константинополь со Святой Софией. Как когда-то в древности – щит прибьем ко вратам Царьграда. Тем упрочим державу Российскую, дабы простиралась она от Балкан и Дуная до Камчатки и Русской Америки. Будет мощнее Римской империи, самое великое государство на свете.

Внучку Александру Павловну выдам замуж за шведского короля Густава Четвертого и тем самым обеспечу нашу безопасность на севере. Заодно поставлю командующим в Финляндии дельного генерала. Ну а Лешу Бобринского я женю на сестре Елизаветы Алексеевны – Фредерике Баденской. Вместе с ней пусть живет в Ольденбурге, в Йевере – это поместье мне принадлежит после смерти брата. Значит, передам сыну. Обеспечу мальчика и его потомство до конца их дней.

Эх, хватило бы только сил на свершение грандиозных планов! Язвы на ногах сильно досаждают. Может, соглашусь с греком Ламбро Качони – принимать ванны из морской воды. Роджерсон выступает против: говорит, что раны обеспечивают регуляцию кровяного давления, если они затянутся, кровь начнет приливать к голове и возможен удар. Ох, не знаю, кому и верить. Почему бы, если раны закроются, мне не делать кровопускания чаще? Тоша того же мнения. Вид замаранных кровью простынь сильно его фраппирует. Но, с другой стороны, если раны закроются, можно не успеть пустить кровь… Я должна дожить хотя бы до нового века. Чтоб уйти с легким сердцем, не волнуясь за страну, сыновей и внуков. Господи, сохрани и помилуй!..

Доложили, что аудиенции ожидает вице-канцлер Безбородко, говоря иначе – министр иностранных дел. Якобы со срочным донесением. Самодержица в ответ покивала благосклонно:

– Пусть войдет.

Александр Андреевич был в расшитом камзоле, парике пепельного цвета. Пухлые его щеки колыхались взволнованно:

– Ваше величество, я с дурной вестью.

– Что такое стряслось, голубчик?

– Шах персидский Ага Мохаммед-хан Каджар объявил ультиматум царю Грузии Ираклию Второму – разорвать Георгиевский трактат с Россией. Царь ответил отказом, ибо считает союз с нами главным в своей политике. И теперь мы узнали, что персидская армия вторглась в Грузию. Грузии на помощь двинулись войска Соломона Второго из Имеретии, но их сил явно недостаточно – перевес у персов более чем в пять раз!

– Ах ты, Господи! Мы ведь тоже не сможем ничем помочь – нам не до войны на Кавказе.

– Ваше величество, есть 13-тысячный Каспийский корпус, хоть и в стадии формирования, но все же.

– Помню, помню. Но 13 тысяч не выстоят. Сколько, говоришь, войск у шаха?

– По докладам, около 35 тысяч.

– Ну, вот видишь. Я ведь говорила, что не надо брать Грузию под свое крыло. Лишние заботы. Даром, что Грузия – одного корня со словом «груз»!

– Так Ираклий сам напросился. Как-никак православный, не хотел ходить под магометанами. Мы сочли лакомым кусочком – благодатный край и солидное влияние на Кавказе.

– Видишь, как оно теперь обернулось.

– Царь взывает о помощи. По Георгиевскому трактату, мы обязаны – и оружием, и войсками…

– Хорошо, оставь у меня все бумаги. Я должна подумать. Что-нибудь еще?

– Австрияки напоминают: ваше величество обещали до конца года рассмотреть вопрос о нашем союзе против Франции.

– Можешь им ответить: я намереваюсь в союз вступить.

Безбородко воскликнул радостно:

– Слава тебе, Господи! Мудрое решение!

– Да, тебе бальзам на душу: ты всегда был сторонник этой дружбы. Словно получаешь от австрияков барашка в бумажке…

– Ваше величество, как можно?!

– Ну, шучу, шучу. А насчет Грузии подумаю. Не держу– ступай.

Александр Андреевич откланялся.

Грузия, конечно, лакомый кусочек. Но когда он сам шел ко мне в руки – было бы грешно упустить. А сражаться за него с войском шаха – лишняя забота. Денег опять в обрез. И свободных генералов теперь не сыщешь, все при деле, каждый определен на ответственный участок. Разве что Зубова послать? Нет, не оторву от себя. Я Потемкина тогда оторвала – славу он военную мне добыл, а вот верность не сохранил, изменяя мне в походах почти что в открытую. Я в долгу тоже не осталась… Трещина тогда и пошла. А по₇ там он умер – на очередной из своих племянниц. Жить с племянницами – фуй, какой позор! Правда, Петр Великий, говорят, племянницами не брезговал. Но ведь что позволено Юпитеру, не позволено быку… Нет, Платошу не отпущу ни за что. А грузинцев тоже отдавать жалко – все-таки христиане… Голова трещит от таких забот!

Может, в театр съездить, развеяться? Что-нибудь веселое, несерьезное, для отдохновения? Тьфу ты: ведь сезон открывается только в сентябре. Ограничимся просто картами. За игрой в ломбер как-то забываешь о житейских невзгодах. Если не проигрывать крупно…

В будуар заглянула Королева – Анна Степановна Протасова:

– Вызывали, матушка-государыня?

– Да, одно нехитрое дельце… Дверь закрой плотнее. И садись поближе. Строго entr nous…

– J’écoute avec attention[41]41
  – …между нами.
  – Слушаю внимательно, (фр.)


[Закрыть].

– После десяти, после карт, как стемнеет, мы с тобой incognito поедем на Дворцовую, 2. Понимаешь, о чем я?

– Разумеется.

– В темных плащах с накидками. Пусть коляска с закрытым верхом ожидает нас у выхода из дворца со стороны сада. И возьми кучера надежного, неболтливого.

– Может быть, Кузьму? Он немой.

– На твое усмотрение, душенька. Можно и Кузьму.

– Всё устрою так, что комар носу не подточит.

– Знаю – мастерица в таких делах. И за то ценю.

Бецкий был тогда камергером малого двора – у наследника императрицы Елизаветы Петровны – моего мужа, Петра Федоровича. Муж его уважал. Но интриги сделали свое дело – Бецкий и Елизавета рассорились, он ушел в отставку и уехал с маленькой Bibi в Париж. Говорят, закрутил амуры с молодой актриской Ипполитой Клерон – та ухаживала за девочкой, как родная мать… А в салоне мадам Жоффрен познакомился с Дидро и Вольтером… Он мне много рассказывал о тех временах. Говорил, что именно тогда понял, чем хотел бы заниматься на Родине – воспитать образованное третье сословие, на которое Россия сможет опереться. Ведь недаром Петр Великий не гнушался брать на многие солидные должности бедняков. И дворянство должно поделиться знаниями с народом. Только в просвещенной стране могут быть успехи!

Сколько он прожил за границей? Лет пятнадцать, не меньше. Настя стала уже девушкой на выданье. Подружилась с приехавшей в Париж собственной кузиной, вышедшей замуж за князя Голицына, нашего посланника в Вене. Так вчетвером они и ездили по Европе – Бецкий с Bibi и Голицын с супругой. Посетили Италию и Голландию, что-то там еще. А потом с княгиней случилась чахотка, и она умерла. Чуть ли не одновременно с нашей царицей Елизаветой… Я, конечно, быстренько напомнила мужу о Бецком. Петр Федорович не замедлил вызвать его в Россию, но Иван Иванович приходил в себя после смерти любимой племянницы и приехал не сразу, где-то ближе к лету. Петр произвел его в генерал-поручики, наградил орденом Александра Невского и назначил главным директором Канцелярии от строений домов его величества. Мы возобновили знакомство, я назначила Bibi своей камей-юнгфер. В двадцать два года выглядела она девушкой лет на шестнадцать, и отсюда мы со смехом называли ее Бэби или mademoiselle Bibi…

В будуар ворвался Платон – раскрасневшийся и взволнованный. С ходу пал перед государыней на колени:

– Матушка, дозвольте ехать в Грузию – персов бить!

Самодержица усмехнулась:

– Ух, какой горячий! В глазках прям огонь! Могут вместо пушек стрелять.

– Я серьезно, ваше величество. – Взял ее ладонь и легко погладил: – Катя, отпусти.

Отняла руку и слегка нахмурилась:

– Ни за что. О твоем отъезде не может быть и речи.

– Отчего не может?

– Ты мне нужен здесь. Нешто тяготишься моей любовью?

– Господи, помилуй! Я люблю всем сердцем.

– Вот и продолжай. На Кавказ отправим кого-то другого.

– Но кого, кого?

– Встань. Присядь. Я пока не решила.

– Может, моего братца Валериана? Он сражался в Польше у Суворова…

– …и насиловал польских девушек – знаем, знаем.

– Гнусные наветы! После ранения потерял ногу. Но не боевой дух! Он бы мог возглавить Каспийский корпус и с грузинскими силами выгнать шаха. Мы расширим границы нашей империи вплоть до Тибета!

– Если бы да кабы, да во рту росли грибы, то был бы не рот, а целый огород!

– Вы не верите в этот замысел?

– Замысел весьма химерический.

– Я готов представить выкладки и обоснования.

– Что ж, представь, посмотрим. – Наклонившись, похлопала его по щеке. – Мой скакун ретивый. Станешь скакать не на поле брани, а в моем алькове. Пользы будет больше.

Он, довольный, расплылся:

– Нынче навещу после карт.

– Нет, сегодня – пас. Накануне не выспалась, надо отдохнуть.

– Значит, завтра.

– Завтра и посмотрим.

Поручила Бецкому все заботы о Леше Бобринском. Правда, он тогда еще не был Бобринским, жил в семье у гардеробмейстера Васи Шкурина, но когда пришла пора отдавать в кадеты, подобрали ему фамилию. По названию сельца Бобрики в Тульской губернии, купленного мною для сыночка. И еще потому Бобринский, что, когда родился, то укутали его в шубу из бобра, дабы унести скорей из дворца – с глаз Петра Федоровича, полудурка, так и не узнавшего, что его жена родила от Григория Орлова…

Фуй, моя семейная жизнь! Пять лет после свадьбы я ходила девкой – и никто не знал. А когда Елизавета проведала, призвала врачей, и Петру произвели небольшую хирургическую операцию, после чего он смог стать мужчиной. Но к тому времени наши отношения безнадежно испортились…

Первые две беременности были от Салтыкова. Но утроба не держала этих детей. Павел удержался, но его отец не совсем понятен… А потом был Алеша Бобринский от Орлова. Так и записали: Алексей Григорьевич.

Бецкий докладывал о нем: скромный, слегка запуганный, но способный к наукам. Будучи кадетом, мальчик на воскресенье приходил к Бецкому, вместе они обедали и гуляли, а порой навещали меня в Зимнем.

Лучшим выпускникам Кадетского корпуса полагались золотые медали, но успехи Леши были не столь блестящи, и специально для него сочинили статус малой золотой медали…

А потом я отправила сына путешествовать вместе с его друзьями – по России-матушке и Европе. Бецкий разработал маршрут. И пересылал за границу деньги. А когда они перессорились – Бецкий, Алеша и его друзья, – я препоручила заботу о мальчике Завадовскому…

Бецкий, Бецкий! Столько вместе прожито, столько пережито! Помню, он пришел с мыслью завести воспитательный дом. Организовать приют, где бы принимались младенцы любого пола и происхождения младше одного года. Ведь нередко бедные неимущие девушки (или же замужние, но беременные не от мужа) убивали родившихся деток. А теперь могли бы анонимно их сдавать в приют. И младенцы изначально считались бы вольными. Первый дом создали в Москве – получилось. Повторили в Питере.

И затем – по губернским городам… Столько жизней тогда спасли! Все они обязаны Бецкому.

А потом он придумал Смольный институт…

Занялась изучением документов по вопросу о разделе территории Польши. К Пруссии отходил север – Гданьск и Гдыня – с выходом в Балтийское море. К Австрии – юг, вместе с Краковом. Центр – к России, превращаясь в три российские губернии. А на польской государственности ставился крест: правящий король Станислав Август Понятовский добровольно складывал свои полномочия. А куца бы он делся? Бывший фаворит Екатерины, пан Станислав королем-то стал по ее протекции, делал все, как она желала. Но не смог справиться со смутой под водительством Костюшко, и пришлось направить в Польшу Суворова, подавить бунт, а теперь, во избежание новых неприятностей, поделить страну на три части… Ничего, Понятовский не пропадет: будет жить в Петербурге, доживать свой век в роскоши и достатке. Пусть спасибо скажет и на том.

Да, раздел Польши явно всех устраивал. Кроме самих поляков. Ничего, смирятся. Ведь Костюшко сидит в Петропавловке, а других зачинщиков у них нет. Все смирятся, все. В том числе французы, как сдадутся Суворову. Он не проиграл ни одну из битв. Выиграет и битву за Париж!

Утомившись, прилегла отдохнуть. Очень быстро заснула, видела какие-то обрывочные картинки – Бецкий в Сан-Суси, молодой, холеный; вот уже идущий по залам Зимнего дворца, в вышитом камзоле, белых чулках и ботинках с пряжками, на которых блестят небольшие бриллиантики, со своей неизменной тростью (из-за хромоты); вот уже старик и в слезах, причитающий, что не сможет жить без Алымовой… Кажется, Алымова тоже полюбила – как отца, как дедушку, но не мужа. Что за мезальянс? Бецкий стал бы посмешищем. Или же счастливцем? Можно ли вторгаться в постороннюю жизнь? Даже если ты – царица всея Руси?

Приоткрыла глаза, посмотрела на часы возле изголовья кровати – обнаженная Психея с амурами возле циферблата – было десять минут седьмого. Кажется, жара стала меньше. Духота ушла. Надо подниматься, привести себя в порядок и надеть вечернее платье для карт. В семь придут друзья. Поиграем сегодня в бостон. Риверси и пикет надоели. В них всегда везет Пассеку и Черткову. А она сегодня возьмет реванш.

Подошла к зеркалу, посмотрела на свое отражение. Да, в последнее время слишком погрузнела. Стала догонять Елизавету Петровну – та вообще в последние годы еле передвигалась, без одышки не могла подняться по лестнице. Неумеренность в жирном и сладком, плюс пристрастие к алкоголю… Нет, сама Екатерина к вину не склонна. Рюмочка лафита для настроения. Никогда не пробовала курить. Но зато обожает сладости. И мужчин. Две ее слабости в жизни. Если не считать власти…

Нет, парик надевать не станет. Целый вечер париться? Этого еще не хватало. Чуть подправить волосы на висках и вколоть одну-другую шпильки в косу, что уложена на затылке. Так вполне достаточно. Платье шелковое, фиолетовое, с кружевным воротничком. Небольшие бусы. И всего два кольца. Обручальное золотое на левой руке – знак вдовства – и вот этот перстенек на правой. В тон к нему – сережки. Скромно и со вкусом. Не на бал, не на праздник, а всего лишь на вечерние карты. Ну-с, пора звать прислугу. Поиграю сегодня вволю.

3

Генерал Пассек был широкоплеч и массивен, русский Геркулес, 5 футов 8 дюймов росту[42]42
  Примерно 180 см.


[Закрыть], обладал пышными усами и всегда ходил слегка подшофе. В молодости поражал красотой, соболиными бровями и отличным умением скакать на лошади. К нынешним 60 годам чуть расплылся и подурнел, дряблые веки и обрюзгшие щеки превратили глаза в монгольские щелочки. В службу он ходил неусердно, с увлечением занимаясь только картами, лошадьми, молодой любовницей и побочным сыном. Но по-прежнему имел легкость в мыслях, острый язычок и оригинальные суждения по всем поводам. В ближний круг императрицы Пассек вошел в 1762 году во время переворота, вместе с братьями Орловыми сторожа Петра Федоровича в Ропше. И с тех пор пользовался полным ее доверием.

Точно так же относилась она к Черткову, ставшему при ней действительным тайным советником; человек неяркий, тихий, он сыграл одну из важных ролей при перевороте, охраняя ее величество при восшествии на престол. Говорил мало, но всегда по делу.

С ними с обоими, а еще, разумеется, с Платоном Зубовым, государыня обычно и составляла карточные партии.

В этот раз собрались по-семейному в Диванном зале. Слуги уже поставили на стол блюдо-кассу с фишками. Каждый взял по 120 штук и переложил их к себе в специальную коробочку.

Пассек вскрыл новую колоду, разделил на четыре доли и раздал участникам.

– У меня бостон! – объявил Чертков.

«Бостон» был валет бубен, по-американски считавшийся старшей картой. У кого бостон – сдает первым.

Сделали ставки по десять фишек, и Чертков принялся сдавать. Протянул снять налево сидевшему Зубову, а сдавал справа, начиная с Пассека, по две карты, и всего по 13. Вскрыл свою последнюю карту – это были пики, и они стали козырями.

Пассек доложил Екатерине, что играет в старшую масть.

Та, подумав, сказала:

– Пас.

Зубов тоже спасовал, и в игру вступил сам Чертков – против остальных. Взяв пять раз, с ходу выиграл кассу, получив с трех партнеров штрафные фишки.

– Фуй, – поморщилась самодержица, – вечно ему везет.

Тот ответил:

– В первый раз за сегодняшний день. Как с утра не заладилось, все потом валилось из рук. Началось с того, что разбил чашку с кофе и залил сорочку. Выехал в присутствие – у кареты сломалась ось. После заседания мы пошли пообедать в ресторацию – так гарсон, подавая блюда, подскользнулся, растянулся и рассыпал по полу наши порции. Ну не анекдот ли?

Карты сдавал Пассек.

– У меня тоже был трудный день, – отозвался Зубов. – Вице-адмирал Де Рибас так подробно рассказывал о строительстве порта в Хаджибее, что едва не сморил. А потом известие о войне на Кавказе! Даже не прилег на полчасика после обеда.

Пассек вскрыл опять пики.

– Я играю в червы, – сообщила царица.

– Принимается, – согласился Зубов.

Оба они стали парой, чтоб забрать кассу у обоих оставшихся. Самодержица взяла пять взяток, а Платон три. Но у них случился ренонс (то есть отсутствие нужной масти), и они снова проиграли.

– Говорят, Бецкий очень плох – неужели правда? – обратился Пассек к Екатерине.

– «Очень плох» – это мягко сказано. Не исключено, что уже и на небесах.

Все перекрестились. Пассек, вздохнув, заметил:

– Я Иван Иваныча недолюбливал за его правильность во всем. Человек не может быть столь безукоризнен.

– Вы преувеличиваете, Петр Богданович: будь он идеалом, не имел бы столько любовниц за свою жизнь, – возразил Чертков.

– Холостому не возбраняется.

– Отчего он никогда не женился? – живо полюбопытствовал Зубов.

Государыня пожала плечами:

– В молодости, не имея титула, будучи бастардом, не хотел на простой, а княгини да графини за него сами не пошли бы. А когда захотел на Алымовой, было слишком поздно.

– Это правда, что выращивал у себя в кабинете дождевых червей? – с хитрецой спросил Пассек.

– Нет, не дождевых, а совсем наоборот – шелковичных, – усмехнулась царица.

– И не в кабинете, а в отдельных покоях, – произнес Чертков. – Я бывал у него в дому, он мне сам показывал. Думал завести в России шелковую мануфактуру. А еще в другой комнате у него высиживались цыплята. Да, не смейтесь. Не под курицей, разумеется, а под светом ламп. Он переворачивал яйца каждые два часа. Говорил, что так делают в Голландии – производство курятины без наседок.

– Вот чудак!

Зубов хохотнул:

– Неужели высидел?

Самодержица подтвердила:

– Говорил, что да. Якобы из каждых десяти яиц получается не меньше семи цыплят.

– А по-моему, с курицей все же проще. Куры, что ль, в России перевелись? Может быть, в Голландии это и проблема, а у нас, слава Богу, хохлаток хватает.

В карты играли до десяти, с небольшим перерывом на чай и пирожные. По итогам кассу выиграли Пассек и Чертков и забрали у двух противников все их фишки. У разочарованной государыни опустились книзу кончики губ:

– Вы меня огорчили, господа. Впрочем, понимаю: это же игра. В следующий раз мы с Платоном Александровичем постараемся и разделаем вас под орех.

– Мы не сомневаемся, ваше величество, – добродушно оскалился Пассек.

Удалившись к себе в покои с Зубовым, получила от любовника нежный поцелуй и отправила на его половину. Помахав ладошкой: «Завтра, завтра, дружочек. Доживем до завтра…»

Может быть, не ехать? Что-то я устала сегодня. И жара, и дела как-то утомили. А потом этот проигрыш в карты. Не люблю проигрывать. Я должна быть первой, даже в мелочах. Я всегда была во всем первой. Правда, именуюсь Екатериной Второй, но тем выразительней calembour: «Екатерина Вторая во всем первая!» И поэтому тоже не смогла уступить престол Павлу. Добровольно уйти на вторые роли? Видеть, как сынок превращает Россию в Пруссию, и при этом ничего не смочь сделать? Нет, не потерплю. Я же не король Лир. И мои наследники смогут управлять только после моего ухода в мир иной.

Я не злая, просто честолюбивая.

Я не шла по трупам. Труп всего лишь один – Петра Федоровича. Но ведь я не убивала. И не отдавала приказа убить. Все произошло быстро и непреднамеренно. Стало быть, планида такая. Воля Господа. Или дьявола? Кто знает…

Нет, поехать к Бецкому надо. Несмотря на усталость. Попрощаться, если еще живой. Все-таки без него век Екатерины был бы не так ярок. Смольный институт один чего стоит! Бецкий предложил завести пансионат для девиц по примеру французского Сен-Сира. Ведь в России до меня женских учебных заведений не существовало. Бецкий написал план его устроения, обучения и устав. Принимались девочки с 5–6 лет и воспитывались до 18. Пригласил заведовать выпускницу Сен-Сира – Софью де Лафон. Ей тогда было около пятидесяти. А теперь почти 80! Но такая же шустрая и неутомимая…

 
Злые языки издевались:
Иван Иваныч Бецкий,
Воспитатель детский,
Чрез двенадцать лет
Выпустил в свет
Шестьдесят кур,
Набитых дур.
 

Это было смешно, но несправедливо: девушки знали четыре языка, грамотно говорили и писали по-русски, разбирались в литературе, географии и истории, хорошо музицировали, танцевали и пели, рисовали, шили и вязали, знали много кулинарных рецептов… Что еще нужно для приличной невесты? Я потом лучших выпускниц сделала фрейлинами ее императорского величества… Ту же Алымову…

А еще Бецкий возглавлял Академию художеств, принимал в нее мальчиков всех сословий, кроме крепостных, бедных содержал за свой счет, отправлял на практику в Италию…

Положительно, надо ехать. Духом соберусь и поеду. Тяжело, мучительно, но необходимо. Я не думаю, чтобы Бецкий был моим отцом, но ведь все равно не чужой, право слово…

Королева-Протасова оказалась уже наготове. Сообщила:

– Экипаж и кучер у заднего крыльца.

– Ты в плаще с капюшоном – это хорошо. Помоги мне переодеться. Сумерки сгустились – можно в путь.

В кабинете Екатерины за книжным шкафом был устроен потайной выход – по примеру такого же во дворце Петра Федоровича в Ораниенбауме. Тот спускался по винтовой лестнице, чтобы развлекаться со своей любовницей – Лизкой Воронцовой. А Екатерина знала об этом от наперсницы и подруги – Катьки Дашковой, урожденной Воронцовой, то есть родной сестры Лизки… Винтовая лестница сделана была и в Таврическом. Первой шла по ступенькам вниз Королева, и свеча у нее в руке нервно вздрагивала. С осторожностью ступала императрица – в полутьме боясь оступиться и свернуть себе шею. Но пойти обычным путем было невозможно: каждый выход ее величества, каждый посетитель, каждое деяние скрупулезно заносились в камер-фурьерский журнал. Это правило завел Петр I. К окончанию правления Екатерины всех журналов накопилось более ста толстенных томов…

Потайная дверца открывалась в сад. В черной листве деревьев сказочно высверкивала луна. Темно-голубым отливала поверхность пруда, тишина стояла звенящая, лишь похрустывал тертый кирпич под подошвами туфель. Около крыльца находилась коляска, запряженная одной лошадью, а на козлах сидел возница.

Королева помогла самодержице влезть на ступеньку. Та, кряхтя, уселась, отчего рессоры жалобно взвизгнули. Вслед забралась сама Протасова. Наклонившись, хлопнула ладошкой спину кучера – трогай, мол. Тот взмахнул поводьями, и коняга послушалась, стала перебирать копытами.

В полном безмолвии выехали из сада и свернули на Воскресенскую улицу[43]43
  Ныне Шпалерная.


[Закрыть], шедшую вдоль Невы. Здесь еще попадались редкие прохожие, но узнать двух дам в коляске, с лицами, закрытыми – у одной капюшоном, у другой – накидкой, вряд ли кто-то смог бы. Вскоре пересекли Литейный проспект и по набережной Фонтанки двинулись к Неве. Слева началась решетка Летнего сада. «Кстати, решетку эту отливали под присмотром Бецкого тоже, – вспомнила Екатерина. – И в гранит одевали набережные при нем… Неужели не успеем и застанем только хладное тело? Mais pour la conspiration[44]44
  Но для конспирации (фр.).


[Закрыть] я должна была выйти не раньше сумерек…»

Сразу после Летнего, переехав Лебяжью канавку, встали у парадного подъезда дома № 2 на Дворцовой (Почтовой) набережной. Это и был особняк Бецкого[45]45
  Ныне здесь Университет культуры и искусств.


[Закрыть].

Господи Иисусе! Кажется, приехали. Даже пальцы слегка дрожат. Лишь бы не почувствовала Протасова, подавая мне руку. Не возьму, сделаю вид, что хочу спуститься сама. Уф, сошла. Хорошо, что не подвернула ногу. У двери лакей. Новый, я его не знаю. Видимо, уже Де Рибасом нанят. Прежний-mo, у Бецкого, был забавный. Вероятно, помер. Ведь ему и тогда уже явно перевалило за 70. Королева чтпо-то лакею говорит, я надеюсь – не о том, кто на самом деле прибыл? Пропускает с поклоном. Вот и славно. А внутри запах медицинский. Видимо, анис. И эфир. Как в больнице. Лампы светят тускло. Будто понимают, что хозяин при смерти. Будто бы скорбят. Поднимаемся по ковру на центральной лестнице. Спальня, если не ошибаюсь, рядом с кабинетом. Там же библиотека, зал с картинами. Он любил полотна «малых голландцев», были очень ценные. Вот и выход в висячий сад. Мы здесь с ним гуляли – обсуждали проекты создания коммерческого училища для купеческих детей, средства давал Прокопий Демидов…

Им навстречу вышла Bibi – то есть Анастасия Де Рибас, дочка Бецкого (может быть, приемная, может быть, родная…). Невысокая полноватая дама с сединой; карие глаза и пушок на верхней губе. Где-то за пятьдесят, вышла замуж уже в зрелом возрасте, в 35. Тем не менее стала счастливой матерью – родила испанцу двух дочерей, Софочку и Катеньку (их крестила сама императрица). Но Алеша Бобринский Настю не любил, называл Дерибасшей и всегда старался, чтобы им командовал или Де Рибас, или Бецкий, а не она.

Настя вытерла припухшие веки маленьким платочком. Самодержица обняла ее:

– Как он, душенька?

– Вроде бы получше. Попросил бульону и почти полтарелки съел, не без аппетиту. Даже разрумянился. Лег и опять уснул.

– Это хороший признак.

– Дал бы Бог, дал бы Бог. Мне так тяжело будет без него – от одной мысли, что его больше нет на свете.

– Все мы смертны, лапушка.

– Но от этого на душе не легче.

Проводила приехавших в спальню. На широкой кровати под балдахином, утонув в подушках, уронив костлявые руки на тонкое (по причине лета) одеяло, возлежал больной. Был он худ и страшен. А оранжевое пламя свечи, что горела на прикроватном столике, делала его лицо еще безобразнее. Некогда полнокровный мужчина, величавый, как и все Трубецкие, в молодости – ловкий фехтовальщик и наездник, фаворит парижских и петербургских салонов, превратился в высохшего, сморщенного старикашку с лысым черепом. Зрелище это угнетало.

Вроде он услышал, что к нему зашли. Пальцы нервно вздрогнули, и глаза открылись. Впрочем, видеть ничего не могли: из-за полумрака, из-за слепоты. Завозившись в подушках, дребезжащим голоском произнес:

– Кто здесь, кто? Настя, дорогая?

Де Рибас взяла его за руку:

– Я, мой свет, дорогой Иван Иванович. Но не только. Удостоила нас своим визитом матушка-государыня…

Бецкий затрепетал и слегка приподнялся на локтях:

– Ката? Ты?!

Государыня приблизилась к ложу и взяла его за другую руку; кисть была холодная, невесомая.

– Здравствуй, генерал. Вот сказали, будто прихворнул. Я решила проведать.

Губы умирающего криво растянулись, и возникло некое подобие улыбки. А во рту оказалось только два больших желтых зуба.

– «Прихворнул» – это мягко сказано. Видишь: умираю.

– Э-э, да брось ты на себя наговаривать. Вон какой огурчик. Отлежишься – встанешь.

– Не-ет, уже не встать. И поэтому молил Господа нашего Иисуса Христа, чтобы ты приехала. Видишь, Он услышал мои молитвы. Значит; Бог со мной.

– Бог с тобой, Бог с тобой, дорогой Иван Иваныч.

– Кто еще приехал?

– Фрейлина Протасова. Ты, наверно, помнишь: мы с ней всюду вместе.

– Здравствуйте, Анюта.

– О, вы помните, как меня зовут! Добрый вечер, Иван Иванович.

– Не такой уж добрый, если разобраться… Ну да все равно я счастлив – снова свидеться… нет, в моем случае это не подходит… встретиться и поговорить напоследок…

Самодержица наигранно попеняла:

– Что же ты хоронишь себя раньше времени? Вон бульон покушал, говоришь вполне здраво. Нешто умирающие так себя ведут?

Бецкий хмыкнул:

– Я не знаю, как себя ведут: умираю впервые.

– Вот и шутишь к тому же. Положительно, еще поживешь, нас порадуешь.